Жанр: Электронное издание
moscsaga
...ожет быть, это сущая чепуха, может быть, это только сейчас кажется,
после гибели Кирюшки. Сколько мук они пережили с Бо, и конечно, оба казнились
из-за Кирюши, хотя никогда и не говорили об этом вслух.
Все это ведь так относительно, зыбко. Ну вот, например, разве означает,
что я люблю Ёлку и Верульку меньше Борьки IV, даже если он и мой любимчик? Даже
Митю, неродного, я любила ничуть не меньше, и он меня любил как свою настоящую
бабушку. И все же нельзя не признать, что никто из других внуков не обладает
такими совершенными качествами, как Борька IV. Подумать только, какой в высшей
степени положительный вырос юнец! Какие исключительные серьезность, ясность
взгляда, четкость, спортивность, целеустремленность, самостоятельность мышления,
физическая подготовка! И товарищей себе выбирает под стать: чего стоит один лишь
Саша Шереметьев! Исключительная сила воли, очевидная, несмотря на этот его
жуткий вид спорта, интеллигентность, безукоризненные манеры; ну просто что-то
юнкерское, кадетское, из прежних времен. Удивительна манера двух юнцов
обращаться друг к другу на "вы". Мальчики явно оказывают друг на друга
замечательное влияние. Чего стоит, например, их решение не получать в школе ни
по одному предмету оценки ниже "отлично". Школа - это такая чепуха, такой вздор,
говорят они, получать в ней что-то кроме высшей оценки просто ниже человеческого
достоинства. Собранная концентрированная личность все школьные премудрости
должна усваивать быстро, четко, без малейшей зацепки.
Есть в этом стремлении к совершенству один пугающий элемент, эдакая
современная "рахметовщина". Мальчишки помешаны на закалке, на самоограничении.
Грубейшие свитеры, например, носят на голое тело, спят зимой в тридцатиградусный
мороз с открытыми окнами, растираются снегом, едят только самую простую пищу, а
однажды, прошлым летом, на неделю вообще отказались от еды, с утра уходили в лес
и возвращались в темноте, самым вежливым тоном заявляя: "Спасибо, мы не
голодны". Потом со смехом признались, что проводили эксперимент на выживание в
обстановке "разрозненного десантирования".
Какое, право, странное свойство обнаружилось у меня к старости, думала
Мэри. Наслаждаюсь, глядя на то, как мои внуки поглощают пищу. Ловлю себя на том,
что вместе с ними приоткрываю рот, словно бессмысленная гусыня, как будто
происхожу не из Гудиашвили, а из каких-нибудь Ламадзе...
Вот так и в то утро она наслаждалась, глядя, как уплетают овсянку Борис IV
и его друг Александр Шереметьев, не зная, что это в последний раз
разворачивается перед ней столь волшебное зрелище.
Агаша, естественно, тоже обожала наблюдать семейные трапезы, однако с
Борисом IV у неё были в последнее время большие огорчения. Отворачивается от
своих любимейших пирожков со смешанной начинкой, да и товарищу не дает
попробовать. Истинное получается кощунство, прости меня. Господи! Не в силах
совладать со своими руками, она то и дело подталкивала к мальчикам блюдо с
пирожками и тоже, конечно, не подозревала, что последний раз вот так
подталкивает к любимому Бабочке (так она называла IV в отличие от Борюшки III)
румяный, с мясом и грибами, соблазн.
Между тем "идеальные мальчики" собирались сегодня оставить школу и
родительские дома и перебраться в казармы сверхсекретного училища
Главразведуправления Красной Армии, где их уже ждали. Все приготовления
держались, конечно, в тайне, иначе домочадцы поднимут такой хай, что дойдет и до
самого маршала, и тот тогда мгновенно все предприятие поломает.
- Вот так, мальчики, надо уметь читать газеты, - повторил дед Бо, свернул
свою "Правду" и встал из-за стола. - Увидите, не далее как через месяц Сталин
встретится с Черчиллем и Рузвельтом, и тогда окончательно определится дата
открытия второго фронта!
