Жанр: Электронное издание
lordknow
...огласится с этим?
В подзвездном пространстве наконец-то повисла тишина. Большеголовый
рохданит взглянул на кагана.
- И так, богоподобный, придется на Русь надеть златые путы. Они бедны, и
даже бояре почти нищи, а вкупе с этим склонны к созерцанью и лености и без
травы, и примут дармовое злато. Дай его, кому нужно дать. Кто с первого раза не
возьмет, добавь и больше дай. Коль снова отклонит твою руку - добавь еще. И так,
покуда не протянет длань. Опутай, заплети и повяжи их златом! Но не просто дай,
а научи, как в рост давать. И пусть дают друг другу и своим. князьям. Кто дал
свое злато, чтоб прирастить его, тот ни о чем ином уж и не станет думать, как
вернуть его с прибытком. И пусть приращивают состояние, а от него склоняются
жить в роскоши. Огонь воли - огонь великий, должно быть, ты убедился в этом,
богоносный. Однако он идет от скудной жизни и лишений. Появится богатство на
Руси, и злато станут , тратить не только ритуально, для украшения оружия,
доспехов и женщин, но и для одежд обыдённых, жилищ, посуды и утвари - и пропадет
их воля. Ибо кто привык вкушать со злата, тот не возьмет в руки деревянной
ложки.
- Князь Святослав непредсказуем и жесток, - дождавшись, когда умолкнет
рохданит, промолвил каган. - Царей свободы он гузам подарил!
- И это нам известно, - прервал большеголовый. - Если начнет притеснять
или казнить за то, что деньги в рост дают и в роскоши пребывают подданные, пусть
твои люди станут кричать о варварстве, о дикости и жестокости нравов. Кричать
так громко, чтобы весь мир услышал. И сам рассылай послания к царям. Все знают,
ты богоподобный и свободолюбивый; тебе поверят. Ну а теперь иди. У нас тут ещё
Много дел. След обсудить, как поступить с Царь-градом. Ты слышал, верно,
Константин не лукавства ради, а воистину решил жениться на русской княгине. А
ещё в Персии с наследником престола просто беда и эфиопов надо б наказать...
Ступай и делай, как сказал!
Каган поклонился и, как подобает, задом пошел из-под купола, но рохданит
окликнул:
- Постой, богоподобный! С делами запамятовал... Где бы ни были твои
подданные, повсюду пусть говорят, кричат, шепчут, как заклинание, - в Руси живут
рабы. Они рабы! Рабы! Рабы.
8
Увидевши воочию княгиню, император был потрясен её красой и четверть часа
не мог и слова вымолвить, забыв свое царское величие, обычай, с которым
следовало принимать иноземных государей. Вначале лишь, взирал на неё со всех
сторон, а потом преклонил перед ней свое скрипучее колено. Попы зашептались
строго, вельможи не скрывали своего возмущения, а старый царь стоял с
протянутыми к княгине руками, смотрел благоговейно и ничего не слышал, поскольку
был туг на ухо: в молодые годы, командуя когортой, сражался с витязями Вещего
Олега и получил булавой по шлему.
И сейчас его тезоимка Ольга без булавы или шестопера ошеломила
Багрянородного.
Не выдержали два самых важных попа, приблизились к царю и подняли с
колена.
- Негоже тебе, императору Византийскому перед Русью преклоняться, -
заметил один.
- Христианскому царю - перед поганой княгиней из варварской страны, -
добавил второй.
- Не перед Русью я преклонился, - сказал мудрый Константин. - Перед
красотой её.
Верно, думали, она ничего не понимает без толмача. Но ответ императоражениха
Ольге по нраву пришелся.
- Вот теперь вижу перед собой не только властителя ромеев, но и мужа
достойного, - сказала она на греческом наречии. - Ибо у нас на Руси ломать шапку
принято перед старшим, а колено лишь перед женой.
