Жанр: Электронное издание
moscsaga
...ого кармана, чтобы ни у кого
не возникло желания в этот платок высморкаться. Никому, конечно, не должно было
прийти в голову, что приятный молодой кавказец обладает высоким чином страшного
секретного ведомства.
Хозяйка дома встретила его в темно-вишневом платье, у которого был такой
вид, будто оно только что покинуло плечи хозяйки и не намерено долго
задерживаться на груди.
- Вероника, душа моя, клянусь Алазанской долиной, ты неотразима! - нашел
нужным воскликнуть Ламадзе и сделал это не без удовольствия. - Если бы не долг
службы, ха-ха, впрочем, что я, ты меня сейчас не узнаешь, Вероника, душа моя.
Повеса Нугзар стал образцовым семьянином. Ты должна взять под опеку мою Ламару,
она все ещё дичится в столице...
Стол был идеально сервирован: хрусталь, фарфор, салфетки в серебряных
кольцах. По русской традиции все напитки были выставлены на обеденном столе.
Водки - одна простая, другая лимонная - в тяжелых штофах, бутылки вина и коньяку
соседствовали с закусками, частично прибывшими из отдела снабжения высшего
командного состава Министерства обороны, частично - из Агашиных немалых
серебряноборских резервов. Основной гость, которого ждали, хоть и был
иностранцем, но предпочитал именно русскую традицию.
Погуляв по хорошим туркменским коврам квартиры, Нугзар присел к столу и
налил себе тонкую рюмочку водки. Вероника присела рядом со своей неизменной
сигаретой. Они хотели было уже возобновить один из своих тяжких, хоть и
волнующих, вернее, просто переворачивающих все существо Вероники разговоров,
когда в столовую вдруг вошел шофер Шевчук. Чуб у него был сегодня припомажен,
прохоря начищены до исключительного блеска, с ними соперничали пуговицы
парадного кителька и новенькие, торчавшие крылышками лейтенантские погоны. Он
явно собирался тут отужинать, хотя его никто не приглашал.
Спокойненько, со своим вечным хулиганским перекосом рта, он отодвинул
стул, уселся и только тогда уже спросил с полным этикетом:
- Надеюсь, не возражаете, Вероника Александровна?!
В последнее время Шевчук Леонид капитально психовал. Маршальша, которую он
за глаза называл не иначе, как зазнобой, перестала допускать к себе, а вместо
этого шляется с нерусским офицером, не исключено, что югославом, о чем Шевчук
уже бросил пару рапортичек куда положено. Теперь ещё этот кацо, пижон засранный,
появился на горизонте. Бесится баба! Однажды он даже имел с ней веселый
разговорчик. Ты, видно, Вероника, хочешь, чтоб все узнали, какую я из тебя делал
кошечку? Может, ещё и про лагерную самодеятельность рассказать югославским
товарищам? Вместо желаемого результата, получил в ответ форменную истерику,
бросание неподобающими вещами, в частности, нерусской книгой.
В тот вечер Шевчук по месту жительства, то есть в подвале того же дома,
принял четвертинку, начистился и явился, чтобы поставить все точки над "i".
Вероника же, как только он уселся, тут же встала и торжественно, в своем
блядском платье, проследовала на кухню, будто по хозяйству. Теперь кацо сверлит
нехорошим глазом. Ну, давайте в гляделки играть, товарищ кацо; посмотрим, кто
выиграет.
- Леонид, - представился он гостю и с вызовом потянулся за штофом.
- А ну, убирайся отсюда, Леонид! - спокойно сказал сидящий бочком на стуле
гость.
- То есть как это? - не понял Шевчук.
- Собирай прямо сейчас все, что у тебя тут есть, и немедленно испаряйся,
Шевчук Леонид Ильич, тысяча девятьсот пятнадцатого года рождения, - сказал гость
таким голосом, что бывший нижний чин вохры сразу понял, кому, каким голосам
извечно подражало лагерное начальство; это был один из основных голосов.
- Да как же, эй, товарищ, куда ж я, - ещё пытался он дрыгаться, как
полураздавленный муравей, однако уже со стула встал и кителек одернул.
