Жанр: Электронное издание
moscsaga
...ессмертная песенка из всеми обожаемой кинокартины "Цирк". Чтобы забить успех
Нины, опытная Любовь начала со своего коронного номера, и битва была сразу
выиграна. Нина со своего места помахала ей рукой и показала большой палец:
никаких, мол, претензий не имею.
Вдруг она заметила стоящий неподалеку открытый "виллис" и в нем трех
молодых офицеров, явно не окопных, а штабных, если можно было судить по
щегольской подгонке всего их обмундирования и по свободным позам, с которыми они
расположились в заокеанской военной машине. Все трое по какой-то причине
смотрели не на сцену, а на неё и о чем-то переговаривались, усмехаясь. По какой
причине? Разве ты не понимаешь, по какой причине могут так смотреть на женщину
три офицера, три наглых и избалованных бабами "ходока"? Можно без труда
представить, что они говорят. Вот этот, например, с усиками, кажется, наиболее
заинтересованный: "А она ещё ничего, ребята! Вполне годится на пистон". Второй,
с чубчиком из-под пилотки: "Может, хочешь попробовать?" Первый: "А почему бы
нет?" Третий, мордатый: "Ну ты, трепач! Кто она и кто ты? Знаменитая поэтесса,
сестра маршала, а ты обыкновенный армейский хмырь!" "Чубчик" хохочет: "Война все
спишет!" "Усики": "Хотите заложимся? Я её сегодня приспособлю по-офицерски!" Ну,
вот они и закладываются на пари, "усики", "чубчик" и "морда"...
Когда концерт окончился, в неразберихе трое молодчиков выпрыгнули из
"виллиса" и стали приближаться. Нина видела это краем глаза и не спешила
уходить, отвечала на бесчисленные вопросы солдат, а сама краем глаза наблюдала,
как приближаются эти трое.
Из вопросов самый основной, конечно, был: "А вы замужем?" Многие
солдатики, впрочем, не вдаваясь в подробности русского языка, спрашивали: "А вы
женаты?" - "Мой муж - военврач", - привычно отвечала Нина. "А детки есть?" -
"Дочка, Леночка, ей десять лет". - "Ух ты! - восхищались солдаты. - А вам-то
самой сколько лет?" - "Тридцать шесть".
В этом месте неизменно слышались крики недоверия. Один, мальчишкапехотинец,
даже рот раскрыл от изумления: "Да как же это может быть, да ведь
моей мамке, вон, тридцать шесть!"
Трое офицеров отодвинули солдат - "давай-давай, ребята, разберись!" - и
приблизились. Один, "усики", приблизился даже почти вплотную, так что
посматривал на знаменитую поэтессу как бы свысока.
- А не хотите ли, Нина Борисовна, покататься на нашем "козлике" до
банкета?
Откровенными модуляциями голоса парень, разумеется, задавал другой, более
существенный вопрос. Противная кожа, вся в буграх, ему бы лучше бородку
запустить, чем франтоватые усики. Ну да черт с ним.
- До банкета? - удивилась она. - А мне ничего не сказали о банкете.
Гадина, подумала она о себе, ты говоришь с ним так, что он понимает.
Понимает, что не исключен положительный ответ на его "существенный вопрос".
- Как же, как же! - подрабатывает сбоку "чубчик". - Командование дает
банкет выдающимся артистам. А пока что можно покататься часика два-три. Воздухом
подышать!
- Мы вам покажем недавно захваченный командный бункер люфтваффе, - сказали
"усики". Будто лейб-гусар, он предложил Нине руку.
Руку она не взяла, но прошла вперед к "виллису" и по дороге с улыбкой
обернулась на офицеров. Заметила, что мордатый восхищенно хлопнул себя по
ягодице.
Уже начинались сумерки, хотя в небе над лесом все ещё блестели в лучах
солнца петляющие и кувыркающиеся истребители. Начавшие шевелиться танки бередили
и разбрызгивали весеннюю грязь, подминали пласты слежавшегося снега.
