Жанр: Электронное издание
moscsaga
...итературой о жизни и ты сидишь за чайным столом в окружении
не только своей семьи, но и всего сонмища лиц, формирующих внутренний мир
русского интеллигента, лиц, которые уже столько раз задавались тем же вопросом и
как бы отвечали на него фактом своего существования в некоем умозрительном
пространстве.
Даже на войне, среди смерти, среди постоянного и привычного
надругательства над плотью, этот вопрос кажется неуместным, потому что там
бушует страсть, гомерические чувства, разыгрывается действо, идет театр. "За
родину!" - вот бессмысленный смысл мгновенно уничтожаемых жизней, "За свободу!"
ну и так далее, вся эта музыка.
Музыка, Стасис! Только здесь нет музыки, на каторге, в лагерях, за тачкой,
в бараке, в баланде... Здесь уже все без обмана, просто распад белка, смерть
литературы, утрата всех героических и антигероических поз, простое шествие в
яму...
- Здесь тоже есть, имеет быть музыка! - вдруг с жаром перебил его Стасис,
но тут же, будто спохватившись, сразу замолчал.
Кирилл щелчком сбросил в печурку остатки докуренной почти до пальцев
цигарки:
- Я знаю, что ты имеешь в виду, медбрат. Веру? Христианские мифы? Я знаю,
что ты верующий, видел, как ты молишься. Не бойся, не настучу.
- Я не боюсь, Кирилл. И это не обман, Кирилл. - Стасис теперь повернулся
лицом к Кириллу и сидел ссутулившись, приподняв большие, будто навьюченные
мешком плечи и опустив переплетенные набухшими венами руки и длинное лошадиное
лицо.
- Ну, научи меня верить, Стасис! - с удивившей его самого страстью
попросил Кирилл. - Я знаю, что Маркс сдох, но откуда мне знать, что Бог жив,
когда все говорит об обратном? Ну, научи, медбрат?!
- Хочешь взять выпить? - спросил Стасис, кивком головы показывая на
заветную склянку с притертой крышкой.
- Не надо, - отказался Кирилл. - Со спиртом это легко, но только на
минуту. Я хочу всерьез... попытаться уверовать... Ну... ну расскажи мне о себе! Кто
ты?
Ветер, очевидно, оторвал от дерева сук и швырнул его на провода. Маленькая
лампочка погасла. Красноватый, дрожащий и слабый свет из печурки как нельзя
лучше подходил для ночных откровений.
Стасис Йонаскис происходил из балтийского племени куршей, что расселилось
на песчаных дюнах перед вечным накатом моря между Мемелем и Кенигсбергом. Отец
его в Первую войну потерял ногу и потому вынужден был оставить хутор и баркас и
найти себе другую работу, а именно сторожем при монастыре францисканцев. В
монастыре прошло все детство Стасиса. Он прислуживал на мессах, монахи учили его
читать и писать, а также географии, истории и биологии. Разумеется, читал понемецки
и по-латыни святые книги. Кроме того, занимался спортом. Пожалуйста? Дада,
конечно, спортом. В семнадцать лет он выступал за команду монастыря по
гребному спорту. Так что получилось вполне натурально быть монахом. Да,
постричься в монахи, спасибо. Не натурально, ты говоришь? Пожалуйста? Нет-нет, я
хотел быть слуга Бога, и я был счастливый. Изучал медицину. Вот именно, будучи
монахом, Стасис изучал медицину в фельдшерской школе. Это было уже в Литве, в
Паланге. Там, после катастрофы, он попал в облаву. На переписи сказал, что
фельдшер, но не сказал, что монах. Вот и все. Никто в Советской России не знает,
что он монах. Теперь только Кирилл знает, но он ему верит. Если узнают, что он
францисканец, тогда ему конец, потому что для них это, наверное, хуже, чем
троцкист. Между прочим, он очень счастлив, что его здесь называют "медбрат
Стасис", потому что это звучит почти как "брат Стасис", если не лучше.
- Ты сказал, что ты очень счастлив? Разве можно быть счастливым на Колыме?
- спросил Кирилл.
