Жанр: Электронное издание
lordknow
...ободе творить можно было все: что им не запрещено,
однако за все следовало платить, и особенно налоги и пошлины, которые шли в
казну для создания тайного войска. Сметливый казна-каган обложил ими все: от
доходов, получаемых за счет сборов на тысяче хазарских таможен, до колодцев с
водой и потрав скотом степной травы. А мытари неумолимые брали налог за камень у
дороги, если путник присел отдохнуть, за тень от деревьев, за солнечный и лунный
свет, за дождь, который поливал нивы, за дым костра - куда бы ни упал
человеческий взгляд, все подлежало налогообложению. И если кто не заплатил,
закон карал сурово, и будь ты белый, черный или вообще инородец - всякий
подлежал суду и чаще всего приговаривался к казни, и тогда исправный
налогоплательщик мог купить обреченного на смерть и справить естество.
"Плати и потребляй!" - так было начертано в законе.
И платили, иногда с охотой: за столетия сиденья на устьях рек и берегах
морей, на перекрестье торговых и иных путей стеклось столько сокровищ, что было
чем отдавать налоги, и кроме того, стиснутым старыми законами хазарам хотелось
испробовать прежде запретных плодов, а кто испробовал, тот уж не мог отказать
себе в будущем. Белым по нраву были черные хазарки, черным - белые; бывшим же
невольникам - те и другие. Кто хотел, за один золотой в казну мог
воспользоваться таким правом. За два - поесть не кошерного мяса, а мусульманину
свинины или христианину в постный день зажаренного над огнем барана. За три же
позволялось мужчине ходить с непокрытой головой, а женщине без чадры, и за пять,
если есть желание, вообще снять все одежды и постоять на площади. А уж за
десять, подойдя к дворцу каган-бека, крикнуть все, что думаешь о нем.
Плати и потребляй...
Живя на озере Вршан, богоподобный не знал, свершается ли то, что
предначертано его подданным, впрочем, не хотел и знать, поскольку единственный
ведал истину, что через год все это прекратится очередным указом и войдет в
прежнее русло, как вода весной в Итиле: скопившись от тающих снегов где-то в
русских землях, она стечет в реку и вдруг станет мутной, понесет грязь и мусор,
выплеснется из берегов, но минет срок, и снова тишь и благодать. Однако после
бунта белых хазар Великий каган решил проехать по главным городам - Итилю,
Семендеру и Саркелу, чтобы там вознести жертвы подзвездному владыке. И скоро
караван богоподобного, охраняемый конными разъездами, тронулся в путь.
На сей раз он скакал не один, как обычно (гарем, слуги и стража раньше
ехала в отдалении), а с мальчиком Иосифом, и потому дорога была нескучной. В
столицу умчались гонцы, чтоб предупредить народ, и когда сакральный царь въехал
в город, граждане Итиля ждали его на площади, стоя на коленях и уткнувшись в
землю. А у крепостных ворот встречал каган-бек.
Но что это?! Ходили люди взад-вперед, открыты были лавки, базары уличные и
зазывалы кричали, словно в обычный день. Иные же лежали на мостовой, а возле них
в каких-то утлых чашах курился сладковатый дым, который люди в грудь свою
вдыхали и с поволокой на глазах валились, ровно трупы. И видя кагана, никто не
падал ниц - напротив, кто-то спешил перебежать дорогу, будто он не небесный
покровитель этой страны, а путешественник иноземный, до которого дела никому
нет.
Давно не видел богоносный подобной городской суеты, с тех самых пор, как
перестал торговать хлебом в своей лавчонке, и потому в первый момент недоуменно
остановился, словно и впрямь был чужестранцем, впервые увидевшим на морском
берегу колосс Митры с горящим факелом.
- Что это значит? - спросил он Приобщенного Шада, наконец опомнившись. -
Гонцы предупредили, что я въезжаю?
- Да, повелитель! - подобострастно воскликнул тот и поклонился: после
казни бунтарей он приобрел первоначальный облик.
- Отчего же народ на моем пути? Почему они торгуют, ходят, а не стоят на
площади коленопреклоненно?
- Народ твой, о, всемогущий, стоит на площади! Как подобает!
- А это что за люди? Почему они лежат с открытыми глазами, надышавшись
дыма? Средь них - элита, белые хазары?!
Смутился каган-бек.