"Студебеккеры" зажигали фары, в их свете шевелились сотни голов, постепенно
выравниваясь в маршевые колонны. Светляками роились в складках оврага огоньки
сигарет. Фронт, надвигаясь на пустынную местность, заселял её своей хлопотливой
жизнью, а потом уходил дальше, оставляя за собой несметные груды мусора и
дерьма.
- Вот это машина! - сказал усатенький ухажер, хлопнув по плоскому капоту
"виллиса", которого уже повсеместно в советской армии величали "козлом". -
Знаете, мы их таскали по дну во время переправы через Днепр. Вытащишь на другом
берегу, садись за руль, повернешь ключ - мотор немедленно заводится!
- Не преувеличиваете, капитан? - улыбнулась Нина.
И опять все, что они говорили друг другу, означало совсем другое. Нине уже
становилось невмоготу от этой шифровки. Между тем все не ехали, ждали "чубчика",
который куда-то побежал за чем-то существенно важным, скорее всего, за
"горючим", и уж, конечно, не для "виллиса".
- Нина, - вдруг негромко позвал кто-то из толпы. Она прижала ладонь ко
лбу, ей показалось, что голос пришел из прошлого. Или из будущего. Или ещё
откуда-нибудь сбоку. Но уж только не из этой толпы солдат. Не из артистической
бригады. Не от какого-нибудь "просто знакомого". В сумерках уже нельзя было
различить лиц.
- Кто зовет? - с вызовом крикнула она и отмахнула волосы со лба. Готова ко
всему, даже к разочарованию!
Танковый прожектор на несколько мгновений осветил "виллис" и солдат
вокруг, и в этом свете она увидела товарища своей тифлисской юности Сандро
Певзнера. Боже, он и тогда-то был каким-то щемяще трогательным, а теперь, в
мешковатой шинелишке с загнувшимися лейтенантскими погонами, стал истинным Чарли
Чаплиным!
- Это я. Не узнаешь, Нина? - Этот его дивный, грузинско-еврейский акцент!
Забыв мгновенно о своих ухажерах, Нина обогнула "виллис" и направилась к
нему, вглядываясь из-под руки, как будто в несусветное далёко.
- Имя! Фамилия! - крикнула она.
- Александр Певзнер, - пробормотал дурачок как будто бы в священном ужасе.
- Год рождения! Номер паспорта! - ещё громче крикнула она и тут уже, не
выдержав, завизжав от неслыханной радости, бросилась ему на шею.
- Певзнер! - хохотали сзади офицеры. - Ой, сдохнуть можно - Певзнер!
- Пойдем, пойдем, Сандро! - Она потянула его за отворот шинели, резко
врезалась в толпу, полезла по какому-то откосу, по раскисшей глине. Хохоча,
будто в юности, будто в те блаженные тифлисские дни, она тащила его куда-то,
сама не знала куда, лишь бы подальше от тех офицериков с их "козлом". Фары
разъезжающихся машин иногда ослепляли их, она оглядывалась и видела его
ослепленное то ли фарами, то ли счастьем, вот именно, сомнамбулически
счастливое, болтающееся, как у марионетки, лицо.
Через несколько минут они выбрались на посыпанную щебенкой дорогу и,
успокоившись, пошли по ней, держась за руки, словно дети. Время от времени мимо
проходили колонны грузовиков или танки, и тогда они отшатывались на обочину, и
Нина прижималась к Сандро. Он рассказал ей, что работает (язык его, видно, не
выговаривал слова "служу") в агитбригаде Первого Украинского фронта, то есть по
специальности, художником, рисует вдохновляющие плакаты и карикатуры на врага,
сотрудничает во фронтовой газете "Прямой наводкой!". Он слышал о её несчастье и
очень горевал:
- Поверь, Нина, я мало знал Савву, но он был для меня каким-то эталоном
мужества, чести, понимаешь, каким-то был в моем воображении просто рыцарем.
- Почему "был"? - сказала Нина. - Совсем необязательно, что он мертв. А
вдруг жив? Я, во всяком случае, жду.
- Правильно делаешь, что ждешь, - горько сказал Сандро, - но... - и
замолчал.
- Что "но"? - Она нажала ему на локоть, заглянула в глаза. - Говори!
