Жанр: Электронное издание
moscsaga
...тели, однако и художники не хотели отставать.
До Сандро Певзнера очередь дошла не сразу. Держиморды, очевидно,
спотыкались о его грузинское имя, вместе с которым автоматически проглатывалась
и еврейская фамилия. Дружбу народов СССР надо было все-таки всячески опекать,
вот, очевидно, благодаря этому постулату Сандро и смог некоторое время, как Нина
злобно шутила, придуриваться под чучмека.
Вдруг однажды секретарь МОСХа, некий червеобразный искусствовед Камянов, с
трибуны нашел его взглядом в переполненном и потном от страха зале и заявил, что
пришла пора серьезно поставить вопрос о последышах декадентских групп "Бубновый
валет" и "Ослиный хвост" и, в частности, о художнике Александре Соломоновиче
Певзнере. Что он несет советскому человеку на своих полотнах? Перепевы ущербной,
безродной, космополитической поэтики Шагала, Экстер, Лисицкого, Натана Альтмана?
Советскому человеку, русскому народу с его высочайшими реалистическими
традициями такие учителя не нужны.
Попросили высказаться. Бледный Сандро начал заикаться с трибуны, но
постепенно окреп и высказался так, что хуже и не придумаешь. Во-первых, он не
понимает, чем живописная эстетика "Бубнового валета" противоречит патриотизму.
Во-вторых, "Валет" и "Хвост" нельзя смешивать друг с другом, они находились в
непримиримой вражде. В-третьих, обе эти группы состояли из ярких
индивидуальностей и о каждом художнике хорошо бы говорить отдельно. В-четвертых,
вот товарищ Камянов набрал тут для пущего страха одних еврейских фамилий
космополитов-декадентов... - в этом месте Камянов в гневе ударил кулаком по столу
президиума и обжег оратора уже не червеобразным, а змеиноподобным взглядом, - но
почему-то, продолжил Сандро, не привел ни одной русской фамилии, таких, скажем,
мастеров, как Наталья Гончарова, Михаил Ларионов, Василий Кандинский...
Тут присутствующий из ЦК некто Гильичев - глиняная глыба лба, влажные
присоски губ и ноздрей - с мрачным вопросом повернулся к Камянову. Тот что-то
быстро ему нашептал про упомянутых. Гильичев тогда прервал художника Певзнера,
пытающегося сбить с толку присутствующих разглагольствованиями о какой-то
"переплавке" традиций революционного, видите ли, авангарда, и поинтересовался,
как это так получается, что советский художник, член творческой организации,
оказывается столь осведомленным в так называемом творчестве эмигрантского
отребья, белогвардейцев от искусства? Нет ли тут какой-то уловки во всех этих
разглагольствованиях о творческой "переплавке"? Не пытаются ли тут нам подмешать
в нашу сталь буржуазной коросты?
Сандро сошел с трибуны, и тут сразу полезли разоблачители. Немедленно
отмежевалось несколько старых товарищей. Кто-то предлагал тут же разоблачить миф
о талантливости Сандро Певзнера. Какой-то дремучий и всегда полупьяный ваятель
даже заорал, что надо раскрыть у Певзнера скобки, после чего Сандро уже возопил,
забыв о всех околичностях: "Какие скобки тебе нужны, идиотина? Со своей дурацкой
башки сними скобки!"
Пьяный захохотал, начал передразнивать грузинский акцент, однако его никто
не поддержал: все знали, что в Москве ещё кое-кто говорит с грузинским акцентом.
Воцарилось молчание, и в этом, совсем уже зассанном страхом молчании Сандро
Певзнер гордо покинул помещение. Так он, во всяком случае, потом рассказывал
Нине, с резким отмахом ладонью вбок и вверх: "И я пакынул памэщэние!" На самом
деле еле-еле до дверей добрался и по коридору бежал в панике, скорей-скорей на
свежий воздух. Друг-коньяк спасал его до утра в ожидании ареста, однако ареста
не последовало. Из ведущих "космополитов" тогда почти никто не был арестован: то
ли у партии руки ещё не дошли до их мошонок, то ли "солили" впрок для более
важных событий. Страх, однако, всех терзал животный, во всех трех смыслах этого
слова: во-первых, нечеловеческий, во-вторых, непосредственно за "живот", то есть
за жизнь, а не за какую-нибудь опалу, в-третьих, такой страх, что вызывает
унизительнейшую перистальтику в животе, когда в самый драматический момент в
вашем подполье с глухой, но явственной угрозой, будто последние силы
сопротивления, начинают перемещаться газы. И не удивительно: ведь за каждой
строчкой партийной критики стоял чекист, мучитель, палач, охранник в вечной
лагерной стыни.