Медбрат Стасис был убежден, что можно. Медицинская помощь дает очень много
не только пациенту, но и. врачующему. Особенно если веришь в Бога и постоянно
молишься ему. Здесь, в лагерях, надо молиться не только время от времени с
чтением молитв, но каждый миг. Он, медбрат Стасис, научился вдыхать Бога, и это
всегда будет с ним, никто не сумеет это отобрать до конца земного плена. Вот
именно плена, Кирилл, но если потом ты хотел свобода, это твой воля, ты делай
это сам сейчас для свобода всех, прости мой русский язык. Этому, к сожалению,
нельзя научить, это не спорт и не медицина. Вера и жизнь - это одно, если ты это
постиг, значит, победил.
- Но все-таки ты меня научи хотя бы каким-нибудь молитвам, медбрат Стасис,
- вдруг, прослезившись и хныкая, как дитя, попросил Кирилл.
- Я, к сожалению, не знаю их по-русски, - сказал Стасис. Он не уговаривал
Кирилла перестать плакать, а, наоборот, смотрел на все усиливающиеся рыдания
морщинистого сурового лица с самой что ни на есть светлейшей радостью.
- Дай мне их по-латыни, я запомню, - умолял Кирилл.
Так началась их дружба, что совсем не означает, будто Кирилл немедленно
усвоил сокровенное умение медбрата "вдыхать Бога". Несколько месяцев они провели
вместе как фельдшер и санитар, потом колымские сквозняки разбросали их по разным
лагпунктам. Иногда их дорожки пересекались, и тогда они радостно бросались друг
к другу, обхлопывали друг друга по всем бокам, как бы желая удостовериться, что
кореш жив, говорили чаще всего о лагерной чепухе, о том, чем жив был полуживой
люд лютого царства, и только урывками шептали вместе латинские слова молитв.
Иногда они не виделись месяцами, но всегда, на протяжении всех этих лет, да и
дальше, на протяжении всей оставшейся жизни, в памяти Кирилла не тускнела та,
почти кромешная ночь в хавире инструментальщика, переделанной во временный
медпункт, когда он вдруг весь пролился детскими слезами.
В 1945 году вдруг несказанно подфартило: попал под надежную крышу
зверосовхоза "Путь Октября", в котором правил удивительный человек зоотехник
Львов. Совхоз этот напрямую подчинялся московскому могущественному ведомству
"Союзпушнина", поэтому местные бонзы УСВИТЛа на него только издали клацали
зубами: их власть туда не распространялась. Кто-то там вычислил, что пушной
зверь лучше размножается в колымских вольерах, чем где бы то ни было, и
зоотехнику Львову даны были большие полномочия и по развитию производства, и по
набору рабочей силы. Чудаковатый Львов вел себя так, как будто не понимал, что
живет в сердцевине гигантской каторги. Охотился, рыбачил, выпивал, слушал
пластинки с музыкой из оперетт. Это не мешало ему, как хорошему рабовладельцу,
приезжать в лагпункты для отбора рабочей силы. Отобрав, однако, он уже за свой
народ стоял и зеков никогда не унижал, напротив, с некоторыми даже здоровался за
руку, поддерживал почти приятельские отношения. Вот съездил в отпуск на
"материк" и привез живые приветы от жен Петру Румянцеву и Градову Кириллу. Ну и
зеки ему платили верностью, рвением в работе. Совхоз процветал. Работаем,
ребята, на фунты стерлингов, говорил зоотехник Львов, на тяжелую валюту! Тяжелее
золота!
Сегодня ночная смена двигалась от зоны к совхозу через нарастающую пургу
особенно споро, крепким шагом, что твоя блоковская дюжина. "Революционный
держите шаг, неугомонный не дремлет враг!" Причина такой спешки, однако, крылась
не только в рвении, но также и в том, что этой ночью ожидался приезд медбрата
Стасиса.