- Ну, я просто слышал, что тот госпиталь, где он был, просто сровняли с
землей... - пробормотал он.
Топот сотен шагов приближался к ним из темноты, вскоре под светом Плеяд
обозначились очертания пешей колонны. По бокам колонны вдоль обочин шли солдаты
с ружьями наперевес. Время от времени они светили ручными фонариками по головам
колонны.
- Пленных ведут, - сказал Сандро.
Они отстранились от приблизившейся колонны, а потом перепрыгнули через
кювет и прислонились к стволу тополя.
Лучи фонариков иной раз выхватывали из темноты впалые небритые щеки,
безжизненные, почти рыбьи глаза пленных, разрозненное обмундирование, немецкие
пилотки, советские шинели, незнакомые оборванные погоны... В глухом говоре колонны
стали различаться русские слова.
- Эге, да это похуже, чем пленные! - цокнул языком Сандро. - Это
предателей ведут!
- Каких предателей? - У Нины дыхание перехватило. - Куда их ведут?
Сандро схватил её руку, зашептал прямо в ухо:
- Их ведут за Харитоновку, в дубовую рощу, и там их всех кончают. Всех
расстреливают и сваливают в овраг. Их очень много, Нина, вот что ужасно.
Говорят, что там одни полицаи, нацистские прислужники, власовцы, но мне кажется,
там есть и просто те, кто был в немецком плену. Ты же знаешь, у нас не признают
своих пленных, всех считают предателями Родины... а мне кажется, я, должно быть,
плохой офицер, да и вообще, какой я офицер, ты же знаешь, я художник, и больше
никто, только художник... так вот, мне кажется иной раз, что это просто часть
нации ведут мимо нас, за Харитоновку...
- Ты хочешь сказать, что они продолжают свое дело и во время войны, палачи
проклятые? - шепотом спросила она.
- А куда же они делись, Нина, как ты думаешь? В каждом соединении
разбухшие отделы СМЕРШ, повсюду шныряют особисты...
Колонна продолжала тянуться мимо них, и вдруг Нину охватило ощущение, что
кто-то знакомый только что посмотрел на неё из плотных рядов обреченных
предателей. Просто мелькнуло какое-то знакомое лицо. Мгновенная вспышка. Все
пропало. В ужасе она едва не задохнулась: это мог быть Савва! Так стекаются
иногда невероятные совпадения, черти хлопотливо ткут сеть кошмара, и наконец
выскакивает результат - комок ужаса! Отказываясь верить в смерть Саввы, Нина
иногда представляла его военнопленным, а стало быть, по сталинской доктрине,
предателем Родины. Нет, это не мог быть он. Лицо, мелькнувшее сейчас под пятном
конвойного фонарика, было совсем юным, не Саввино лицо, да и вообще незнакомое
лицо, просто лицо юнца, которого сейчас за Харитоновкой сбросят в овраг с дыркой
в затылке.
Колонна прошла, слилась с темными буграми леса, вдруг возникла тишина и
пустота, только Стожары продолжали гордо стоять над презренной землей. Они
вернулись на дорогу и вдруг заметили, что к звездам присоединился тонюсенький,
будто нитка в лампочке, серп луны.
- И все-таки я надеюсь, что мы вздохнем свободнее после войны, - сказала
Нина. - Не может быть, чтобы все осталось по-прежнему после такой войны!
- Сомневаюсь, - пробормотал Сандро. - Вряд ли что-нибудь изменится. Гитлер
и Сталин своей ссорой загнали нас всех в ловушку...
Он вдруг, кажется, испугался, что высказал свои тайные мысли вслух.
Протянул руку, сжал Нинино запястье, как будто хотел убедиться, что это именно
она и ему ничего не угрожает.
- Ты знаешь, Сандро, - проговорила Нина, - после отъезда Саввы на фронт у
меня не было ни одного мужчины.
Она шла, опустив голову, повисшие волосы скрывали от Сандро её лицо.
- Не знаю, что случилось со мной, - глухо продолжала она. - Никому не
позволяла до себя дотронуться. Бесилась. А сегодня это дошло уже до точки. Ты
знаешь, я едва не уехала с теми, на "виллисе"...