Страх подвязал все либеральные языки в Москве. Люди Нининого круга уже не
обменивались даже шуточками, в которых можно было хотя бы мимолетно заподозрить
какой-нибудь идеологический сарказм. Даже и ироническая мимика была не в ходу.
Попробуй хмыкнуть в ответ на какую-нибудь речь всесоюзного хряка Анатолия
Софронова. Немедленно полетит на тебя соответствующая рапортичка "туда, куда
надо". Остались только взгляды, которыми ещё обменивались при полной
неподвижности лицевых мышц. По этим взглядам, к которым вроде нельзя было
придраться, либералы научились определять, кто ещё держится, в том смысле, что
ещё принадлежит к их кругу. Опущенные глаза немедленно говорили: на меня больше
не рассчитывайте, вскоре появится гнусная статья, или мерзкий стук, или
подлейшая "патриотическая" повесть за моей подписью.
Жизнь тем не менее шла, и на неё надо было зарабатывать деньги. Сандро
оказался в полной блокаде: о выставках и об официальной приемке картин не могло
быть и речи. Он радовался, если доставалась хоть небольшая халтура - оформить
стенгазету в подмосковном совхозе или через вторые-третьи руки получить заказ на
макет почтовой марки, посвященной героической советской артиллерии. Основной
доход в семью шел от Нины, которая приспособилась переводить "верстами" с
подстрочников стихи лучезарных акынов Кавказа и Средней Азии, этих чудовищных
порождений социализма, творящих новую культуру, "национальную по форме,
социалистическую по содержанию". Республики платили поэтессе Градовой довольно
щедрый гонорар, а одна, хоть и завалященькая, дала ей даже титул заслуженного
деятеля своей культуры.
Эти так называемые переводы с языка, ни единого слова которого ты не
знаешь, были главным подспорьем поэтов. Даже и загнанная ещё Ждановым Ахматова,
и полностью замолчавший и укрывшийся в переделкинских кустах Пастернак
занимались этим делом. Забыть обо всем, думала иногда Нина, жить, как Борис
Леонидович. Он ведь, кажется, ничуть не тужит. Свое пишет "в стол", неплохо
зарабатывает переводами, говорят, даже влюбился в шестьдесят лет, живет так, как
будто не очень-то замечает, что происходит вокруг: "Какое, милые, у нас
тысячелетье на дворе?" Отчего же меня-то всю колотит? Почему я не могу
оторваться от этих гнусных статей, "раскрывающих скобки", почему я хожу на эти
кошмарные собрания и запоминаю, кто что сказал, как будто когда-нибудь можно
будет спросить с грязных ртов?
За ужином она сильно и зло хлопнула ладонью по "Правде", смяла папиросу,
расхохоталась:
- Ну, я вам скажу, тут, оказывается, есть, что почитать сегодня, сеньоры и
сеньориты!
Все с удивлением посмотрели на нее.
- Перестань, - тихо сказал Сандро: ему не хотелось, чтобы она начала
читать дубовые правдистские словеса на разные голоса, как это часто случалось
наедине с ним. Совершенно не обязательно нарушать таким образом мирную семейную
трапезу, да к тому же и присутствующую молодежь заражать опасным сарказмом.
- Что ты там такого выискала, тетка Нинка? - снисходительно спросил Борис
IV. Сам он в этой газете просматривал только последнюю колонку, где иногда
печаталась кое-какая спортивная информация.
- Сегодняшний текст достоин всеобщего внимания, - продолжала ерничать
Нина. - Вот слушайте, какие даже и в наше время случаются стилистические чудеса!