Дед уехал, а вскоре стали собираться и ребята. На прощанье Борис поцеловал
бабушку и няню. Обе просияли - нечастый подарок!
Ребята прошли с полкилометра по дороге к трамваю, а потом свернули и
вернулись к забору дачи со стороны леса. Здесь под стеной сарая припрятан был
гибкий спортивный шест. Бросили жребий - кому прыгать? Выпало Борьке. Он
разбежался и махнул через забор. Прыжок оказался эффективным, но технически
далеким от совершенства. Надо ещё много работать. Борька открыл двери сарая и
вытащил изнутри два заранее подготовленных рюкзака с личными вещами
добровольцев. Перебросил их через забор. Потом перелез сам. С внутренней стороны
можно было обойтись без шеста. С внешней, впрочем, тоже.
В трамвае они обсуждали перспективы открытия второго фронта.
- Если бы вы были Эйзенхауэром, где бы предпочли высаживаться? - спросил
Борис IV Александра Шереметьева.
- Конечно, в Нормандии, - ответил Александр. - Силам вторжения там
придется пересечь всего лишь узкий пролив Ла-Манш, и все базы в Англии будут под
рукой.
- Да, но там их встретят мощные укрепления Атлантического вала, - возразил
Борис. - Немцы уже два года готовятся к отражению именно там, в Нормандии. На
месте Эйзенхауэра я выбрал бы неожиданный вариант и высадился бы в Дании.
Побережье практически не защищено, земля плоская, население дружественное,
прямой путь для марша на Берлин!
- Это интересно! - с жаром, с нажимом воскликнул Александр, так что
пассажиры в трамвае обернулись. - Дайте подумать!
Он думал весь остаток пути до центра и потом, уже на подходах к школе, что
располагалась в районе площади Маяковского, все продолжал думать. Только уже у
ворот вдруг бурно атаковал друга фиктивными боксерскими приемами, восклицая:
- Нет, вы не правы, вы не правы, Борис Четвертый Градов!
Их 175 школа была, очевидно, самой уникальной в Москве: здесь учились дети
высших членов правительства и генералитета. Учителя тут были предельно запуганы,
перед учениками робели, однако во время перемены в коридорах можно было услышать
шепотки: "Микоян сбежал с урока! Прямо не знаю, что делать с Буденной. Ну,
знаете ли, вчера Молотова отличилась..." Кроме такой вот "аристократии" были тут,
конечно, и простые ученики. К ним-то как раз и относился Александр Шереметьев.
Ребята вошли в школьный двор, когда там мельтешила малышовка, начальные
классы. Не разбирая происхождений, мелюзга носилась друг за другом, наслаждаясь
первой переменкой. Среди этого кишения прогуливались также несколько
старшеклассников, в том числе сумрачная сутуловатая девочка в клетчатом пальто.
Она ни с кем не разговаривала и только похлопывала себя по толстым коленкам
вполне простецким ученическим портфелем. Это была не кто иная, как Светка, дочь
Верховного главнокомандующего, как называли Сталина Борис и Александр. В
отдалении, не спуская со Светки глаз, пнем стоял её сопровождающий, лейтенант из
кремлевской охраны.
Оставив свои рюкзаки в раздевалке спортзала, друзья направились к завучу.
Предстояла самая серьезная часть операции - извлечение школьных табелей для
представления в тайное училище. Заведению этому, похоже, было плевать на
излишние формальности, требовались просто молодые здоровые парни для обучения
диверсионной работе в тылу врага, однако даже и там надо было представить
школьные табели с отметками по всем предметам.
Борис и Александр загодя уже говорили с завучем, старым почтенным лосем,
обычно проходившим через школьные помещения медлительно и осторожно, так, как
его сородичи передвигаются по лесу. Ребята навели тень на плетень, запутали все
направления, сказав, что собираются после получения аттестатов зрелости
поступать в сверхсекретную школу ВМС во Владивостоке, а туда нужно уже сейчас
послать заявление и табель в придачу. Мой отец, добавил Борис IV, все это держит
под контролем. Скорее всего, этого достаточно, думали ребята, но если вдруг
возникнут подозрения, что ж, ничего не останется, как запугать лесного великана
жестким физическим воздействием.