Пока шли, окончательно стемнело, впереди не видно было ни зги, однако стал
уже доноситься характерный шум зверосовхоза, никогда не прекращающийся лисий
лай. Сотни животных с драгоценными шкурами крутились в вольерах, вокруг
кормушек, выясняли свои отношения, требовали еды. Кормили их так, как не снилось
в лагерях и "придуркам". Государство знало, кого как кормить. Если бы у зеков
были такие же пушистые, красивые шкуры, нас бы тоже здорово кормили, а потом бы
забивали, обдирали и дубили, как мы забиваем, обдираем и дубим этих лис. Не знаю
только, жрала бы тут обслуга котлетки, как мы иногда жрем тут котлетки из
лисятины. Страшный концлагерь, вот что это такое, в моменты мрака думал Кирилл.
Фабрика смерти, капище первородного греха.
Он работал в дубильном цехе, где свежие шкурки подвергались первичной
обработке. Оттуда их отправляли в упаковочную и далее на "материк", на
мехкомбинат, где они уже превращались в элегантнейший товар. Временами ему
удавалось отвлечься от сути своего дела и смотреть на шкурки лишь как на сырье.
Счищал скобелем окровавленную мездру и даже умудрялся думать о чем-нибудь
другом, разговаривать с товарищами. Иной же раз эта суть вдруг пронзала его, и
он казался себе грязным блудливым губителем живого, Божьей твари, столь гибкой и
ловкой, с вертящимся хвостом, с искринками в меху, с лукавинкой в маленьких, все
мгновенно улавливающих таежных глазах. Однако ведь и тварь эта для поддержания
жизни должна убивать или, как вот здесь в своем концлагере, жрать убитое, и так
все и идет в тварйом мире, круговорот жестокости, выливающийся, в конечном
счете, в море человеческого террора. Где же исход?
Топали чунями, бахилами, валенками, а то и настоящими галошами, стряхивали
треухи, шарфухи, рукавицы в прихожей совхозоуправления, тут же вениками выметали
наружу снег. Ваня Ночкин ружжо поставил в угол, благо незаряженное, не
стрельнет. "Ну а что, медбрат сегодня пришедши?" - "Ну а как же, давай-давай,
ребята, топай все на прививку в красный уголок!" Дюжина потопала по дощатому
долгому коридору, все были тут друзья и надеялись, что среди них нет стукача. По
дороге в коридоре попался сменившийся Румянцев Петр, этот на ходу уже читал чтото
фундаментальное.
Шутливо пихнул локтем Градова Кирилла, шепнул: "Клерикалы вы, мракобесы!"
В полутемной комнате "вечно живой" тускло отсвечивал лысиной черного
камня. "Десять сокрушительных сталинских ударов" синими клиньями пересекали
пространство незабываемого "материка". Под картой медбрат Стасис быстро из
акушерского чемоданчика вынимал и расставлял на полочке свое хозяйство:
распятие, крошечный складень, триптих лагерного художника "Мадонна Литта",
мензурки разведенного вина и нарезанный мелкими кусочками американский "ватный"
хлеб для причастия. Ваня Ночкин с ружжом встал в углу: "Быстрее молитесь,
робята, а то нас всех тут на месте пришибут!"
Медбрат Стасис обернулся к дюжине зеков и поднял руки. "В день всех святых
помолимся, братья, нашему Господину Иезусу Христу!"
Он встал на колени, и вся дюжина быстро к нему присоединилась, и Ваня
Ночкин, зорко оглянувшись, последовал примеру старших.
Тихо запел медбрат Стасис свой собственный перевод из матери языков,
святой латыни:
Верим в единого Бога,
Отчи Всемогущего,
Небес и Земли Творца,
Всего видимого и невидимого.
Верим в нашего Господина, Иезуса Христа,
Сына Бога Единственного,
Навеки рожденного от Всемогущего,
Бог от Бога, Свет от Света...
Подвывала по углам пурга. Доносился неумолчный лисий лай.
АНТРАКТ IX. ПРЕССА
Скандинавское телеграфное бюро
Генерал Власов во время пропагандистского тура был арестован в Риге
гестапо за то, что слишком много говорил о России. По слухам, он помещен в
концлагерь.
"Нью-Йорк Тайме", 21 мая 1945 г.