Статья называлась "Порочная книга". Автор, товарищ В.Панков, со сдержанным
гневом и с легкой партийной издевкой рассказывал о том, как некий вологодский
сочинитель Г.Яффе взялся за перо, чтобы написать книгу "Колхозница с Шлейбухты"
в серии "Портреты новаторов наших дней". Своей героиней он избрал лауреата
Сталинской премии свинарку Люськову Александру Евграфовну.
Описывая эту знатную колхозницу, Г.Яффе говорит, что она как бы "выступает
от лица природы", зная все мельчайшие свойства свинюшек, кур и петушков,
анализируя все хрюканья и писки, при помощи которых она может даже предсказывать
погоду. Именно глубокое понимание природы позволяет Люськовой перестраивать
живые организмы. Так, по Яффе, вера в прогнозы пети-петушка приводит к серьезным
практическим и научным выводам... Этот сочинитель явно не без скабрезной цели
называет новатора "фермершей", "опекуншей", "усердной попечительницей"; что это
за термины, откуда?.. Он опошляет народный язык, употребляя надуманные
пословицы, вроде "не люблю назад пятками ходить".
"...Яффе грубо искажает деятельность депутата, говоря, что Люськова только и
делает, что борется против несправедливостей. В превратном виде представлены
жизнь советской деревни и достижения новаторов... Есть и такие, пишет он, которые
пришли к совершенно фантастическим (?) результатам. К счастью, эти достижения
выражены живыми занумерованными поросятами. Иначе рассказ о них несомненно (?)
показался бы новеллой барона Мюнхаузена...
...А как вам понравятся, читатель, вот такие перлы. "Свиньи нередко рождают
таких существ, которые, едва взглянув на белый свет, словно сразу решают: "Э,
жить не стоит!" Вот к какой глупости приводит литературщина!
А разве не видна оскорбительная ухмылка в таких, например, фразах, как:
"Все наше садоводство надо до корня "промичурить"... Непонятно, почему редактор
Вологодского издательства К.Гуляев беспечно пустил гулять по свету такое
издевательство над обобщением опыта передовых людей страны... Книги о передовиках
сталинских пятилеток должны воспевать вдохновенный труд строителей коммунизма..."
Кончая читать, Нина уже захлебывалась от смеха.
- Ну, каково?! - вопрошала она присутствующих. - Каков Яффе, ну не Гоголь
ли? Каков Панков, ну не Белинский ли? Да ведь это же, товарищи, не что иное, как
новое письмо Белинского Гоголю! Думаю, не ошибусь: перед нами один из основных
текстов русской культуры!
Она наслаждалась своей сатирической находкой: новое "письмо Белинского
Гоголю", снова и снова оглядывала окружающих, понимают ли они смысл шутки. Мама
сдержанно, очень сдержанно улыбалась. Отец улыбался живее, однако вроде бы
слегка покачивал головою, как бы говоря "язык твой - враг твой". Ёлка прыснула:
они как раз проходили "письмо Б. - Г.", и не исключено, что оно ей что-то другое
напомнило, совсем не связанное с мамиными эскападами. Борис IV улыбчиво жевал
кусок кулебяки: секретная служба приучила его не шутить по адресу государства, а
газета как-никак "острейшее оружие партии". Няня кивала с неадекватной
сокрушенностью. Сандро, просияв было от "находки", тоже благоразумно смолчал.
Короче говоря, народ безмолвствовал. А вот возьму завтра и повторю этот номер на
секции переводчиков, подумала Нина, зная прекрасно, что никогда этого не
сделает: не сумасшедшая же ж!
Молчание прервала Агаша.
- А зачем же так без конца дымить, как печка? - строго сказала она Нине и
потянулась за её папиросой. Не дотянувшись, тут же повернулась к Ёлке: - А ты
чего же так все глотаешь, не жуя, как чайка? Вот учись у Бабочки, как он жует
хорошо, будто тигр.
Вот тут уж все наконец замечательно расхохотались и обстановка
разрядилась.