И сразу тут все стихли, а Константин ещё больше обрадовался и повинился,
что держал княгиню в гавани не по своей воле, а по злым замыслам его придворных,
которые скрывали от него, что Ольга прибыла в Царьград, и что виновных уже
наказал по заслугам. Услышав же, что княгиня долго постилась и готова принять
крещение, велел не откладывать и завтра же, после праздничной литургии,
совершить обряд, и сам вызвался быть крестным. Попы и придворные от слова его
вдохновились и стали ретиво восхвалять и своего царя, и Ольгу. Она ещё не
ведала, отчего они так скоро сменили недовольство на благословив, и потому не
придала значения. Багрянородный же ещё пуще растрогался и принялся одаривать
дарами. Усадил княгиню рядом с собой, а слуги Длинной вереницей стали подносить
и складывать у ног её парчовые и шелковые ткани, кумачовые паволоки, которые
особенно любили на Руси, украшения из камней драгоценных, из злата и серебра,
посуду и прочую утварь. И все бы ничего, да придворный казначей и летописец
усугубили благородный порыв Константина - не по-царски получилось. Один то и
дело возвещает:
- Парча серебряная, персидская, пятьдесят локтей, стоимостью в
полкентария. Сосуд золотой, а двух ручках из гробницы египетского фараона
стоимостью в кентарий!..
Второй же восклицает и славит:
- Богатый дар от мудрого и щедрого императора нашего Константина
Багрянородного! Возносится русской княгине Ольге во имя отречения её от
безбожной поганой жизни и святого крещения!
И оба знай себе все пишут и пишут.
Император наконец-таки расслышал, что они там говорят, и воспротивился:
- След добавить: прекрасной и несравненной!
И не только во имя отречения и крещения, а ещё и как моей невесте!
То ли и казначея с летописцем когда-то ошеломили булавой - не услышали они
слов царских и про невесту так ни разу и не сказали.
Дары и впрямь богатые, по чести, да что-то не лежит душа: не в радость,
когда преподносят и считают. Ольга приказала своим слугам взять подарки, и те
свалили все в кучу, сложили в мешки и утащили на корабль. А она отправилась с
Константином осматривать дворец и чудный сад, и где бы ни были, на что бы ни
дивились, попы и вельможи никак не отстают, лезут на глаза, слушают, о чем
император с княгиней говорят. Багрянородный же так распалился, что в саду средь
роз цветущих предложил ей немедля .стать его женой. Однако два митрополита уж
тут как тут, учить и разъяснять стали:
- Сие трех великий, блуд!
- Нельзя до крещения жениться на поганой язычнице!
Тут наконец его и прорвало.
- Подите прочь! - закричал и ногами затопал. - Как смеете мне указывать? Я
женюсь! В сей час же! Разве не видите вы, она и без крещения святая! Сияние идет
от нее!
- Побойся бога, ты император священной империи! - загомонили попы. -
Княгиня из Руси тебе не по достоинству!
Ольга поняла, что придворные Константина не желают их брака, всячески
этому противятся, и потому сказала:
- В послании ты писал, что хочешь жениться, дабы сиим союзом и наши страны
соединить. Не передумал ли, пока я ехала в Царьград? Ежели не будет союза
государств, где мы вместе сядем на престол и править станем, я замуж не пойду.
Ибо сама вдова и могу быть невестой, но со мной вся Русь, она же ныне не
вдовствует. Есть муж при ней - мой сын именем Святослав.
- По нашему это называется триумвират, - обрадовался император. -
Повелеваю - быть нашему союзу и триумвирату! Мы с тобой и твой сын!
Должно быть, придворные наслышаны были о детине-князе и о том, что он
творил в своей стране, однако не ведали, что Святослав избавился от черного
рока, и оттого в ужас пришли. Даже летописец-хронист, всюду следующий за
Константином, писать перестал, сославшись, что кончились чернила. Княгиня же
масла в огонь подлила:
- Добро, коль так, я согласна пойти за тебя! Митрополиты пришли в себя,
увещевать стали Константина и Ольгу:
- По христианскому обряду вас след венчать в храме. А как венчать, если
княгиня ещё не окрещена? Не по русскому же языческому обычаю! Вот завтра примет
она веру Христову, так сразу и окрутим! А там как бог пошлет!