Он отвел рукой её любимые волосы, робко заглянул в любимое, отяжелевшее в
этот момент, но все равно любимое лицо.
- Нет, это ужасно, Нина, с этими козлами, нет!
- У тебя тут есть что-нибудь? - Она подняла лицо так резко, что в глазах
её мгновенно промчались все Стожары и серп луны.
- Что? - со страхом спросил влюбленный в неё уже шестнадцать лет и никогда
даже не мечтавший о таком моменте художник Певзнер.
- Комнатенка, шкаф, сарай, где мы можем уединиться? - высокомерно
спрашивала она.
Он потащил её за руку, больше уже не в силах вымолвить ни слова. Они
быстро, деловито пошли по дороге, больше уже не перепрыгивая за кювет, а только
лишь чуть-чуть отклоняясь от проходящих машин. В конце концов минут через
двадцать быстрого хода Нина увидела походный лагерь штаба фронта, с большими
американскими палатками, наспех сколоченными вышками, фонарями, отцепленными от
тягачей фургончиками. В одном из этих фургончиков у Сандро была мастерская.
Трясущимися руками он стащил амбарный замок, пропустил любимую в пропахшую
красками, сырую, холодную темноту. Дверь закрылась, они остались одни.
- Подожди, подожди, - зашептала Нина. - Я хочу, чтобы мы оба разделись
догола, как будто мы на ночном пляже возле Гюльрипша...
...В крошечное забрызганное глиной окошечко сонм небесных светил смотрел,
как два обнаженных человека, сидя на табуретке и стоя, любили друг друга.
Прилечь было негде.
- Какое счастье, что я тебя встретила, - шептала Нина. - Какое счастье,
что не уехала с теми...
Между тем мелькнувшее перед Ниной в луче конвойного фонарика лицо
приближалось к цели своего назначения, оврагу за сгоревшей деревней
Харитоновкой. В лесу перед оврагом блуждало множество огней, передвигались сотни
теней человеческой расы. Из оврага доносились то мерное тюканье выстрелов, то
лихорадочно галопный темп пальбы, как будто мерное тюканье вдруг истерически
обижалось на непонимание и старалось во что бы то ни стало и как можно скорее
объяснить свои намерения. Интенсивно и не без энтузиазма работала ночная смена
экзекуторов военной контрразведки СМЕРШ.
Вновь прибывшая колонна втянулась в лес. Любопытно, что все двигались с
относительной бодростью, как будто ещё не поняли, что их здесь ждет. Весенний
морозец, звезды над соснами, блуждающие за стволами огни, возможно, вызывали у
каждого в душе нечто сродни вдохновению Владимира Набокова, написавшего в одном
стихотворении: "...Россия, звезды, ночь расстрела, И весь в черемухе овраг!"
Впрочем, скорее всего, мы преувеличиваем, и все просто устали от ненависти,
страха, боли, надежды смыться и хотели, чтобы все это кончилось. Такие чувства,
быть может, владели юным лицом, мелькнувшим перед Ниной Градовой в луче
конвойного фонарика.
Колонну загнали на вырубленную в лесу поляну, и сразу смершевцы, от
которых разило спиртом, побежали со списками по рядам, выкликая фамилии,
выдергивая людей одного за другим, подгоняя их прикладами в спину, пинками в
зад. Лицо, мелькнувшее перед Ниной, вдруг покрылось страшным смертным потом. Ему
вдруг страстно захотелось оттянуть конец, не попасть в первые очереди, ещё и ещё
раз надышаться ночным воздухом, на прощание пропитаться до последней клетки этой
странной комбинацией химических элементов.
Другим хотелось надышаться никотином. Сосед, высокий тридцатилетний парень
в обрывках вермахтовского офицерского мундира с уцелевшим на рукаве значком РОА,
жадно вытягивал закаченную напоследок сигаретку.
- Вот, значит, где нас будет кончать красная сволочь, - говорил он между
затяжками. - Вот, значит, где... в лесу... на воздухе... а я-то все подвал чекистский
во сне видел... Хочешь затянуться? - И, получив отрицательный ответ, продолжал
жадно, взахлеб втягивать сигарету, с каждой затяжкой приближая её огонек к
пальцам, пока прямо меж пальцев этот огонек и не погас.