К счастью, антигуманные действия не понадобились: табели уже были
приготовлены и выданы без лишних расспросов. То ли авторитет маршала Градова
подавил все подозрения, то ли старый лось полностью доверял своим круглым
отличникам.
Счастливые, ребята выскочили из школы и вдруг сразу же приуныли. "Самая
серьезная часть операции" показалась им сущим пустяком перед тем, что ещё
предстояло. Они шли по улице Горького, смотрели на женщин, стоящих в очередях,
выходящих из магазинов со своими жалкими покупками, на теток, подметающих
мостовые, на теток-милиционеров и думали о том, что через несколько часов они
окончательно уйдут из этого женского мира в мир мужчин, но прежде им надо
попрощаться (по телефону, конечно, чтобы не сорвалась вся операция) со своими
главными женщинами: маршальшей Градовой и бухгалтершей Шереметьевой.
В зале Центрального телеграфа, отстояв очередь, ребята влезли в соседние
телефонные будки.
- Что случилось?! - услышав голос Бориса, тут же закричала Вероника
неприятным, "утренним" голосом.
Борис мгновенно покрылся горячим потом. Ему захотелось тут же бросить
трубку, пустить все на самотек, только лишь не вести этот невыносимый разговор,
однако усвоенные им в ходе самоподготовки принципы говорили, что он не может
увиливать и что как "человек прямого действия" он должен преодолевать все
встречающиеся на пути преграды.
- Ничего особенного не случилось, - твердо сказал он. - Пожалуйста, не
беспокойся, мама. Просто я уезжаю. Ненадолго.
- Куда уезжаешь?! - ещё пуще завопила Вероника.
- В действующую армию, - сказал он и закрыл глаза.
Разговор шел практически через улицу. Борису, пока он стоял с закрытыми
глазами, вообще казалось, что они находятся в одной комнате. Разговором это,
впрочем, вряд ли можно было назвать, потому что мать просто кричала как
оглашенная:
- Негодяй, ты что, меня убить решил?! Что ты задумал, паршивец?! Ты
несовершеннолетний, тебя отправят домой с позором! Я немедленно соединяюсь с
отцом! Тебя поймают, подлец! - Вдруг голос её упал, и она зашептала явно на
грани рыданий: - Боренька, Боренька, да как же ты так...
Он открыл глаза:
- Мамочка, пожалуйста, не нужно... Ты, кажется, забыла, что я давно уже не
ребенок. Я говорил с тобой не раз о своем отношении к данному историческому
моменту. Я не могу себе позволить остаться в стороне от того, что сейчас
переживает моя страна, все человечество. Я не допускаю мысли, что война
закончится без моего участия, и, как человек прямого действия, я тебе об этом
впрямую говорю.
- Какая жестокость, - еле слышно прошептала Вероника, но потом голос её
снова окреп: - Куда ты собрался?
- Я же сказал, мама, в действующую армию.
- Надеюсь, к отцу? Надеюсь, на Резервный?
- Да, да, - поспешно сказал он. - Я еду на Резервный.
Она поняла, что он врет, и снова сорвалась на крик:
- Где ты сейчас находишься? Откуда звонишь?
- Мамочка, не нужно меня искать, не нужно поднимать паники! Миллионы
парней вроде меня едут на фронт. Я не хочу быть маменькиным, а тем более
папенькиным сынком, не хочу позорить отца! Я тебе сразу же напишу и все объясню.
Все будет хорошо. Я люблю тебя.
Он повесил трубку и вышел из будки в собравшуюся вокруг телефонов
шинельно-вещмешочную толпу. Страшная тяжесть, ощущение какого-то неизбывного
горя сковали молодого человека. Он вдруг почувствовал, что это ему не внове, что
он уже испытывал это горе, горе вечной разлуки. Когда? Он не мог сразу
вспомнить.