Уговорили кое-как подождать до следующего дня, а по всей Священной империи
уже молва полетела: Русь на сей раз без меча пришла, но взяла Царьград, и ныне
придется не дань платить - в плен идти к безумцу и разбойнику Святославу! По
всем церквам молиться стали, дабы образумил Господь императора, и отказался бы
он от того, что замыслил, потеряв голову от прельстительницы заморской.
Соперники Константина враз головы подняли, стали на свою сторону склонять и
войско, и народ: де-мол, Багрянородный из ума выжил, а Русь тем и
воспользовалась. Если не сместить его с престола, быть беде, и неизвестно, что
ещё задумали варвары. А ну если молодой князь следом за матерью идет, да с
дружиной? Как только женится император, выйдет из храма - этот разбойник уж под
стенами, и пропал византийский трон, рухнула Священная империя!
Одним словом, шум пошел великий, однако княгиня ничего не знала и
пребывала в спокойствии и молитвах всенощных, готовясь к обряду. А жених её
Багрянородный тем часом к свадебному торжеству гостей скликал со всего мира,
союзников своих: так уж ему хотелось удивить их неземной красой невесты! И указ
свой провозгласил, чтобы завтра утром все бы жители Царьграда сошлись к
Софийскому собору, где предстоит крещение, а потом и венчание. Княгине же
прислал крестильную рубаху белого персидского шелка, в которую служанки её и
обрядили.
Рано утром в соборе началась литургия, но Ольгу не впустили и поставили,
как полагается оглашенным, в притворе. Инок Григорий не отходил ни на миг -
велели ждать, когда покличут. Константин пред алтарем молился за себя и за
невесту свою, а точнее, благодарил Бога за то, что на старости лет послал жену,
появ которую и умереть не грех.
Княгиню же в тот час начало ломать: поначалу суставчики на пальцах заныли,
потом локти и колени, а через четверть часа корежило все кости, и снежно-белые
зубы вдруг зашатались. Не в силах стоять на ногах, она было присела, но чернец
зашикал - надобно выстоять весь срок, покуда не огласят!
- Больно мне, - пожаловалась. - Не держат ноги...
- Выходит из тебя поганый дух! - объяснил Григорий. - Потерпишь еще,
матушка, и выйдет весь. И сразу полегчает!
Навалившись на стену, княгиня распростерла руки и застыла как распятие;
огонь, воспламенивший кости, прорвался наружу, и загорелось все тело! Будто
живую на погребальный костер подняли - мука смертная!
- Ужо иду в Последний Путь! - едва простонала. - И белый свет не мил...
- Начнется новый! - вдохновлял чернец, - Чем более муки в сей миг, тем
дольше радость испытаешь! Крепись?
Стиснув ноющие зубы, она очи закрыла и не могла уж век поднять, пока её не
огласили. Да только не услышала - Григорий подтолкнул:
- Пора! Настал час! Радуйся, чудо чудес, одигитрия Богородице. Радуйся,
обрадованная...
Она ступала, ровно по углям огненным, и того не позрела, что жених её,
император, под руки подхватил и ведет к купели. И голоса его не узнала,
поскольку все смешалось в тот миг; колесом вращался мир у головы её, качался,
словно корабль на морской волне, и земля кренилась во все стороны, а то, может
быть, и вовсе разламывалась. Мелькали чьи-то лица, золоченые одежды, обилие
горящих свечей, дым благовонный окуривал сей коловорот, а над теменем её то ли
свет вращался - суть свастика, - то ли обещанная небесная благодать.
Неведомые руки схватили её нежное, огнем пылающее тело и стали погружать в
пучину вод. После первого погружения с головой остудился жар телесный - столб
пара возреял над купелью, будто не человека опустили туда - железо раскаленное.
Второй раз погрузили - открылись очи и остановилось коловращение мира. А когда в
третий раз измерила она глубину бездонную, просветлело сознание и сошла
благодать божья.