- А у меня, между прочим, для вас сюрприз, ваши величества, - обратился
Борис IV к деду и бабке. - Надеюсь, вы, Борис Третий, августейший повелитель, не
грохнетесь со стула, узнав, что ваш нерадивый отпрыск в конце концов решил
поступить в медицинский институт?
Он не зря так пошутил насчет стула. Семидесятичетырехлетний хирург давно
уже не испытывал такого сильного счастья. Уши не изменяют мне? Глаза не изменяют
мне? Руки не изменяют мне? Борис Никитич кружил вокруг внука, обнимая его за
могучие плечи, заглядывал в стальные глаза:
- Неужели передо мной сидит продолжатель династии русских врачей Градовых?
Бабочка, родной, ты будешь, я уверен, очень хорошим врачом! После всего того,
что тебе довелось пережить, ты будешь великолепным врачевателем и клиницистом!
Вечер завершился, как в добрые старые времена, Шопеном. Мэри Вахтанговна
импровизировала на тему Второго концерта фа минор; получалось сегодня мажорно!
Верный её рыцарь, никогда за всю жизнь не изменивший ей ни с одной женщиной (в
отличие от нее, грешной, изменившей ему однажды во время короткого грузинского
ренессанса), стоял, как и встарь, облокотясь на рояль, и кивал с глубоким
пониманием. Он знал, что это не только в честь Бобки-Бабочки, но и в его честь,
в знак благодарности за проявленное мужество. Как раз сегодня утром Борис
Никитич отверг предложение партбюро Академии, выдвинувшего его на пост вицепрезидента.
Сослался, правда, на возраст и состояние здоровья, но все прекрасно
поняли, что совесть русского врача не позволяет ему занять место изгнанного
"безродного космополита", академика Лурье.
После концерта Борис, который решил остаться на ночь со стариками, пошел
проводить до трамвая тетку, кузину и "нашего-то-ли-мужа-то-ли-не-знаю-кого"
Сандро Певзнера. По дороге в темной аллее все четверо непрерывно курили. Автор
не оговорился, уважаемый читатель, знакомый с пуританскими в отношении юных
школьниц нравами конца 40-х и 50-х годов: Ёлке тоже иногда, разумеется не в
присутствии деда с бабкой, разрешалось подымить, что всякий раз приводило её в
состояние тихой экзальтации.
- Что же тебя вдруг подвигнуло на благородную стезю, Борис? - спросила
Нина.
Племянник пожал плечами:
- А что прикажешь делать? Конечно, я думал о МГИМО или о МАИ, но там эти
представители... ну, вы понимаете, о ком я говорю... дали мне ясно понять, что
шансов нет никаких. Расскажи кому-нибудь, не поверят. Сын дважды героя, маршала
Советского Союза, и сам почти герой... ты знаешь, меня ведь представляли на героя,
но потом заменили на Красное Знамя... И вот у меня нет доступа в престижные вузы.
Туфта какая-то. Дядя, видите ли, из "врагов", а самое главное, мамаша в США,
замужем за империалистом-янки. Это перевешивает. Сиди, не вертухайся. Что же мне
делать? Высшее образование надо получать? Единственный вариант - к деду под
крыло. Он, кстати, обещал, что, может быть, ещё в этом году как фронтовику
задним числом оформят вступительные экзамены. Почему бы не стать врачом, в конце
концов? Все-таки, действительно, династия, традиции. Буду гонять машину за
спортобщество "Медик"...
Он ещё что-то говорил, пожимал плечами, усмехался, бросал сигарету и
закуривал новую, когда Нина вдруг плотно взяла его под руку, слегка как бы
повисла и заглянула в глаза.
- Скажи, Боря... ты скучаешь по ней... тебе хотелось бы её увидеть?..
Зачем я это делаю, подумала она. Писательское любопытство на грани
жестокости, ей-ей...
Несколько шагов Борис ещё прошел с теткой под руку, однако она уже
чувствовала, как враждебно каменела эта конечность. Вырвал руку, прошел чуть
вперед, вдруг обернулся с горящим и прекрасным юношеским лицом.