Сквозь стекло соседней будки он видел лицо Александра Шереметьева. По
железной щеке чемпиона, кажется, текла слеза. Он умоляюще что-то шептал в трубку
своей "матери-одиночке". Александр никогда не говорил об отце. Неизвестно было,
есть ли у него отец, а если есть, где он воюет. Борису иногда казалось, что он
понимает причину этого молчания. Может быть, его отец и не воюет вовсе? Однажды
Саша спросил Бориса: "Это правда, что ваш отец сидел?" Борис, как человек
прямого действия, немедленно ответил: "Да, сидел. И мать тоже сидела. Их
оклеветали". Боксер мотнул головой, будто пропустил удар: "Как, и мать тоже?
Невероятно!"
Наконец все было кончено. Закинув рюкзаки на плечи, они вышли на улицу
Горького. За то время, что они толкались на телеграфе, небо над Москвой
потемнело. Косо, будто по линейке, летел в лица колючий снег прямого действия.
АНТРАКТ VII. ПРЕССА
"Нью-Йорк Тайме"
Конгрессмен Гамильтон Фиш, республиканец от Нью-Йорка, сказал: "Сталин
окружен той же группой людей, что пришла к власти вместе с ним, и их цель попрежнему
распространение коммунизма".
"Нью Рипаблик", апрель 1943 г.
По всей Северной Америке, в Канаде и США, сейчас можно слышать
предположения, что победа России может приблизить опасность мировой революции...
Между тем это предположение является главным оружием гитлеровской пропаганды.
"Крисчен Сайенс Монитор"
Существование в Москве Коминтерна долгие годы было серьезным препятствием
для более доверительного сотрудничества между СССР и другими странами... Теперь
Коминтерн распущен...
"Известия", ноябрь 1943 г.
Гвардейцы Красной Армии и Флота! С честью несите ваши знамена! Будьте
примером доблести и отваги, дисциплины и упорства в борьбе с врагом! Да
здравствует Советская Гвардия!
"Нъю Рипаблик", ноябрь 1943 г.
СОВЕТСКАЯ ЛИТЕРАТУРА В ДНИ ВОЙНЫ
Николай Тихонов: "Целься лучше, солдат Красной Армии! Помни, что,
уничтожая ещё одного Ганса, ты спасаешь жизни советских людей, освобождаешь
родную землю!"
Лев Славин: "Ни в чем не верь гитлеровцу! Бей его без жалости и
промедления, до конца! Бей его в голову, в бок, в спину, но только бей его!"
Пьеса "Фронт" Корнейчука идет в переполненных театрах по всей стране.
Талантливый молодой поэт Твардовский написал слегка киплинговскую окопную
балладу о хорошем солдате, который не теряет способности шутить ни при каких
обстоятельствах.
Неистощимый стихоплет Демьян Бедный выступает со скромным в своей
невинности произведением, которое заканчивается словами: "Смерть кровопийцам и
людоедам!"
В целом советские писатели вдохновляются выражением И.Сталина: "Нельзя
поддеть врага, не научившись его ненавидеть!"
"Ращен Ревью"
Среди переводчиков, работающих с советскими летчиками в Элизабет-Сити,
выделяется высокий, красивый лейтенант Грегори Г.Гагарин. Русские летчики
поначалу относились к нему с подозрением, поскольку его мать была графиней, а
отец кавалергардом. Обнаружив, однако, что они получают от переводчика больше
сведений о радио и радарах, чем из любых советских книг, они переменили к нему
отношение.
"Новое Русское Слово", 1944 г.
До 1 января этого года в Россию отправлено 780 самолетов, 4700 танков,
170000 грузовиков, 33000 армейских автомобилей "джип" и 25000 иных автомобилей.
Красная Армия получила 6000000 пар американских сапог. Послано 2250000
тонн продовольствия...
Уильям Рандольф Херст отвечает "Правде"
"Маршал Сталин называет меня гангстером и другом Гитлера. Такие обвинения
имеют и свою смешную сторону, ибо исходят от человека, возглавляющего самую
гангстерскую печать в мире.
А кто был ближайшим и лучшим другом Гитлера до того, как?.."
"Радио Берлин", 28 февраля 1944 г.