Гость вынул из кармана блокнот со страшными буквами, чиркнул что-то,
вырвал, протянул:
- Завтра придешь на Кузнецкий мост, восемь. Покажешь вот это в бюро
пропусков. Все. Вали!
Когда Вероника заглянула из кухни в столовую, докучливого шофера больше в
её пространстве не обнаруживалось.
- Все в порядке, Вероника, - весело улыбнулся Нугзар. - Больше он никогда
не будет тебя шантажировать.
Она подошла и поставила почти целиком явившуюся из разреза платья ногу на
стул:
- Послушай, черт, откуда ты знаешь, что он меня шантажировал? У вас тут
что, аппараты какие-нибудь в стенах?
Он добродушно улыбнулся:
- Ну, а как ты думаешь? Маршал Градов, как ты думаешь, что это такое?! Это
ж было дело большой государственной важности!
- Значит?.. - Она расхохоталась вроде бы с прежней дерзостью, но он ясно
видел, немного струхнула. - Значит, все слышали?
- Спокойно, спокойно, - он умиротворял воздух ладонью. - Многое слышали,
но не все, конечно. Оттуда почти все слышали, ты уж извини. Отсюда похуже. Но
это неважно, Вероника, ты можешь не беспокоиться. К нашему делу не имеет
никакого отношения. И потом, не зови меня чертом. Я хоть и не ангел, но все-таки
не черт!
Нугзар появился почти сразу же после Сокольников. День или два мелькал, не
делая секрета из неслучайности своих мельканий. Потом вдруг прибыл с букетом
цветов явно не из подмосковных огородов, а из каких-то спецоранжерей.
- Вы что, ухаживать за мной взялись, кузен? - с автоматическим кокетством
спросила Вероника, хотя, конечно, уже понимала, какого рода тут идет ухаживание.
- Ах, если бы! - вздохнул он. - Увы, я к тебе по службе. Послушай,
Вероника, тебе, наверное, придется познакомить меня с полковником Тэлавером.
- С какой это стати? - резко спросила Вероника, спросила так, будто и не
испугалась вовсе, а, напротив, возмущена.
Нугзар усмехнулся: он прекрасно видел, что она дрожит от страха.
- Служба, дорогая. Государственные интересы. К вашим личным делам это
имеет только косвенное отношение.
- А все-таки имеет косвенное отношение?! - опять взвилась она. - С какой
это стати?
- А вот с такой стати, - вдруг возвысил он голос, - что ты являешься
вдовой дважды Героя Советского Союза, кавалера Ордена Суворова первой степени,
не считая полсотни других орденов, маршала Советского Союза Никиты Градова. Ты
что, не понимаешь, что твои личные дела - это не совсем твои личные дела?
С этого разговора началась открытая "психическая атака" органов на
красотку Веронику. Типчики, или, как она их теперь называла, "тургеневские
персонажи", поджидали её повсюду: плелись по пятам, дежурили на лестнице,
цинично скалились из проезжающих машин. В Сокольниках теперь казалось, что из-за
каждой березы торчит национально причастная морда. Однажды, когда они целовались
с Кевином, их вдруг ослепили три сильных фонаря. Потеряв голову, дипломат
бросился было на огни с кулаками, но фонари тут же пропали, и только прокатился
меж стволов дикий хохот лесовиков. Шина "бьюика" оказалась в тот вечер
проколотой. Тэлавер бесился. Вероника не могла прийти к нему и не решалась
пригласить его к себе. В огромном городе им нигде не было места. Пожаловаться в
официальном порядке он тоже не мог. Государственный департамент и Пентагон,
скорее всего, отозвали бы его из Москвы во избежание скандала.
- Нам нужно пожениться как можно скорее! - настаивал он. - Нужно идти в
этот, как его, в этот ваш ЗАГС.
Она молчала, но не возражала. После одного из таких порывов американца
Нугзар завел с ней страннейший разговор:
- Знаешь ли, несмотря на все заслуги, репутация Никиты была далеко не
безупречной. Эти фаустпатроны спасли его от кончины другого рода, хотя, конечно,
маршальские похороны в любом случае были обеспечены. Что я хочу этим сказать?