- Вы... вы... - Он явно, будто утопающий, искал за что бы уцепиться, наконец
вроде бы что-то нашел, усмехнулся надменно: - Вы, ребята, надеюсь, понимаете,
что, если бы я захотел её увидеть, я бы это сделал просто вот так! - И он
щелкнул пальцами у себя над правым ухом. Какой-то странный жест, мелькнуло у
Нины. Ах да, Польша!
- Что ты имеешь в виду, Борька? - ужаснулась Ёлочка. - Через границу, что
ли?..
Он пожал плечами:
- А почему бы нет?
Девочка всплеснула белыми в темноте ладошками:
- Но ведь это же невозможно! Борька! Через советскую границу? Что ты
говоришь?!
Довольный, что его вспышка и промельк детского отчаяния вроде бы прошли
незамеченными, Борис IV усмехнулся:
- Ничего особенного. В принципе, ничего нет легче, чем это... Вы уж
простите, Нина, Ёлка, Сандро, но вы, похоже, не совсем понимаете, что я за
человек и чем мне приходилось заниматься во время войны и три года после.
В этот момент они остановились под уличным фонарем и образовали маленький
кружок. Борис смотрел на Нину с непонятной улыбкой. Ой, какой у меня брат,
подумала Ёлка с восхищением. Кажется, я понимаю, чем он занимался во время войны
и три года после, подумал Сандро. Такие убийцы (он решительно перечеркнул жуткое
слово и заменил его "головорезами", как будто оно было хоть чем-то лучше)... в
общем, таких ребят он видел: они прилетали иногда из тыла противника для какихто
инструкций в штабе фронта.
Нину вдруг пронзило: да ведь он же просто ребенок, потерявший мамочку,
давно уже, ещё с той ночи 1937 года, с той ночи она уже к нему никогда не
возвращалась; это ведь просто сиротка, бабушкин Бабочка. Она бросилась к нему на
шею, повисла, зашептала в ухо:
- Умоляю тебя, Борька, родной, никогда никому, даже нам, не говори больше
об этом! Неужели ты не понимаешь, с чем шутишь? Ради всего святого, ради всего
нашего, градовского, перестань даже думать о переходе границы!
Он был поражен. Что за горячие мольбы? Значит, она все это восприняла
всерьез, значит, тетка Нинка до сих пор не понимает шуток мужчин моего типа?
- Спокойно, спокойно, тетушка Нинушка... Легче, легче, мальчик просто
пошутил. - Он погладил её по спине и вдруг почувствовал нечто совершенно
неподобающее племяннику по отношению к сорокадвухлетней тете. Быстро
отстранился. Фрейдизм проклятый, подумал он. Проклятущая мерзопакостнейшая
фрейдуха. Закурил спасительную сигарету. - К тому же должен добавить, дорогие
товарищи, у меня нет ни малейшего желания увидеть мою матушку. Пусть она там...
Подошел восемнадцатый трамвай, две больших коробки электрического света.
Выпрыгнули два хулигана в восьмиклинках с подрезанными козырьками: укоренившийся
ещё с конца тридцатых тип под названием Костя-капитан. Семейство художника
Певзнера погрузилось. "Кондуктор-Варя-в-синеньком-берете" дернула за веревочку,
звоночек пробренчал. Коробки света двинулись в темноту, три милых башки - во
второй. Мирный быт трамвайного кольца в поселке Серебряный Бор.
Борис притушил каблуком сигарету и тут же начал новую. Хулиганы стояли у
закрытого киоска и смотрели в его сторону. Может, хотят потолковать пацаны?
Хорошо бы сейчас с этими двумя поговорить. Одному - левой по печени, другому -
правой в зубы. Отлетит прямо вон к тому забору. Говна не собрать! Сейчас самое
время поговорить с этими двумя "костиками". Он прошел вплотную к ним и
внимательно посмотрел в лица. Оба испуганно отвели глаза. Один шмыгнул носом.