Выступление Геббельса: "Наши враги втянули нас в эту войну, потому что
образец нашего социалистического строя стал угрожать их отсталым политическим
системам. ...Если мы проиграем войну, для Германии будет потерян и социализм. Как
только успех войны будет обеспечен, мы снова начнем проводить в жизнь наши
главные социалистические планы..."
АНТРАКТ VIII. БАЛ СВЕТЛЯКОВ
Июнь, месяц балов: выпускных церемоний, всевозможных commencements с
вручением почетных степеней выдающимся гостям и ораторам, с подбрасыванием в
воздух шапочек, с юношескими лавинами, низвергающимися по мраморным лестницам, с
захватывающим ожиданием чуда, счастья, любви, с торжеством светляков в темных
деревьях, в светлых ночах, с перекличкой, пересвистом пересмешников, с руладами
соловьев.
Так когда-то и выпускницы Смольного института благородных девиц кружились
белой ночью, глядя на парящих в парке светляков, спрашивая друг друга, что такое
эти светляки, что в них, какая тайна кроме вечной поэзии, не догадываясь или,
может быть, смутно догадываясь, что в этих множественных вспышечках по всему
парку, над мрамором скульптур, над куполами деревьев перед ними мелькают
восторги предыдущих выпускниц всего человеческого рода. Кто-нибудь в
разгромленной, частично сожженной Германии, в лагере для перемещенных лиц, в
американской зоне оккупации, лежа на траве, руки под голову, смотрит на
возникающие над ним медлительно парящие бесшумные крошечные геликоптеры, думает
о том, почему вдруг в них происходит вспышка, в чем смысл этой реакции, в чем
состав этой реакции, имеет ли это какое-нибудь отношение к процессу фотосинтеза?
В чем смысл этих крошечных вспышек, этой весенней феерии, почему в ней
такая грусть? Это уже думает поэтесса в Серебряном Бору. Весь дом спит, а она
сидит, обхватив колени, на крыльце террасы. Что это за сигналы? Крошечный
воздушный кораблик с огромным по его-то размерам прожектором снижается к ней на
ладонь и вдруг гаснет, сливается с темнотой. Выпускной бал института благородных
девиц, с усмешкой думает она. Мимолетности, похороны нежности, возрождение и
угасание, июнь сорок пятого года...
ГЛАВА XVI КОНЦЕРТ ФРОНТУ
Американские грузовики, поступающие сейчас неудержимым, каким-то
неправдоподобным потоком во все доступные советские порты, а также через
иранскую границу, годились, как оказалось, не только для монтажа гвардейских
минометов, для перевозки войск и амуниции, но также и для установки на них
больших концертных роялей. Вот так однажды под вечер в конце марта 1944 года, на
стыке Первого Белорусского и Первого Украинского фронтов, где-то на лесной
поляне к западу от Овруча, "студебеккер" с откинутыми бортами превосходно
выполнял функции эстрады. На нем стоял рояль, и вдохновенный Эмиль Гилельс
оглашал рощу вариациями Листа, а потом аккомпанировал вдохновенному Давиду
Ойстраху, что "Кампанеллой" добавлял огня к бледному свечению занимающегося за
голыми ветвями заката.
Совсем неподалеку, впрочем, бухал и другой аккомпанемент, артиллерийская
перестрелка через линию фронта, да с небес то и дело слетали отголоски
пулеметных очередей - там беспрерывно занимались своей небезопасной игрой
немецкие "мессеры" и советские Як-3, Ла-5 и "Аэрокобра", но на эти бытовые
мелочи никто не обращал внимания. Над "студом" висел транспарант: "Артисты тыла
- героям фронта", и герои сидели вокруг на склонах холмиков, образуя
естественный амфитеатр.