Почему что-то зловещее? Ну, не преувеличивай, красавица! Как ты докажешь, что я
на что-то намекал? Смешно. Я просто хотел сказать, что взгляды моего кузена
были, к сожалению, далеки от совершенства. Прости, но многим товарищам казалось,
что маршал Градов лелеет какие-то далеко идущие планы. А вот скажи, Вероника, он
ничего после себя не оставил? Почему "вздор"? Почему "гадко усмехаюсь"? Ты както
нехорошо преувеличиваешь, дорогая. А вот некоторым товарищам кажется, что он
оставил какие-то записи. Ты ничего не припрятала, Вероника?
Тут он увидел, что она по-настоящему испугалась. Успокаивающе положил
ладонь на её подрагивающую руку:
- Ну-ну, не надо так волноваться. Подумай о дочери. Без материнской заботы
с ребенком все, что угодно, может случиться.
Она начала задыхаться. Он налил ей стакан вина:
- Хорошее вино всегда помогает. Не надо театра, Любовь Яровая. Пока что с
твоей дочерью ничего не случилось, верно? Надо просто всегда думать о детях. Вот
я всегда думаю о своих детях, и о Шоте, и о Цисане. И тебе нельзя забывать о
Вере, о Борисе. Что о Борисе? Как что о Борисе? Конечно, знаю о Борисе. Мы
всегда все знали о Борисе. Ты ещё не убедилась, что мы все знаем? Надо было
думать, куда за справками обращаться. Кстати, о Борисе. Не все товарищи уверены,
что и у него идеальные взгляды. Он, конечно, герой, храбрый юноша, однако
некоторые думают: не унаследовал ли он от отца какие-нибудь ущербные взгляды.
Нет-нет, пока он не приедет. Война, да, кончилась, но он ещё нужен. Надеюсь, что
скоро приедет, если ничего не случится. Как что может случиться? С живым
человеком все может случиться. Что из того, что война кончилась? Не на войне все
то же самое может случиться. Ну, в философском смысле, конечно.
Совершенно потрясенная этим разговором, Вероника на несколько дней
прекратила встречаться с Кевином. Услышав его голос в телефоне, опускала трубку.
Старалась не подходить к окну, чтобы не увидеть вышагивающую возле телеграфа
смехотворно-любимую фигуру этого стареющего мальчика. Коннектикут... "к" в
середине почему-то не произносится... профессорская должность в Йеле, Гепите... ньюйоркская
берлога на Риверсайд, с окнами на Гудзон, который, конечно, не Гудзон,
а Хадзон... там будем ночевать, когда приедем на концерт в Карнеги-Холл... почему-то
все это представляется в осеннем, прозрачном свете, красные и темно-лиловые
листья... Зимой будем уезжать на Бермуды, sweetheart... на Бермуды там, оказывается,
ездят зимой... Все кончено, ничему этому не бывать. Они меня уничтожат, думала
она. Как только он уедет, мне конец. И всем моим конец; теперь уж они не
отстанут...
В панике она перевезла Верулю в Серебряный Бор под присмотр бабушки. Мэри
что-то почувствовала. Может быть, уехать с девочкой в Тифлис? Там когда-то Нинка
спасалась. Бо возьмет отпуск. Не надо, не надо, ой, я сама не знаю, Мэричка,
милая, ничего сказать не могу, не спускай глаз с Верульки... Выскочила из калитки.
На углу лениво курят два больших мужика. Неужели они уже и здесь, "тургеневские
персонажи"?
Вдруг все переменилось. Опять вынырнул Нугзар со сладчайшими улыбками, с
предупредительными жестами. Он боится, что она его неправильно поняла. Зачем эта
паника? Разве кто-нибудь что-нибудь сказал против полковника Тэлавера? Отношения
между нашими странами никогда не были такими хорошими, а будут ещё лучше. Вместе
сокрушили такого врага! Полковник Тэлавер - хороший офицер, честный ученый
человек. Русофил к тому же. Давай поговорим обо всем спокойно, без истерики, все
взвесим. Конечно, я на государство работаю, однако я же тоже человек, и даже
родственник...
В таких вот делах странное трио - Вероника, Нугзар, Тэлавер - подошло к
своему церемонному ужину.