Не менее трех часов продрожала ученица парикмахерского училища Люда
Сорокина в особняке на улице Качалова в ожидании неизвестности. А чего, казалось
бы, бояться девушке в такой уютной роскошной обстановке? Огромный нежнейшего
ворсу ковер покрывает пол салона, вот именно, иначе и не скажешь, салона с
мягкими неназойливыми, да ещё и затененными изящными абажурами, источниками
света. В трех узких хрустальных вазах стоят три расчудеснейшие розы: красная,
розовая и кремовая. Еще два великолепных ковра, правда, не новых, явно бывших в
употреблении, один с какими-то маврами в крепости, другой с морскими чудовищами,
свисают со стен. На третьей стене библиотечные полки с книгами в кожаных
переплетах. Четвертая стена задрапирована товаром высшего класса, шелк с
кистями, за драпировкой высоченное окно; в шелковую щелку видать - под окном
взад-вперед прохаживается военный. Что ещё заметила Люда Сорокина за эти три
часа? В углу стоит мраморная фигура обнажённой девушки, такая фигура, как вроде
у самой Люды, когда её можно увидеть в зеркале Даниловских бань по дороге в
моечную залу. Как раз вчера Люда была с матерью и соседкой в бане и очень хорошо
промыла все сокровенные места. Мраморная девушка остатками одежды прикрывает
свое главное место, но на губах у неё порочная улыбка. У Люды губы дрожат:
неизвестно, что её ждет в салоне, какие обвинения будут предъявлены. Вот ещё
одно непонятное наблюдение. Таких красивых зеркал, как из Даниловских бань, то
есть в резных рамах, здесь целых три. Слева от койки, справа от койки и, что ещё
довольно интересно, в наклонном виде прямо над койкой. Ну вот, значит, и койка,
похожая, как бы старший мастер Исаак Израилевич сказал, на произведение
искусства. Эту койку даже и койкой-то не назовешь, потому что по жилплощади она,
может быть, не уступает всей сорокинской комнате в дальнем Замоскворечье, то
есть 9 кв. метров. У неё есть головная спинка из резного дерева, там, мама
родная, сплетаются два лебедя, а вот ножная спинка отсутствует. Койка очень
низкая, полметра высотой, под ней не спрячешься. В общем, это, конечно, не
койка, а вот, как в "Королеве Марго" Александра Дюма написано, ложе. Вот именно,
ложе, покрытое опять же ковром с переплетенными цветами, и кроме того,
разбросаны бархатные подушки. Оно, кажется... Люда оглянулась, потрогала рукой
поверхность: тугое и малость пружинит. Что со мной тут будут делать? Неужели,
как в училище говорят, будут совокуплять с мужским органом? Да ведь генерал же
такой красивый приглашал, такой солидный. Ой, лишь бы не расстреляли!
Приходила тётька в кружевном фартучке и в такой же наколочке на голове.
Принесла поднос, мама родная, с очаровательными фруктами и с тремя шоколадными
наборами, в каждом серебряные щипчики. "Дамочка, дорогая, где я нахожусь?"
Тётька улыбнулась совсем без душевной теплоты. "Вы в гостях у правительства,
девушка. Кушайте эти вкусные вещи".
Люда съела одну штучку. Ой, какая же вкусная, моя любимая, которую и
пробовала-то один раз в жизни: орех в шоколаде! Ну, правительство ведь не
расстреливает же, само-то ведь оно не расстреливает же. Ну, ведь и совокуплять,
наверное, не будут, иначе как-то будет выглядеть несолидно. Вдруг заиграла
музыка, и от этих звуков симфонических Люда опять вся затрепетала и поняла, что
добром отсюда все же не уйдешь. И вот наконец через три часа пришел старик в
театральном халате с кистями, как на занавеске. На голове ковровая тюбетейка, на
мясистом носу очки без дужек, кажется, называются "пенисне". Люда вскочила, ну
прямо, как эта мраморная девушка, хоть и была вся одетая.
- Добрый вечер, - культурно сказал старик, кажется, нерусский. - Как вас
зовут?
- Люда, - пролепетала юная студентка волосяного искусства. - Люда
Сорокина.
- Очень приятно, товарищ Люда. - Он протянул руку. Кажется, он только Люду
услышал, Сорокина ему как будто без надобности. - А меня зовут Лаврентий
Павлович.
От страха Люде это довольно благозвучное имя показалось каким-то жутким
"Ваверием Саловичем".
- Не надо волноваться, товарищ Люда, - сказал Ваверий Салович. - Сейчас мы
будем ужинать.