Во время баррикадных боев в Праге на помощь партизанам пришел, явно желая
спасти свою шкуру, генерал Власов. Партизаны приняли помощь, однако никто,
похоже, не знает, что произошло с Власовым, когда 9 мая пришла Красная Армия.
29 мая 1945 г.
Как выясняется, Гитлер был против того, чтобы иностранные прогерманские
части носили немецкую форму. "Каждый бродяга лезет в немецкую униформу!.. Пусть
эти казаки носят свою форму!"
27 июня 1945 г.
Генерал Власов в руках Советов, сообщает корреспондент газеты в Москве.
Части власовской армии гитлеровцы использовали против партизан в Югославии
и против "маки" во Франции.
2 августа 1946 г.
Московское радио сообщило, что по приговору военной коллегии Верховного
суда генерал Власов и десять его офицеров были подвергнуты казни через
повешение.
"Ньюсуик", январь 1944 г.
Передают, что во время Тегеранской конференции Уинстон Черчилль от имени
Короля Георга VI вручил маршалу Сталину на церемонии в советском посольстве так
называемый "Меч Сталинграда", выкованный 83-летним кузнецом Томом Бизли. Глубоко
тронутый Сталин поцеловал меч, после чего передал его маршалу Ворошилову.
Ворошилов уронил королевский подарок.
"Обнова", Белград
Глава Русской освободительной армии генерал Власов сказал, что его
внешняя политика строится на основе "искренней, стойкой дружбы между
русским и германским народами.
Нашим главным врагом, - продолжал он, - была и сейчас является Англия, чьи
политические и экономические интересы всегда противоречили России. После войны в
России должна быть тоталитарная система".
"Нью-Йорк Тайме", 21 мая 1945 г.
Во время баррикадных боев в Праге на помощь партизанам пришел, явно желая
спасти свою шкуру, генерал Власов. Партизаны приняли помощь, однако никто,
похоже, не знает, что произошло с Власовым, когда 9 мая пришла Красная Армия.
29 мая 1945 г.
Как выясняется, Гитлер был против того, чтобы иностранные прогерманские
части носили немецкую форму. "Каждый бродяга лезет в немецкую униформу!.. Пусть
эти казаки носят свою форму!"
2 августа 1946 г.
Московское радио сообщило, что по приговору военной коллегии Верховного
суда генерал Власов и десять его офицеров были подвергнуты казни через
повешение.
"Нъюсуик", январь 1944 г.
Передают, что во время Тегеранской конференции Уинстон Черчилль от имени
Koроля Георга VI вручил маршалу Сталину на церемонии в советском посольстве так
называемый "Меч Сталинграда", выкованный 83-летним кузнецом Томом Бизе. Глубоко
тронутый Сталин поцеловал меч, после чего передал его маршалу Ворошилову.
Ворошилов уронил королевский подарок.
Аверелл Гарриман: "Вести переговоры с русскими - это все равно что дважды
покупать одну и ту же лошадь".
АНТРАКТ. ЛЕЙБ-ГВАРДИИ ГУСИ
В конце нашей второй книги, осенью 1945 года, мы видим профессора Бориса
Никитича Градова на берегу озера Бездонка. В закатный час. В одиночестве. Любой
час сейчас для меня закатный, думал он. Война окончилась. Мне семьдесят лет.
Семья разрушена. Все вдохновения - фальшь. Даже медицина. Закатный час. Жизнь
может оборваться в любой момент. Как, впрочем, и у любого Homo sapiens, как
старого, так и молодого. Каждый день, в принципе, напоминает тот танковый бой в
подсолнухах, после которого мы встретились с Никитушкой. Как верно он тогда
говорил об интоксикации войны, об опьянении, которое только и дает возможность
идти в бой, то ecть жить, не думая о смерти. Сейчас мой хмель уже испарился до
конца, и эти отблески заката на зеркальной воде не вдохновляют больше ни на миг,
ни на долю мига, если только не...