Кевин тоже пришел в штатском: пиджак в "селедочную косточку", вязаный
галстук.
- Простите, что я вас не предупредила, господин Тэлавер, что будет ещё
один гость, - церемонничала Вероника. - Это двоюродный брат моего покойного мужа
Нугзар Ламадзе. Он появился неожиданно, как... - тут она хохотнула, - как черт из
табакерки!
- Ай-ай-ай, Вероника, - зажеманничал Нугзар, который в своем модном
костюмчике и ярком галстуке, да ещё и с горячей кавказской фактурой, по
американской классификации выглядел как что-то близкое к категории "латинский
любовник". - Ай-ай-ай? Опять "черт"?
Веронику поразило, что всесильный энкавэдэшник явно стесняется иностранца.
- Я, конечно, не ангел, но все же не черт! - повторил Нугзар свою
излюбленную шутку.
- Я вижу, - сказал Кевин.
- Что? - как бы слегка вздрогнул Нугзар.
- Что вы не ангел, - улыбнулся Кевин.
- А вы, господин Тэлавер? - Нугзар, явно для того, чтобы побороть свое
странное смущение, прищурился на американца. - Вы, по-моему, тоже не ангел?
Вероника развеселилась:
- Ну, садитесь к столу, черти!
За столом, едва выпили по первой рюмке, Кевин склонился к соседу и
спросил:
- Вы из энкавэдэ, Нугзар?
От неожиданности "латинский любовник" уронил на скатерть давно уже
облюбованный гриб.
- А почему вы так решили, господин Тэлавер?
- Сразу же видно, - любезно пояснил американец. - Как только я вас увидел,
сразу же подумал: ну, сегодня у мадам Градовой человек из тайной полиции.
Все рассмеялись вполне добродушно, но Нугзар не смог остановиться, когда
другие замолчали. Он все хохотал, пуще и пуще, вытирал лицо своим красивым
платком и снова начинал кудахтать так, что Вероника и Кевин стали
переглядываться с опаской.
- Ой, вы меня уморили, Кевин, - наконец сказал Нугзар. - Вот коллегам
расскажу, тоже обхохочутся! Ну, давайте выпьем за американский зоркий глаз!
- Не распространяйте это на всех американцев, - сказал Кевин. - Уверяю
вас, любой мой коллега сразу же поверил бы, если бы вы представились, скажем,
укротителем питонов. У меня это просто от занятий русской литературой.
- Вот и прекрасно! - воскликнул Нугзар. - Давайте выпьем за русскую
литературу! Эта нация ни хрена не создала великолепного, кроме литературы и
тайной полиции, как вы выражаетесь. Мы выражаемся иначе - органы пролетарской
диктатуры. Вам смешно? Почему не смеетесь? Можно смеяться, не бойтесь! Теперь,
когда я разоблачен, давайте говорить напрямую. Вот скажите, Кевин, какие планы у
Америки на Тихом океане?
Опять все трое начали хохотать, хотя вроде ничего смешного не было
сказано. Как будто веселящий газ Чека пускает через какие-то свои тайные дырки.
Так и весь ужин прошел. Агаша даже несколько раз в столовую заглядывала. Что
происходит? Хохот стоит, звон бокалов, как будто целая большая рать гуляет, а
там всего лишь Вероникочка и Нугзарчик (Агаша помнила его ещё по танцам 1925
года) да один приличный гражданин из ненаших.
Часа через два Нугзар стал прощаться. Естественно, облобызал
"атлантического союзника" и взял с него слово приехать в Грузию на кабанью
охоту. Не в том смысле, Кевин, что кабаны будут охотиться на людей, а наоборот.
Чуть-чуть, в хорошем стиле, покачиваясь, потащил с вешалки плащ, по дороге
зацепил телефонную трубку, буркнул в неё "Ламадзе" и двинулся к дверям. В дверях
прихватил Вероникино ухо, шепнул в него: "Хороший парень!" - после чего исчез.
В квартире теперь стояла полная тишина. Вероника погасила свет в прихожей,
сбросила туфли. Потом подумала: "Войду к нему совсем голой!" - и стащила через
голову платье. Когда она вошла, в столовой тоже было темно, только за окнами
через улицу на стене телеграфа светился под лампами огромный портрет Сталина.