Народу собралось на концерт не менее шести-семи тысяч. Стволы танковых
пушек и самоходок торчали из толпы в сторону эстрады, сообщая происходящему
нечто античное, как будто армия Ганнибала со своими слонами сделала привал для
забавы. В передних рядах на деревянных скамьях, а то и на настоящих стульях
сидели офицеры из расположенных неподалеку частей, и среди них даже сам
прославленный генерал Ротмистров. Артистов сейчас но фронту шаталось великое
множество, немало было и простой, как мычание, халтуры, бригады сколачивались
наобум, богема охотно валила развлекать "бесстрашных воинов", а в основном
подкормиться у полевых кухонь, разжиться тушенкой. "Красотки кабаре" к тому же
всегда были не прочь прокрутить в блиндаже блицроманчик. Этот концерт, однако,
представлял собой редкое исключение. Участвовали звезды первой величины: Эмиль
Гилельс, Давид Ойстрах, Любовь Орлова, Нина Градова, а вел программу знаменитый
московский толстяк, кумир сада "Эрмитаж", конферансье Гаркави. Потому-то и
аудитория собралась в первых рядах солидная, потому-то в задних рядах, то есть
на башнях танков, царило особое возбуждение, жажда восторга.
После музыкантов Гаркави, облаченный во фрак с пожелтевшей со времен нэпа
манишкой, читал какой-то свой бесконечный фельетон. Он то впадал в стекленеющий
патриотический транс на тему "Не смеют крылья черные над Родиной летать" и тогда
застывал время от времени в монументальном величии с отвалившейся чуть в сторону
челюстью, то вдруг весь поджимался, позорно юлил и суетился, изображая
презренных врагов. "Бом-биль-били-били во вторник и четверг, Бом-биль-били-били
Берлин и Кенигсберг! - пел он, подрыгивая канканной ляжкой на мотив из
американской кинокомедии "Три мушкетера". - Бом-биль-били-били за каждых
полчаса. А Гитлер в это время рвал в Европе волоса!"
"Ух ты!" - рявкали восторженно солдаты и без удержу хохотали, то ли от
полупохабного изображения Гитлера, под бомбами рвущего, известно где, свои
волоса, то ли от самого препохабнейшего кривляния знаменитого сатирика.
Закончив свой фельетон, Гаркави принял привычный барственный вид и с
благороднейшими модуляциями объявил:
- А теперь, дорогие друзья, я счастлив воспользоваться редчайшей
возможностью и представить вам нашу замечательную советскую поэтессу Нину
Борисовну Градову!
Кто-то из офицериков предложил Нине помощь, но она сама ловко
вскарабкалась по дощатой лесенке в кузов "студебеккера" и остановилась возле
рояля. "У-у-у", - загудели ощетинившиеся пушками холмы и долины. Издали Нина в
синем ленд-лизовском пальто и в сапожках со своей короткой гривкой выглядела,
как девчонка. "Люди, видимо, что-то иное имеют в виду, когда слышат "советская
поэтесса", - саркастически подумала она. Она уже не раз бывала с артистическими
бригадами на фронте и всякий раз испытывала какую-то удручающую неловкость.
Оказавшись внезапно в корпусе советских знаменитостей, она не знала, как себя
вести. Всю жизнь она принадлежала к узкому кругу, сейчас "широкие массы"
заявляли на неё свое право. Эстетка, модернистка, формалистка, она вдруг
оказалась выразителем какой-то сильной патриотической идеи, соединенной к тому
же с неизбывной фронтовой ностальгией и мечтой о любви. Почему-то только её имя
соединилось с этой дурацкой песенкой "Тучи в голубом", Сашку Подкера,
композитора, никто и не вспоминает. "Тучи в голубом", Нина Градова, они просто
рехнулись! Люди её круга поздравляли её со всенародной популярностью, пряча, как
ей казалось, иронические улыбки. А что прикажете мне делать на концертах в
частях? Солдаты, кажется, ждут от меня песен, но уж никак не заумной поэзии.
Ниночка, деточка, утешали её доки, эстрадные администраторы, вам
совершенно нечего волноваться. Можете делать что угодно, хоть Пушкина по книжке
читать. Народ просто счастлив вас видеть, особенно когда вы такая молоденькая и
хорошенькая.