Если только не появляются гуси. Они появляются. Девятка могучих птиц,
нагулявших силу на заполярных болотах, направляется по вечному маршруту к дельте
Нила. Озеро Бездонка, оказывается, одна из посадочных площадок на их пути. Клин
снижается, вожак старается посадить всю команду разом, в одно касание. "Делай,
как я! Делай, как я! Делай, как я!" - кричит он. На мгновение эскадрилья как бы
зависает! и затем приводняется. Высший пилотаж!
Старый профессор вдруг преисполняется восторгом от причастности к гусиному
триумфу, ко всей этой странной феерии, что разыгрывается на планете Земля. Может
быть, некогда и некая часть моей сути была перелетной тварью? Кто знает, через
какие трансформации проходят наши сути за пределами суеты? Что помешает нам
вообразить эту девятку отрядом павловских гвардейцев, приученных к гусиному шагу
под свист русско-прусских флейт и бой Преображенского барабана? Что помешает нам
представить, как они стаскивали сапоги, чтобы перейти с гулкого гусиного шага на
бесшумный кошачий по коридорам Инженерного замка? Ради свободы, ради избавления
родины от тирана, во имя либеральной истории - тихий перепрыг к грязному,
мокрому делу... И все вокруг корчится от греха, и все вокруг задыхается от любви.
Старому профессору кажется, что кто-то вместе с ним проходит через те же
мысли, сидя на берегу холодной и темной воды, кто-то маленький и бесконечно
любимый. Он поворачивается и идет по тропе в сторону дома.
Василий Аксенов
МОСКОВСКАЯ САГА
(КНИГА ТРЕТЬЯ)
ТЮРЬМА И МИР
OCR Leo's Library, spellcheck Vadim
...Мы восходили подбором,
У бога под самым боком.
Однажды я шел Арбатом,
Бог ехал в пяти машинах...
Борис Слуцкий
Выделявшийся среди поэтов зрелой советской поры своим талантом, автор
приведенных в эпиграфе строк все-таки не достиг ясности Хлебникова, а потому
этот, как и предыдущий наш эпиграф Л.Н.Толстого, нуждается в некотором
пояснении.
Называя Сталина "богом", Борис Слуцкий, естественно, как человек,
воспитанный на идеалах коллективизма, материализма, интернационализма и прочей
коммуналки, употребляет это слово в сугубо негативном смысле. Уж, конечно, не
Бога, Творца Всего Сущего, имеет он в виду, а некое идолище, узурпатора светлых
идей революции, тиранище, надругавшееся над вдохновениями молодых ифлийцев,
установившее свой культ над поруганной народной демократией. Потому и снабжает
он своего "бога" ошеломляющим, с точки зрения материалиста, парадоксом - едет
одновременно в пяти машинах! Перед нами морозящая кожу картина: ночь, Арбат,
размножившееся на пять машин идолище едет в своем неизвестном направлении.
Отнюдь не мчится. Кажется, не любил быстрой езды. Как с человека нерусского, с
него и взятки гладки.
В шестидесятые годы в гараже "Мосфильма" стояла одна из этих пяти машин,
может быть, самая главная, где основная часть идолища передвигалась, его тело.
Это был сделанный по заказу бронированный "паккард" с толстенными стеклами. Даже
с очень мощным мотором такую глыбу трудно было вообразить мчащейся. Неспешное,
ровное, наводящее немыслимый ужас движение. Впереди и сзади катят ещё четыре
черных чудища. Все вместе - одно целое, "бог" коммунистов. Писатель иной раз
может испытать соблазн и, сопоставив два противоположных чувства - страх и
отвагу, сказать, что это явления одного порядка. Страх, однако, более понятен,
он ближе к биологии, к естеству, в принципе он сродни рефлексу: отвага сложнее.
Так, во всяком случае, нам представляется к моменту начала нашего третьего тома,
к концу сороковых годов, когда страна, ещё недавно показавшая чудеса отваги,
была скована ошеломляющим страхом сталинской пятимашинности.