Вскинула она робкую руку, наложила крест:
- Аз Бога Ведаю..
Да что это? Попятились люди, крестясь или рукой заслоняясь. Хор грянул -
радуйтесь! - да что-то не видно было на лицах ромейских радости. Царь
Константин, принявший её из купели, вдруг бросил руку, зашатался и чуть не
рухнул на пол: кто-то подхватил его и повел мокрого с головы до ног, словно
поднятого из пучин святой воды.
В тот миг позрела княгиня матерь Богородицу и руки, ей поданные.
Ухватилась она и сделала первый шаг.
- Аз Бога Ведаю.
Позрела она свет Христов, изведала Божью благодать, да не знала ещё в то
мгновение, что красной девой погружалась в купель, а выплыла оттуда с иным
именем - Елена - и старухой древней: изъязвленный временем лик, седые космы
торчком, три зуба во рту и нос уж скрючился и к устам потянулся. Смыла святая
вода чародейство Владыки Чертогов Рода...
Шла она, принятая и ведомая самой Богородицей, и потому не видела, как
уводили попы жениха её с таким видом, что краше в гроб кладут. Да княгиня в тот
час другому отдана была, ставши невестой Христовой, и оттого сиял в очах огонь
чистый, будто горний свет.
- Аз Бога Ведаю!
Если бы мир внимал помыслам и делам человечьим, давно бы иссякли не только
реки, а и моря бы иссушились, и плодородная земля обратилась бы в прах, и свет
бы иссяк над головой. Но несмотря ни на что, без воли человека, Свет продолжал
существовать, всходило солнце над землей, и после зимы непременно наступала
весна, полнившая реки, и стрибожьи ветры поднимали на крыло перелетных птиц. А
путь птичий лежал с юга на север, над священной рекой Ра...
И буйным, весенним ветрам, что сгоняли мертвящий холод с земли, что
вскрывали реки и моря, не было преград. Однако лебединым стаям у берегов
Хвалынских путь был затворен. Там, где Великая река, разбившись на лучи,
соединялась с морем, стоял заслон. Черные хазарки, подобно мгле, покрывали
Птичий путь на север. От их аспидных крыльев здесь меркло солнце и светлая река
чернела, будто изъязвленная дурной болезнью. Злобный крик и гогот вставал стеной
и доставал звезд. Хазарки требовали дани от всякой перелетной птицы, будь то
журавль или куличок болотный. И лихо брали - десятину от стаи! Было птицам слез,
когда давали дань птенцами или женами... Да что же было делать, коль не миновать
устья реки Ра, коль Птичий Путь - единственный? И не сыскать иного, ибо не
сдвинуть звезды с их вечных мест? Возвращались ли на родину ранней весной, или
осенью, улетая на юг, все птичьи стаи полнились печалью глубокой, и несли её на
своих крыльях от реки Ра до реки Ганга.
Лишь гордые лебеди не кланялись хазаркам и дани не давали, ибо не пристало
белой птице покоряться и служить тьме. А посему всякий раз, пролетая над
лучистым устьем Ра, вскипала в поднебесье птичья битва.
Верно, потому в лебедином крике, плывущем над Русью весной и осенью,
слышен воинский клич, и полет этих белых птиц есть боевой дружинный порядок -
таранный клин, чтобы пробиться через заслон.
И, этой весной весенние ветры - стрибожьи сыновья - беспрепятственно
пронеслись над устьем Великой Ра, но перед лебединым клином возникла на пути
туча черная, грозовая - разве что молнии не сверкали и гром не гремел. Земной
простор и небесная ширь - все мглою окуталось, не отвернуть и не укрыться белой
птице. Кто устьем завладел, тот возомнил, что и рекой владеет, а значит, и всем
Птичьим путем. Так не бывать сему!