Полковник Тэлавер, выключив свет, тоже сильно саморазоблачился - сбросил пиджак
и расслабил галстук. Явление голой нимфы потрясло его. Вот она, награда за
танталовы муки! "Стой, стой, - прошептала она. - Ну-ка, дай-ка! Ой, что же, а
здесь почему просто пуговки?"
Всю ночь они предавались любви, как двадцатилетние дети, а к утру она
прижала к губам палец и написала в блокноте карандашом: "Это наша первая и
последняя ночь, Кевин. Они требуют, чтобы я работала на них, шпионила за тобой.
Иначе - не выпустят".
Прочтя, он взял у неё карандаш, перевернул страницу блокнота и написал
одно слово: "Соглашайся". Подумав, поставил восклицательный знак. Потом вырвал
оба листочка, смял и поджег их зажигалкой. Подбрасывал в ладонях, пока они не
сгорели дотла.
В Серебряном Бору теперь ещё до темноты начинали филигранствовать соловьи.
Нина, сидя на ступенях террасы, цитировала Зощенко: "Жрать им хочется, вот и
поют!" Мэри Вахтанговна издали бросала на неё взгляды и видела, что все не такто
просто: дочка, кажется, опять влюблена. Снова она не лишний человек в
"соловьином саду". Нина следила взглядом за полетами светляков. Они возникали
иной раз у самого носа, зажигали фонарик и, повисев долю секунды в диогеновом
раздумье, сливались с темнотой. Вспышки мелькали по всему саду, поднимались даже
к вершинам деревьев. Мгновенные имитаторы планет. Я ему скажу, чтобы нарисовал
такой примитивный пейзаж, ранняя летняя ночь со светляками. Пусть потрудится. А
я припишу внизу соловьиный свист. Это будет примитив, жалкая человеческая
жалость, прощание с войной.
Мэри и Вероника сидели в отдалении на скамье, следили за мелькающими
девочками, тихо разговаривали. Смерть Никиты опять притянула их друг к другу.
- Посмотри, родная моя, - сказала Мэри с нежнейшими грузинскими
придыханиями. - Видишь эти кусты под окном спальни? В тот день и, я уверена,
точно в тот момент, что-то меня толкнуло к окну. Мы как раз только что выставили
зимние рамы, все открыли... воздух, запах весны... и вдруг мне показалось, что там
Никита прошел, вернее, не прошел, а как-то быстро проплыл, как будто на боку
проплыл через кусты... Уверена, что это он прощался со мной...
Вероника целовала её щеку и ласкала плечо.
- Мэричка, я никому не хочу пока говорить, но я, возможно, скоро уеду в
Америку.
- А как же Бабочка? Ты не дождешься его? - спросила старая женщина так,
будто и не удивлена Америкой.
- Мне нужно как можно скорее уехать, - зашептала Вероника. - Это очень
важно. Для всех. Для Борьки тоже. Поверь мне, Мэри, я спасаю не только себя.
- Кому же мне ещё верить, если не тебе? Ты - мать моих внуков.
Они поцеловались и прижались друг к дружке. Подошла ревнивая Нинка:
- Пустите, что ли, меня в серединку! Теперь сидели, обнявшись, втроем.
- Там, на похоронах, - вдруг сказала Вероника, - была женщина, которую он
любил. Я хотела её найти, но это было невозможно.
- Надо её найти, - сказала Мэри.
- Зачем? - пожала плечами Нина. - Любил, ушел. Вспыхнул, погас. Так вот и
мерцает вся земля.
ГЛАВА XIX ОЗОНОВЫЙ СЛОЙ
- Цецилия Наумовна, вас к телефону! - долетел из коридора голос соседской
дочки, семиклассницы Марины, вполне благовоспитанной школьницы. На кухне между
тем продолжали полускандально перекликаться, базлать, как они выражались,
привычные женщины, квартиросъемщицы. Огромная коммуналка на Фурманном,
вместившая двенадцать семей плюс одиночку Цецилию, продолжала жить своей
кухонно-туалетно-коридорной возней.