Он сел рядом с Людой в кожаное кресло и нажал какую-то кнопку на
высокохудожественном столике. Почти немедленно давешняя женщина вместе с
военнослужащим вкатила столик на колесиках; Люда даже и не знала, что такие
бывают. Все блюда прикрыты серебряными крышками, кроме хрустальной вазы с холмом
икры. Этот продукт Люде был знаком ещё по культпоходу в ТЮЗ, когда в антракте
угощались бутербродами. Вот что было совсем малознакомо, так это ведерко на
столе, из которого почему-то торчало горлышко бутылки. Две других бутылки
приехали самостоятельно, то есть без ведерок. Все расставлено было на
художественном столике перед Людой и Ваверием Саловичем. После этого
обслуживающий персонал укатил свое транспортное средство. Ваверий Салович
улыбнулся, как добрый дедушка, и продемонстрировал Люде, как надо разворачивать
салфетку.
- Вы любите Бетховена? - спросил он.
- Ой, - выдохнула Люда.
- Давайте-ка начнем с икры, - посоветовал он и строго добавил: - Надо
съесть сразу по три столовых ложки. Это очень полезно.
Может быть, это доктор правительственный, подумала Люда. Медосмотр?
- Как вы чудно кушаете эту серебристую икру, товарищ Люда, - улыбнулся
Ваверий Салович. - У вас губки, как черешни. И наверное, такие же сладкие, а? -
Он гулко, заглушая музыку, расхохотался. Нет, медики так не смеются. - А вот
теперь надо выпить этого коллекционного вина.
Собственноручно Ваверий Салович наполнил хрустальный бокал темно-красным и
прозрачным напитком.
- Да ведь я же не пью, товарищ, - пробормотала она. Он лучился добротой.
- Ничего, ничего, вам уже пора пить хорошее вино. Сколько вам лет?
Восемнадцать? Скоро будет? Охо-хо, опять эти законы РСФСР! Ну-ну, пейте до дна,
до дна!
Люда сделала глоток, потом ещё глоток, еще, ну, никак не оторвешься от
этого вина. Вдруг рассмеялась соловьиной трелью: "Ваверий Салович, вы, наверное,
доктор?" Показалось, что покачивается на волнах. Весь стол покачивался на мягких
волнах. Приятнейшие волны раскачивают всю нашу комнату - вот Ваверий Салович
правильное слово нашел: будуар...
- Вам нравится наш будуар, Людочка?
Мы раскачиваемся все вместе, с мебелью, всем будуаром, и потому тарелки не
падают. А почему же так плотно приближаться? Если нужен медосмотр, пожалуйста,
но зачем же так тянуть? Меня вырывают из будуара, куда-то тянут. Ваверий
Салович, помогите! Ведь я в гостях у правительства! Ваверий Салович, вы меня так
не тяните, вы мне лучше помогите вырваться от этого Ваверия Саловича. Ой,
смешно, да ну вас, в самом деле, как-то несолидно получается, Исаак Израилевич...
Берия перетащил обмякшую девицу на тахту, начал раздевать. Она по-детски
бубукала вишневыми губками, иногда повизгивала поросеночком. Какое ужасное белье
они тут носят в этом городе. От такого белья любое желание ебать пропадает,
понимаете ли. Комбинашка самодельная в горошек, штанишки розовые, байковые,
кошмар... Еще хорошо, что девчонки укорачивают эти штанишки, обрезают их повыше
резинок, которые безбожно уродуют их ляжечки. Безобразие, никакой у нас нет
заботы о молодежи. В первую очередь надо будет наладить снабжение женским
бельем. Он раскрыл штанишки, прижал к носу. Пахнет неплохо, парное, чуть
кисленькое, по шву немного какашечкой потягивает, но это естественно в таком-то
белье. Желание стремительно увеличилось. Сейчас надо всю её раздеть и забыть про
социальные проблемы. В конце концов имею я право на небольшие наслаждения? Такой
воз на себе тащу!
Он раздел Люду догола, вот тут уже все первосортное, стал играть её
грудям
...Закладка в соц.сетях