Орда хазарья восклубилась, ровно черный дым, лишь зобы краснели,
напитанные птичьей кровью. Лучистым клином плыли в чрево тьмы лебеди, и
расступались пред ним крикливые передние вихри темной силы. Но ведал лебединый
князь все хитрости супостата - втянуть непокорных птиц в недра коварной тучи,
чтобы напасть потом со всех сторон, затмить солнце от лебедей, если днем, и
звезды, если ночью. И коли дрогнет князь, потеряет свой небесный путь - пропасть
и всей птичьей братии, ибо рассыплется боевой клин, размечется, и истает во
мраке белый свет. Кто понесет его на холодные берега северных морей? Кто свяжет
воедино истоки двух священных рек - Ра и Ганга? Кто ещё выбьет сорную траву на
тропе Траяна, соединяющую Пути земные и небесные?
Не дрогнул лебединый князь, не убоялся хазарьего смерча, и сшиблись птицы!
Белое перо смешалось с черным, кровь алая - с кровью черной, ветер же от крыльев
вздыбил волну на Великой реке. Не птицы в небе бились, а свет с тьмою, день с
ночью. Погасло солнце, последний свет истаял, заслоненный хазарьими крыльями,
казалось, мрак наступил вселенский, а с ним - первозданный хаос: вода смешалась
с землей, земная хлябь с небесной твердью...
И в ратище этом за честь было - умереть за други своя, ибо не жизнь
дорога, а птичий белый клин, суть луч, пронзающий тьму. Не устояли краснозобые,
хоть и побили лебедей изрядно - более чем десятину взяли от стаи. Покорились бы
хазаркам, меньше бы потеряли... Но зато в тридесять убавилась туча и посерела, так
как не могла уж больше заслонять крыльями солнца. Вырвался птичий клин, огрузший
от ран, и позрел сквозь прорехи в крылах на светлые воды Ра. Вырвалась за клином
погоня, но в открытых небесах краснозобые избегали битвы, а норовили в спину
ударить. Старый лебединый князь повернул к солнцу и полетел к сердцевине его,
дабы лучи слепили супостата: не узреть черному глазу белую птицу! Отстали
хазарки, заметались, незрячие, и убрались восвояси.
И лишь тогда победно кликнул лебединый князь и посадил свой пернатый народ
на светлые воды. Да не отдыха искали птицы, не корм добывали в священной реке -
мертвых оплакивали и скорбь свою топили в волны, чтобы не нести её в Русь
тресветлую...
Птицы пробивались, ибо их Путь был вечен, поскольку обновлялся каждую
весну и осень, но Путь для народов Ара был затворен. Утрачена живая связь времен
и жила кровеносная, соединяющая реки Ра и Ганга, не перерезана была, но
перекрыта, как обрушенной скалой перекрывается ручей, бегущий по ущелью.
А рок изначальный Святославу - восстановить сей Путь, пробить его,
исторгнув Тьму из устьев рек и с берегов морей, дабы Животворный Свет не угасал
ни у славян на Ра, ни у ариев на Ганге. Один он ведал, куда идти походом и как
нанести удар, но только не знал срока, ибо и Вещим будучи, и на тропе Траяна -
все равно не изведать судьбоносного часа. И только когда пробьет он, услышать: в
сем и есть суть зрящего духа.
Он изготовился, как пардус перед прыжком, и затаился, выжидая голос неба.
В походе обычном, творимом по своей воле - изгнать ли супостата, дани
поискать в чужих землях иль чести и славы, - можно полагаться на себя да на
другое своих, с кем все потом и поделишь. Но в этом, отпущенном судьбой и
предначертанном Родом, след было повиноваться высшей воле, ибо Вещий князь был
десницей бога на земле. Его дружина, исполчившись, ждала с ним вместе и
изнемогала, подвигая Святослава выступить: играла в руках великая сила, лезвия
мечей томились в ножнах, и кони, застоявшись, копытили землю. Он сдерживал
порывы своих витязей, ворчал Свенальд, толкуя: коли занес руку - бей, иначе
передержишь, и дух воинский, совокупленный в рати, прокиснет, как вино. Старый
воевода не посвящен был, куда князь устремит свой взор, кто супостат, но зрел
своим острым глазом на восток, где горела хазарская звезда, и чуял длинным
носом, что предстоит лихой поход, ранее не знаемый. И князь медлит только
потому, что ждет чего-то, поелику же часто по ночам глядит на звезды в небе,
знать, выжидает срок и час благоприятный. Потому и не торопил Свенальд, а чтобы
не застоялась дружина, советовал найти врага и с ним сразиться.