- Гитлер во всем виноват, грязная обезьяна! - с силой сказал курильщик. Он
был, по слухам, парижанином, отпрыском белогвардейского дома. - Если бы не эта
грязная обезьяна, le merd, у нас бы была уже миллионная русская армия, и мы бы
сами кончали красную сволочь...
И тут как раз его выкрикнули:
- Чардынцев! - И потащили волоком, потому что у парижанина вдруг ноги
отказали. - Вставай, сука! Вставай, блядь! Сейчас за хуй повесим, срака
фашистская!
Оказалось, что первых вызванных не под пули волокли, а в петлю. Неподалеку
от распределительной площадки в снеге фар стояла длинная поперечная виселица. К
ней медленно задом подъезжали с откинутыми бортами грузовики-"студебеккеры".
Там, в кузовах, держали жертву смершевцы. Каждой жертве зачитывали персональный
приговор трибунала: "Именем Союза Советских Социалистических Республик... за
совершенные против советского народа преступления... к смертной казни через
повешенье... обжалованию не подлежит..." Один из смершевцев надевал жертве на шею
петлю, после чего грузовик - многоцелевая, в самом деле, машина - двигался
вперед, и жертва обрывалась вниз, чтобы совершить свой последний танец,
сопровождаемый, как утверждают знатоки, сладчайшими эротическими видениями.
В промежутках между экзекуциями баба-подсобница наливала палачам спирту из
четвертной бутыли. Можно было его развести водой по вкусу или так жахнуть,
прямиком. Все оставшиеся на площадке, и в том числе и тот, мелькнувший перед
Ниной под лучом конвойного фонарика, совсем потеряли самообладание. Кто-то выл
низким голосом, кто-то блевал, валились на колени, молили палачей: "Пощадите,
братцы!"
Вдруг, словно выстрел прямо в ухо, он услышал свое имя: "Сапунов Дмитрий!"
Голова провернулась в бешеной спирали, он зацепился носком сапога за
недовыкорчеванный пенек, упал, обмочился и пролился чудовищным поносом, однако
встал и шагнул навстречу группе деловито шагающих вдоль площадки палачей.
Долетел чей-то начальственный голос, сверяющий список: "...Решетов, Ровня,
Сапунов, Сверчков... Давай, тащи этих, что на ногах, к оврагу, а тех, что лежат,
кончай на месте, блядей! Давай, ребята, шевелитесь, а то так до утра не
управимся!"
И вот его тащат, обмотав веревкой вместе с другими, а если он падает, по
спине или по голове тут же огревают дубовой палкой, и он снова встает. Он все
ещё думает, что его тащат к виселице и хрипит: "Вешайте, красная сволочь!" -
однако его тащат мимо грузовиков, мимо виселиц, в темную прорву леса, откуда
доносится то мерное тюканье, то лихорадочный галоп пальбы. На его долю не выпало
чести специального приговора трибунала, он подпадает под массовое постановление.
Как же случилось, что Митя Сапунов, присоединившийся в июле 1943 года к
советским партизанам соединения "Днепр", вновь оказался в группе "предателей
Родины", на этот раз разоруженной и приговоренной к смерти? В тот знойный месяц
в белорусско-украинских дубравах ему вдруг впервые с начала войны показалось,
что он попал по-настоящему к своим. Нашедшие их ребята больше походили на
казачью вольницу времен гражданки, чем на советскую воинскую часть, скованную
армейской, а также партийно-комсомольской дисциплиной. Картузики набекрень,
расстегнутые до пуза гимнастерочки или пилотские куртки, а главное, кожаные
фрицевские пояса, увешанные подсумками, гранатами, ножами. Шик состоял в том,
чтобы носить пистолеты не сзади, по-советски, на ягодице, а спереди или на бедре
- удобней, дескать, немедленно обнажить огнестрельное оружие. Соответственно и
манеры: никакого чинопочитания, командиров величают Лукич, Фомич, движения
свободные, ловкие, общее настроение разбойничье - "ну, давай, хуе-мое, воткнем
им шершавого и рвать когти!".