В Нагаевскую бухту входил теплоход "Феликс Дзержинский"; весьма гордая
птица морей, подлинный, можно сказать, "буревестник революции". Таких профилей,
пожалуй, не припомнит Охотское море с его невольничьими кораблями, кургузыми
посудинами вроде полуразвалившейся "Джурмы". "Феликс" появился в здешних широтах
после войны, чтобы возглавить флотилию Дальстроя. Среди вольноотпущенников
ходили на счет заграничного гиганта разные слухи. Болтали даже, что принадлежало
судно самому Гитлеру и что в тридцать девятом злополучный фюрер подарил его
нашему вождю для укрепления социалистических связей. Подарить-то подарил, а
потом пожадничал и отобрал назад, а заодно и чуть Москву не захапал. История
его, конечно, наказала за коварство, и теперь кораблик снова наш, закреплен
навеки гордым именем "рыцаря революции". По этой байке выходило, что чуть ли не
вся Великая Отечественная разгорелась из-за этой посудины, однако чего только не
намелют бывшие зеки, сгрудившись вьюжной ночью в бараке и наглотавшись чифиря.
Ну и, конечно же, непременно пристегнут к любой подобной истории своего любимого
героя по кличке Полтора-Ивана.
Полтора-Ивана был могучий и прекрасный, как статуя, юный, но в то же время
очень зрелый, звероподобный зек. Сроку у него было в общей сложности 485 лет
плюс четыре смертных приговора, отмененных в последний момент самим великим
Сталиным. Именно Полтора-Ивану, а не какому-нибудь адмиралу вождь поручил
провести "Феликса" с живым товаром на Колыму. Как так - зеку поручил командовать
этапом? Вот именно зеку, но не какому-нибудь охламону, как мы с тобой, а самому
Полтора-Ивану! Секрет в том, что у "Феликса" в трюмах сидели тогда 1115 бывших
Героев Советского Союза, то есть неспокойный народ. Довезешь гадов до Колымы,
сказал Сталин Полтора-Ивану, сам станешь героем, впишешь свое имя золотом в
анналы... Куда? В анналы, жопа, в анналы! Не довезешь, расстреляю лично или поручу
Лаврентию Павловичу Берии.
Ваше задание, товарищ Сталин, будет выполнено, сказал Полтора-Ивана и
полетел с Покрышкиным на Дальний Восток. Что же получилось? Вместо Нагаева
"Феликс" причалил в американском порту, санитарном Франциско. Там уже их
встречал президент Генрих Трумен. Всем героям вернули их звания и дали по
миллиону. Теперь они хорошо живут в Америке: сыты, обуты, одеты. А Полтора-Ивану
Генрих Трумен десять миллионов отвалил за предательство СССР и дачу в Аргентине.
Нет, сказал тут Полтора-Ивана, я не родину предавал, а спасал товарищей по
оружию, мне ваших денег не надо, гражданин Трумен. И повел "Феликса" обратно к
родным берегам. Пока он плыл, обо всем доложили Сталину. Сталин беспрекословно
восхитился: вот такие люди нам нужны, а не такая гниль, как вы, Вячеслав
Михайлович Молотов!
На Дальний Восток был послан полк МГБ для расстрела героя нашего романа.
Кинооператор заснял фильм о конце Полтора-Ивана, который показывали всему
Политбюро вместе и по отдельности. На самом деле расстрелян был, конечно,
двойник, а Полтора-Ивана со Сталиным съели при встрече жареного барана и выпили
самовар спирту, после чего Полтора-Ивана в форме полковника МГБ отправился на
Дальстрой и затерялся на время в одном из дальних лагерей.
Такие байки иногда доходили и до капитана "Феликса", но он подобного рода
фольклором не интересовался. Вообще не совсем было понятно, чем интересовался
этот человек. Стоя на капитанском мостике своего корабля, бывшего атлантического
кабелеукладчика, взятого нацистами у голландской компании, а потом оказавшегося
в Союзе в качестве трофея, капитан без интереса, но внимательно озирал крутые
скалы Колымы, без проволочек уходящие ко дну бухты Нагаево, что приплясывала
сейчас под северо-восточным ветром всеми своими волнишками одномоментно, словно
толпа пытающихся согреться зеков. Сочетание резких, глубинных красок,
багряность, скажем, некоторых склонов, свинцовость, к примеру, проходящих туч
вкупе с прозрачностью страшных далей, капитана не интересовало, но к
метеорологии, естественно, он относился внимательно. Вовремя пришли, думал он,
хорошо бы вовремя и уйти. С этой бухтой в прошлом случалось, что и в одну ночь
схватывалась льдом.