И благо, враг не заставил себя ждать. Из донских степей, как из
преисполни, вдруг хлынуло отребье, сор человеческий, гонимый восточным ветром. В
Хазарии, где был воздвигнут идол со светочем в руке и освобождены из-под
господской воли рабы, кумир сей вдруг рухнул, не простояв и года. Теперь,
спасаясь от его обломков, разбегалось все мировое рабство; подобно саранче,
лавина эта промчалась по стране и остановилась там, где нашла себе пищу - в
вятских и новгородских землях. У первых смута началась из нищеты великой и
оттого, что дань платили много лет хазарам - байки о свободе слушали, разинув
рот. И зароптали, де-мол, долой хазар и русь! Сами собой станем княжить и
владеть, а как соберемся с силами, пойдем и освободим все остальные земли -
возьмем и будем потреблять!
Святослав готов был к прыжку на восток, однако прыгнул на вятичей, но не
покорил их, а лишь исторг чуму, с огнем и мечом прокатился и, взяв большой полон
- мужей, пригодных для походов, вернулся в Киев. Возник в пределах, словно
ветер, и так же умчался прочь, и потрясенные его дерзостью вятичи долго не могли
прийти в себя. А он тем часом уж скачет к Новгороду, послы его впереди с
предупреждением:
- Иду на вы! Пока же не встал у стен, сами изгоните тьму!
Богатый, вольный от веку Новгород не принял голи перекатной, но приютил у
себя иную тварь - хазарских ученых мужей, которые наустили бояр и знать местную
восстать против владычества Киева и зажечь огонь свободы.
- Что нам детина-князь? - стали размышлять они. - Одни невзгоды от него
были в прошлом, и теперь нечего ждать.
Сначала изгнали князя, которого ещё у Ольги просили, потом и вовсе
потеряли меру - посадили править одного из белых хазар и стали именовать его не
князь, а каган. А тот, воссевши над новгородцами, издал указ, даруя всей земле
полную свободу.
Плати и потребляй!
Диковинное дело, но испытать не грех, почем она, свобода. И загуляли: пили
и плясали день, другой, третий - каган знай бочки с вином на площадь выставляет,
а плату берет, ну просто смех один! Да не за вино берет - за право вкушать зелье
в людном месте, что ранее строго запрещалось. Отдал грошик и твори, что хочешь!
Бояре поначалу лишь таращились, как празднует люд простой, вздыхали старики - к
добру ли пир такой? - потом не удержались, и мало-помалу загулял весь Новгород.
Глядь, а уж и женки тут, коих за прилюдное питие вообще сажали в сруб; сначала
появились вдовы и засидевшиеся в девках, а там и жены мужние, и девицы на
выданье. Не хоровод водили, не пряли и не ткали-пили и плясали на площади. И тут
же бесстыдство творили с вольными женками за небольшую плату. Так было день,
другой, третий, и когда в угаре сем загорелись чьи-то хоромы, тушить не
побежали, а радовались, что светло от пожара и можно погулять подолее.
Чуть только город не спалили...
На четвертый же проснулись, пошли на площадь опохмелиться - там стражники
стоят из того самого отребья и гонят взашей. К каганскому подворью было ринулись
- подай вина! - вина подали, но за такую плату, что в горло не полезло, хоть
головы трещат. А попытались сами взять, так встретили с дубьем. Тут и
спохватились бояре и мужи именитые, давай совет собирать, а колокола нет, новая
стража свезла и в Волхов бросила, а вече упразднили! Теперь, оказывается,
новгородцами будут править слуги свободы - суть ученые мужи, пришедшие с
востока, и во главе каган.
И зачесал в затылках вольный люд, хлебнув свободы...