Ну, если они действительно хотят меня видеть, значит, они должны меня
видеть, думала Нина. Они заслужили, в конце концов, хоть изредка видеть то, что
они хотят, а не то, что им предлагает проклятая война. Она начала читать сначала
из цикла "Довоенное". Несколько стихов, посвященных О.М., Т.Т., П.Я. Строчки об
ослепительности вина и поэзии, о сменяющих друг друга стихиях страха и любви, о
трепещущих под луной оливковых рощах и о черных подвалах, в которых один за
другим пропадают артисты бродячего балагана. Прочти она эти посвящения в Доме
литераторов, уже несколько стукачей пробирались бы к выходу, соревнуясь, кто
быстрей настрочит донос о том, что Градова прославляет врагов народа
О.Мандельштама, Т.Табидзе и П.Яшвили. Здесь к выходу пробирались только те, кому
пора было на позиции или в самолет влезать. Остальные каждый стих сопровождали
заглушающими канонаду аплодисментами.
Ободренная, она прочла несколько сложных, зашифрованных четверостиший из
новой поэмы, построенной на эротических воспоминаниях о ночах с Саввой и об
исчезновении "вечного любовника". Снова бурный восторг. Особенно стараются те,
на танках. С улыбкой она кланялась, вспоминая, что Бенедикт Лившиц в окопах
первой мировой войны читал заумные футуристические стихи к полному восторгу
псковских и воронежских мужиков.
Наконец послышалось неизбежное: "Тучи в голубом"! Спойте "Тучи в
голубом"!"
- Товарищи! - взмолилась Нина. - "Тучи в голубом" это не характерная для
меня вещь! И потом, я же не композитор, вообще не музыкант! А главное, я не умею
петь!
Вооруженный амфитеатр возмущенно зашумел. "Даешь "Тучи в голубом"!"
Прорезался голос какого-то армянина, сидевшего верхом на пушечном стволе: "Пой,
сестра, это твоя песня!" Тысяча лыбящихся ряшек. Ванек с аккордеоном вдруг
вскарабкался на "студебеккер", потащил Нину к микрофону. Аккордеон зарявкал
вступительные аккорды. У Нины на глаза навернулась дурацкая слеза. Скольких из
них завтра убьют, а скольких сегодня ночью? Она запела дурацким, забитым
дурацкой слезой голосом, совершенно по-дурацки: "Тучи в голубом напоминают тот
дом и море, чайку на окном, тот вальс в миноре"... Весь амфитеатр подхватил, и она
тогда перешла на речитатив: все-таки не так глупо, как петь без голоса и без
слуха. Так и "пропела" до конца, а когда песня кончалась, солдаты завопили:
"Еще! Бис! Пой еще, Нина!" Все были счастливы, хохотали, у неё кружилась голова.
Мелькнуло в поле зрения бледное лицо Любови Орловой. Она, звезда "Веселых
ребят", "Цирка", "Волги-Волги", была гвоздем этой программы и должна была
привести весь концерт к триумфальному завершению, и вдруг такой фурор вокруг
какой-то поэтессы. Не хватает только испортить отношения с Любой! Нина
взмолилась:
- Товарищи, я не умею петь, у меня нет слуха! Я уже охрипла!
Армянин с пушки крикнул:
- А ты не пой, сестра! Просто стой!
Бешеный хохот потряс амфитеатр, и Нину после этого наконец отпустили.
Она спрыгнула с "эстрады", и кто-то тут же предложил ей стул рядом с самим
Ротмистровым. Очкастый, симпатичный, похожий на чеховского интеллигента генерал
поцеловал ей руку, начал что-то говорить о том, как ему нравятся её стихи, а
также о том, какие они большие друзья с Никитой. Она удивилась: оказывается, и
здесь известно, что она - родная сестра маршала. Она начала что-то говорить в
ответ, но тут возник такой шум, который заглушил бы, наверное, гром Везувия.
Поляна извергалась восторгом. На площадке грузовика появилась под джазовый
аккомпанемент мечта Советского Союза, сама Любовь Орлова! В лучших голливудских
традициях она приподнимала над головой цилиндр, крутила тросточку и отщелкивала
высокими каблуками чечетку.
"Хау ду ю ду! Хау ду ю ду! Я из пушки в небо уйду! В небо уйду!.." -
б
...Закладка в соц.сетях