- Эй, Наумовна! - хрипло проорала с кухни главная баба квартиры, тетя Шура
Погожина. Она с утра уже была на посту у своей конфорки, все что-то перемешивала
и дирижировала оттуда коммунальной жизнью.
- Ты, Маринка, в дверь ей стукни, небось не слышит!
В эту квартиру, к отцу, Цецилия Розенблюм переехала в тридцать девятом. До
этого прожили они с Кириллом несколько счастливых лет в знаменитом московском
доме "Деловой двор", что украшал собою бывшую Варварку. Этот дом, когда-то
пристанище большого московского торга, вместилище крупных капиталистических фирм
предреволюционной поры, теперь давал крышу сонмищу советской бюрократии,
министерствам и ведомствам. В тридцатые годы несколько его коридоров с
оставшимися от прежних времен гостиничными зеркалами и решетчатыми дверями
лифтов принадлежали жилфонду ВЦСПС. Там, в бывших номерах, селились по ордерам
партийцы средней руки. Там даже жила легенда революции, знаменитая Анкапулеметчица,
о которой ходили пугающие слухи, что её дочь Зинаида прижита от
иностранца. По ночам в тридцать седьмом году ковровые купеческие дорожки, хоть и
основательно вытертые за два десятилетия, все-таки приглушали шаги
"соответствующих органов". Однажды как-то, уже после ареста Кирилла, Циля
проснулась от беспрерывного скрипа чьих-то дверей. Выглянула в коридор, там уже
собралось несколько соседей. Все молча смотрели на восьмилетнюю Раечку Келлер,
которая с отпечатанной будто не на рту, а на щеке улыбкой каталась на тяжелой
двери своей комнаты, где она жила с отцом Илюшей Келлером, преподавателем
кафедры общественных наук МГПИ. Раечкина мама Нюша уже несколько месяцев как не
вернулась домой с работы, из того же МГПИ. В комнате, внутри, было темно, только
видно было, как сильно вздуваются на огромном открытом окне бязевые занавески.
- Ты что же, Раечка, так среди ночи катаешься? - засуетилась было Циля,
ещё не понимая, что случилось что-то страшное.
- А вот так я и катаюсь, - грустно и нежно ответствовала Раечка.
Кто-то из соседей решился, попытался снять Раечку с дверей, она не
поддавалась. Все ещё ничего не понимая, Циля забежала в комнату. "Илюша! Илюша!"
Ответа не было. На подоконнике она увидела след резиновой подошвы. Глянула вниз
- Илюша, раскидав руки и ноги, недвижно лежал на тротуаре. Рядом с ним сочилась
влагой оставленная на ночь тележка газированной воды.
Словом, жили. Однако в тридцать девятом гостиничные номера стал занимать
Наркомат черной металлургии. Циле без излишних церемоний приказали собирать
манатки: "Прописывайтесь обратно к отцу, Розенблюм!" Таким образом она и
оказалась в коммуналке на Фурманном, подселилась к своему скромнейшему "деду
Науму", сидевшему уже двадцать лет счетоводом в райжилуправлении и все свое
свободное время отдававшему любимому занятию - шитью великолепных сапог из
материала заказчика, что приносило ему все ж таки, худо-бедно, что вы хотите,
некоторый дополнительный доход. В конце концов и на Фурманном Циля осталась
совсем одна, если не считать, конечно, двенадцати семейств по соседству, потому
что дед Наум вдруг, не причиняя никому никаких хлопот, перебрался в неведомые
края, где, возможно, уже не требовалось прятать взгляд и с притворной старостью
шаркать подошвами.
После смерти папаши соседи стали присматриваться к Цилиной комнате,
некоторые уже впрямую высказывались, что метраж ей отошел непропорциональный.
"Четырнадцать квадратных метров на одну неряху, немножко несправедливо, не
находите, товарищи?" - так, например, иной раз возвышала голос нотариус
Нарышкина. Выручила, как ни странно, тетя Шура Погожина. Однажды вечером явилась
к Циле с пол-литрой:
- Давай выпьем, Цилька, за упокой души! - Слезы текли по бородавчатому
лицу ещё не старухи. - Эх, Наум, Наум, - все говорила она, всхлипывая. - Эх,
Наум, Наум! Хошь верь, Цилька, хошь не верь, но я никогда на него не сказала,
что сапоги шьет!