Так никто и не изведал, какими путями и тропами вел войско Святослав, но
неблизкую дорогу от Киева вмиг одолел. Дружина оглянуться не успела, а уж под
стенами! В былые времена неделю ехать, лошадей меняя; тут же в три прыжка
махнули, и кони ещё свежие. Господин Великий Новгород встретил с повинной
головой и выдал кагана вместе с его кагалом.
Ярились витязи княжеские - след наказать бы новгородцев, полон взять, как
с вятичей, иль вовсе спалить его, чтобы в огне и дух чумной сгорел, однако
Святослав наказывать не стал и даже в город не вошел, хотя ворота были настежь.
Забрал выданных хазар, связал веревкою и повел в Смоленск. Там же велел
построить плоты на Днепре, поставил на столбах по светочу, и каждому хазарину
приковал к ноге по гире пудовой, усадил их парами и пустил по воде,
приговаривая:
- Коль вы радетели свободы - дарую вам её. Сии плоты - оплоты ваши.
Плывите, может, кто ещё пожелает вкусить вашего закона.
И поплыли сии плоты по всей Руси путем позора, ибо люди выходили на берега
и зрели, но никто более не захотел вкушать хазарской свободы.
После днепровских порогов их осталось совсем мало - одни плоты опрокинуло
в пучине, другие разбило, иные хазары сами утопли, бросаясь в воду, чтобы
добраться до берега. И этих оставшихся встретила княгиня, возвращаясь из
Царьграда, велела причалить плоты и стала выслушивать жалобы.
- Бесчинствует твой сын! - говорили ей позорники, зная, что нужно
говорить. - Кто бежит на Русь от рабства, гнета и несправедливости, всех
забивает в цепи и сплавляет назад по рекам. А иных мечом рубит и в воду бросает!
По старой русской Правде во все времена беглые рабы и угнетенный люд из
других земель находили приют и защиту на Руси, могли селиться на свободных
землях, жениться, растить детей и становились вольными. Тут же творилось
неслыханное кощунство над законом! Неужто Святослав принялся за старое?!..
Княгиня велела сбить оковы с несчастных и отпустила их с миром. А за порогами,
прослышав, что Ольга возвращается на Русь, стали её встречать на берегах Днепра
не. инородцы гонимые, но соотечественники - у кого отрублена одна рука, у кого
же обе, и раны свежие, ещё кровят в тряпицы.
- Твой сын увечит нас, княгиня! - кричали они и бежали за кораблем. -
Позри, что творит! Грозится всю Русь без рук оставить!
Правая рука - десница - была рукой дающей, а левая - шуйца - берущей, и по
Правде только за воровство и лихоимство можно было по суду лишить одной руки -
левой, но неслыханно, чтобы рубили обе, поскольку нет на Руси такой вины. Еще
пуще встревожилась княгиня, и чем ближе к Киеву, тем больше махали ей с берегов
отрубленными руками.
В Почайне её встречал сын Святослав с внуками Ярополком и Олегом, воевода
Претич, бояре, простолюдины, раджи-раманы, готовые изладить хоровод; один
Свенальд не вышел, поскольку, как донесла молва, был тем часом на Припяти у
дреговичей, где по воле князя творил свой неправый суд. Едва сошла княгиня на
берег, как киевляне шатнулись и замерли - провожали в Царьград прекрасную
молодую жену, а вернулась древняя старуха! Ибо все уже забыли, какой Ольга была
до того, как пойти в Чертоги Рода. И в тот же миг промчался ропот:
- Еще одна беда...
- Княгиню подменили!
- И кличут её ныне Еленой...
- Старуха! Как есть старуха!
Раджи, пришедшие возвеселить киевлян, носили серьги - суть Знак Рода, - но
и они застыли в изумлении и растерянности: то ли Радость восклицать, то ли
скорбеть утрату. А княгиня, невзирая на встречающих, с попами вместе развернула
походную церковь, и начался молебен за благополучное возвращение к родным
берегам. Народ послушал и разбрелс
...Закладка в соц.сетях