Негромким голосом отдавая приказы в машинное отделение, ловко швартуя
махину к причалам "шакальего края", как он всегда в уме называл Колыму, капитан
старался не думать о грузе, или, как этот груз назывался в бесчисленных
сопроводительных бумагах, о контингенте. Всю войну капитан водил сухогрузы через
Тихий в Сиэтл за ленд-лизовским добром, очень был доволен своей участью и
японских подлодок не боялся. Совсем другим тогда был человеком наш совсем не
старый капитан. Тогда его как раз все интересовало в заокеанской союзнической
стране. Общий язык с янки он находил без труда, потому что неплохо его знал, то
есть бегло "спикал" по-английски. Совершенно восхитительное тогда было морское
осмысленное существование. "Эх, если бы..." - нередко думал он теперь в
одиночестве своей каюты, однако тут же на этом "бы", на камешке столь
безнадежного теперь сослагательного наклонения, спотыкался и мысль свою не
продолжал. В конце концов чем занимался, тем и занимаюсь - кораблевождением.
Совсем не мое дело, что там грузят в Ванине в мои трюмы, бульдозеры или живую
силу. Есть другие люди, которым вменяется в обязанность заниматься этой живой
силой, пусть их и называют зековозами, а не меня, капитана данной плавединицы
двадцати трех тысяч тонн водоизмещением. Совсем не обязательно мне вникать в
какой-то другой, ненавигационный смысл этих рейсов, да они меня, эти смыслы, и
ни хрена не интересуют. Единственно, что на самом деле интересовало капитана,
был легковой "студебеккер", который всегда сопровождал его в специально
выделенном отсеке трюма. Машину эту он купил недавно в Сиэтле в последний год
войны, и теперь во время стоянок, как в Ванине, так и в Нагаеве, её лебедкой
опускали на причал, и капитан садился за руль. Ездить ни в том, ни в другом
порту капитану было некуда, но он все-таки ездил, как бы утверждая свое лицо
международного мореплавателя, а не презренного зековоза. Он любил свой "студ"
больше родной жены, которая, похоже, и думать о нем забыла, проживая среди
большого количества флотских во Владике. Впрочем, и с машиной, похоже, назревала
порядочная гадость: не раз уже на парткоме поднимался вопрос о том, что капитан
злоупотребляет служебным положением, выделяется, увлекается иностранщиной. В
нынешнем 1949 году такая штука, как американская легковушка в личном
пользовании, может до нехорошего довести. Короче говоря, опытный мореход,
капитан зековоза "Феликс Дзержинский", пребывал в хронически удрученном
состоянии духа, что стало уже восприниматься окружающими как черта характера.
Это не помешало ему, впрочем, проявлять исключительные профессиональные качества
и, в частности, провести очередную швартовку к нагаевской стенке без сучка и
задоринки.
Швартовы были закреплены, и трапы спущены, один с верхней палубы - для
экипажа, другой из люка чуть повыше ватерлинии - для контингента. Вокруг этого
второго уже стояли чины вохры и цепь сопровождения с винтарями и собаками. За
цепью толклась бригада вольнонаемных из обслуживания санпропускника, и среди них
кладовщик Кирилл Борисович Градов, 1903 года рождения, отбывший свой срок от
звонка до звонка и ещё полгода "до особого распоряжения" и теперь поселившийся в
Магадане, имея пятилетнее поражение в гражданских правах. Работенку эту в
кладовых санпропускника добыл Кириллу кто-то из зверо-совхозовских "братанов".
После всех колымских приключений работенка казалась ему синекурой. Зарплаты
вполне хватало на хлеб и табак, удалось даже выкроить рубли на черное пальто,
перешитое из второго срока флотской шинели, а самое главное состояло в том, что
кладовщику полагалось в одном из бараков нечто такое, о че
...Закладка в соц.сетях