Обессилевших Митю и Гошку Круткина в виде двух слабо мычащих мешков
поперек лошадиных спин привезли на главную базу, разбросавшую свои блиндажи в
оврагах посреди непроходимой чащобы. Разведчикам с "фокке-вульфа" нелегко
заметить признаки цивилизации среди густо-зеленых крон внизу, одна лишь
царственная природа, а между тем там, внизу, вослед пролетающей докучливой
"раме", молча, до поры, поворачиваются зенитные пулеметы.
Ну, а под кронами дубов и вязов, под тяжелыми юбками исковых елей
сосредоточилось все партизанское хозяйство: и конюшни, и гаражи, и мастерские, и
склады, и землянки с нарами для ребят, и штаб с радиостанцией, и "хавалка", то
сеть большая столовая, где "хавали" все от пуза, без всяких норм, хотя, конечно,
иной раз и на зубариках приходилось поиграть, особенно во время фрицевских
карательных операций, когда склады запечатывались, а штаб и все службы
сворачивались и по-быстрому перемещались. Кашеварили, конечно, по ночам, чтобы
не демаскировать себя дымом, значит, и горячую пищу хлопцы по ночам лопали, ну,
что ж, дело привычки. По ночам топили и баню, вот там-то, в парной, крутым
кипятком и прошли санобработку Митя с Гошей. Там-то им и дикие башки под ноль
окатал базовый парикмахер. Лазарь, сокращенно Лазик.
Интересно, что никто в отряде их ни о чем особенно не скрашивал. Пленные
так пленные, чего ж ясней, тиканули от фрицев, и порядок, влиться хотите в ряды
народных мстителей, добро пожаловать! В штабе записали ф.и.о., год рождения,
место постоянного жительства, номер части, из которой в плен попали, и кранты:
никакие их сказки до поры не понадобились. А как оклемались ребята, их приписали
к той самой группе разведки, что их обнаружила. Выдали с полным доверием по
комплекту оружия, в том числе автоматы с круглым диском, отечественные. Основной
костяк группы был, конечно, экипирован "шмайссерами", однако командир Гриша
Первоглазов сказал, что теперь от них самих зависит, если хотят фартовенько
вооружиться.
Гриша Первоглазов был ростовский, и похоже было на то, что в городе своем,
Ростове-папе, он не принадлежал к самым почтенным семействам. Во всяком случае,
всю свою партизанскую деятельность он, кажется, рассматривал как одну
массированную гоп-стоп забаву.
И в самом деле было весело с Гришей Первоглазовым. Лежишь в кустах, ждешь;
или байки слушаешь про половое прошлое, или кемаришь. Вдруг Гриша Первоглазов -
ох, чутье у парня! - объявляет: "Едут! Внимание! Кто шмальнет без команды, будет
иметь дело со мной!" Появляется конвой: броник со скорострельной безоткатной,
грузовики с добром, "хорьхи" с охраной. Каски у фрицев раскалились под
августовским солнцем, клюют арийскими носами, не знают, что "капут" сидит за
кустами; в такой идиллии "Огонь!" - кричит Гриша Первоглазов и для пущего форса
подвешивает сигнальную ракету. Дальше - все как по нотам: броневик натыкается на
мину и под жопу получает хлыста из противотанкового оружия; по "хорьхам", по
каскам, по спинам и в грудь немецко-фашистским захватчикам кинжальным огнем во
имя нашей советской родины! Грузовики врезаются друг в дружку и в придорожные
деревья, взрываются гранаты. Те, кто уцелели из охраны, бегут в кювет, на них из
кустов прыгают народные мстители. Весело! Но вот конвой разгромлен, развеялся
дым короткого боя. Пленных, какие есть, допрашиваем на месте действия. Тут
большую помощь оказывают новички-москвичи, Митя и Гоша. Очень успешно учились в
средней школе ребята, могут по-немецки вопросы задавать.
Дальше самая весёлая часть операции - интересуемся содержимым транспортных
средств. Иногда попадаются любопытные предметы. Например, однажды вытащили изпод
фельдфебеля три ящика датской водки "Аквавит". Во завелись хлопцы!