Обнявшись, они проплакали всю пол-литру, и с той поры все разговоры о
метраже прекратились: могущественней тети Шуры в квартире никого не было.
- Иду, иду! - Циля выскочила в коридор без юбки, спохватилась, бросилась
назад, накрутила какую-то простыню вокруг тяжелой попы, что-то опять получилось,
по выражению Иосифа Виссарионовича, "типичное не то", прибежала обратно,
заметалась среди бесчисленных книг, пока не пришла спасительная идея надеть
пальто.
В коридоре уже стоял грубый хохот. Там у входных дверей шпанистый
подросток Сранин подтягивал спицы на своем пиратском велосипеде. Всякий раз при
виде Цецилии Наумовны этот юный хмырь, почему-то гордившийся своей нецензурной
фамилией, начинал петь популярную о ту пору антисемитскую песенку:
Дохожку не спеша
Стахужка перешла,
Навстхечу к ней
Идет мильционех.
Тетя Шура нередко цыкала на него, а то и веником замахивалась, но он
неизменно доводил до конца великолепное пение:
Свистка не слушали,
Закон нахушили,
Платите, бабушка,
Штхаф тхи хубля!
Ах, боже-боже мой!
Ведь я спешу домой,
Сегодня у Абхаши выходной.
Купила кухочку,
Фханцузску булочку,
Кусочек маслица, два пихожка.
Я никому не дам,
Все скушает Абхам,
А кухочку разделим пополам
- Артист, - со скрытым чувством говорил пространщик из Сандунов, папаша
Сранин, если ему случалось быть поблизости к моменту завершения куплетов.
Подросток Сранин, спев все до конца, немедленно про еврейку Цилю забывал и
начинал соображать, что бы ему сегодня сорвать, пролетая по Сретенке на
велосипеде.
Между тем в телефонной будке звучал басок Нади Румянцевой:
- Ну, Цилька, тебя ждать, сдохнуть можно! Опять небось с голой попой в
коридор выкатилась?
После той встречи у ворот Лефортовской тюрьмы в самом начале войны Циля и
Надя стали задушевными подругами, несмотря на существенные различия в
политических и философских взглядах. Надя всегда выручала плохо организованную
марксистку. Однажды пришла и видит Цилю у плиты. Читает, дура, как всегда, труды
"симбирского идиота" и ужин, видите ли, себе готовит, а именно: стеариновой
свечкой смазывает сковородку и кладет на неё где-то одолженные картофельные
очистки. Оказалось, что не прикрепилась Цецилия ни к одному магазину и даже
практически не знает, как это сделать; все продовольственные карточки пропадают
втуне. Практически получается парадоксальная ситуация: из Института мировой
политики её ещё до войны попросили как нераскаявшуюся жену врага народа и
больше, конечно, никуда в штат не берут. Практически "вольный казак", Цецилия
пробавляется лекциями через партпросвет, но те, разумеется, шваль, марксистская,
и слышать не хотят о прикреплении одиночки к своей системе. Словом, подыхай!
Сама Надя Румянцева много лет работала корректором в издательстве "Правда"
и, хотя зарплата у неё была микроскопическая, получала надежный "литер В" и
отоваривалась на полную катушку.
Ну, в общем, худо-бедно, ей удалось все-таки прикрепить подругу хотя бы к
хлебному, получать свои 400 граммов черняшки. Просто на горло взяла в
райисполкоме, на демагогию. Человек партийное слово проводит в жизнь, а вы её
голодом морите?! Затем познакомила дуреху с местной княжной, заведующей
вузовской столовой на Маросейке, Гудьял Любомировной Мегаполис. Вот, Гудьял
Любомировна, этот товарищ сможет для вашей дочки Осанны писать вдохновенные
патриотические классные сочинения. Гудьял Любомировна пропела: "Любопытно",
долго изучала пучок бесцельных Цилиных продовольственных карточек, встряхивала
его, будто битую птицу, а потом произнесла с неожиданно широкой и ясной улыбкой:
- Приходите, милочка, с бидончиком к заднему ходу и назовите свое
...Закладка в соц.сетях