Раскочегарили пару машин, надели фрицевские мундиры и в Овруч, к блядям,
закатились. Любо, братцы, любо! Любо, братцы, жить! С нашим атаманом (Гришей
Первоглазовым!) не приходится тужить!
При всей этой вольнице в группе сохранялись отличные товарищеские
отношения и авторитет командира. Такая вообще образовалась капелла - ну просто
как в детстве мечталось: вот бы подобрать таких ребят, один за всех, все за
одного, "мы спина к спине у мачты, против тысячи вдвоем!..".
"Я тебя, Сапунов Митя, представил к медали "За боевые заслуги", - как-то
сказал Первоглазов после успешного завершения спланированной в Москве операции
по одномоментному взрыву двух мостов через Припять. Похохотали, ну, похохотали,
как вдруг в декабре сорок третьего, в пургу, прилетает с Большой земли на тайный
аэродром "дуглас" и из него выбрасывают мешок с медалями, а среди них и Митины
"Заслуги".
К концу сорок третьего, надо сказать, связь с Большой землей стала почти
регулярной, и однажды прибыл широкоскулый и злобный генерал с целым штабом
прихлебателей. "Лукичей" и "Фомичей" мигом раскассировали по вновь
организованным ротам и взводам. Весь отряд стал именоваться Шестой партизанской
бригадой имени Щорса. Построили специальный блиндаж для особого отдела.
Мутноглазые, криворотые особисты начали "просеивать кадры". Митю и Гошку
несколько раз уже вызывали "для уточнений", всякий раз по отдельности. За
прошедшие месяцы оба основательно подзабыли свою первоначальную легенду и на
первоначальных беседах с майором Лапшовым многое напутали. Оказалось, например,
что из санпропускника они сбежали хоть и вместе, но на расстоянии ста километров
друг от друга, да и по времени вроде бы показания на пару недель разошлись.
Лапшов, как ни странно, к этому не придрался, может, других дел у него было
много в ту пору. Исчез, например, из бригады бравый разведчик Гриша Первоглазов.
Народ интересовался: куда наш герой делся? Отвечали: отозван! Куда же его
отозвали, интересовались отвыкшие от порядка партизаны. Куда надо, туда и
отозвали, был кривогубый ответ. А за тем ещё следовал встречный вопрос от
кривогубых: "А вы почему так Первоглазовым интересуетесь?" И тогда уже все
вопросы прекращались.
В январе сорок четвертого фронт по всем признакам приблизился к
партизанской зоне. Восточная часть небосвода стала постоянно озаряться зимними
сполохами. Оттуда слышался все нарастающий гул. Поступил приказ о передислокации
к западу, чтобы продолжать работу в тылу врага, прерывать его коммуникации,
выводить из строя живую силу и технику.
Две недели с тяжелыми боями шли через густо забитую отступающими немецкими
частями местность. Фронт, однако, приближался быстрее, чем они уходили на запад.
- Похоже, Митяй, что Германия дала трещину, - говорил, озираясь, Гошка. -
Что делать-то будем?
- Как что делать будем? - притворялся непонимающим Митя. - Воевать будем
вместе с нашими.
- "С на-а-шими", - передразнивал Гошка. - Ты что, не понимаешь, что дело
пахнет керосином? Надо когти рвать из отряда!
- Да куда же когти-то рвать? - цепенея от дурного керосинового запаха,
бормотал Митя.
- Черт его знает, - шептал, шныряя глазами, друг ситный.
За одно только это швыряние глазами его могли поволочь в СМЕРШ.
- Может, к украинцам подадимся?
Ходили слухи, что в западных областях формируются украинские силы, которые
собираются биться на два фронта: и с немцами; и с русскими.
- Только на хуя мы им нужны, украинцам?
В один прекрасный вечер на построении запах керосина смешался с густым
кремовым ароматом духов "Красная Москва". Перед строем партизан вместе с
генералом Рудняком и его особистами появилась статная девка в капитанских
погонах, не кто иная, как библиотекарша Лариса, ну та. Ну, вот именно та, с
которой Митя Сапунов воспарял в аргентинской страсти
...Закладка в соц.сетях