- Сей дым, всевидящий, есть дым сожженной травы Забвения, коим услаждается
лишь бог арийский, Род. А граждане её купили у торговцев и воскурили, уподобясь
богу. И ныне пребывают в забвении, то бишь коротают Время.
- Ужели мнят себя богами?!
- Да, богоносный, мнят, но богом Родом, а не Иеговой.
- А это кто? - вскричал смущенный каган, указывая на разряженных зевак,
толпою шедших к ним навстречу.
- Се инородцы, Владыка! Они не граждане Хаза-рии, и потому свободны от
закона.
Только сейчас Великий каган увидел, что улицы запружены не хазарами, а
сбродом: мелькали лица белых булгар, кочевников, турок, славян, греков, людей с
Кавказских гор и даже африканцев! И все несли мешки, корзины, тащили за собой
верблюдов, мулов, ослов, нагруженных товаром, - чужой гортанный крик буравил
слух!
И никто из них не дрогнул от смертельных мук при виде сакрального Владыки,
поскольку никто не хотел смотреть на него и безбоязненно спешил мимо...
Дикость! Хаос, которого не бывало даже при Булане!
- Как они здесь оказались?! - забывшись от гнева, крикнул богоносный. -
Почему их не вышвырнут твои кундур-каганы и лариссеи?!
- Прости, о всевидящий! - взмолился Приобщенный Шад. - Ты дал закон,
которым отменил работорговлю и рабский труд. Инородцы пришли в Хазарию, чтобы
исполнять черную работу добровольно, пользуясь плодами свободы, но скоро им
прискучил тяжкий хлеб. Успешно торгуя, они стали господами, и многие хазары,
теперь работают на них. А для черного труда идут все новые и новые...
Великий каган готов был крикнуть на него и ударить ногой в лицо, благо у
стремени стоял, но вовремя вспомнил, чья воля, принесла Хазарии свободу и с кем
он писал этот закон и подавил желание и гнев. Он распорядился, чтоб лариссеи
очистили дорогу ко дворцу и дали возможность беспрепятственно проехать.
Сейчас же обряженные в доспехи и вооруженные железными палками городские
стражники опустили забрала, чтобы случайно не позреть на богоподобного, и пошли
прорубать проход сквозь инородцев. Поднялся ор и шум, сгоняемые с мест торговцы
кричали, - что будут жаловаться кагану, что лариссеи нарушают закон и превращают
единственную свободную страну в такие же, как все.
И того не видели, что сам высочайший законодатель находится рядом - стоит
только поднять глаза и взглянуть на всадника, но никто не поднял, поскольку все
эти люди жили свинским образом и никогда не видели неба.
Проехав расчищенными улицами к своему дворцу, он даже не остановился на
площади, где опустить лица долу стояли его подданные - все вместе, черные и
белые. Он устремился в домашнюю синагогу и, не снимая дорожных пропыленных
одежд, встал на колени перед алтарем. Молился долго, страстно, просил вразумить,
снять пелену с глаз - не искушение ли это сатаны, не чары ли, - но в ответ
услышал троекратный стук, выразительно говорящий, что на все есть господня воля...
Едва выйдя в зал, увидел каган-бека, очищающегося огнем.
- Ты продал тех бунтарей, что приезжали ко мне в летний дворец? - спросил
богоподобный.
- Да, превеликий! Исполнил твою волю!..
- Поторопился!.. А те, кто купил, удовлетворили свое естество?
- В тот же час, Владыка! От страсти к убийству страдали многие... А теперь
их стало ещё больше.
- Сегодня же едем в Семендер!
- Всемогущий! - вскричал Приобщенный Шад, и каган увидел испуг в его
глазах. - Пришел, чтобы сказать!.. Возмущенные лариссеями инородцы восстали! И
перекрыли улицы, ведущие к их лачугам, нагромоздя мешки с песком и бочки. А к
тебе послали делегацию, и она сейчас стоит перед дворцом. Третейский суд решил в
пользу закона, где начертано, что ты, как исключение, можешь принять таких
послов! - Я никого не приму!
- Но свободные граждане узнали об этом, взяли оружие и пошли сейчас
громить лачуги инородцев!
- Оставь их... Так угодно богу.
- О, Владыка! Но такого ещё не знала Хазария!..
- Оставь на волю божью! - прикрикнул каган. - И на кундур-каганов... Едем!
Семендер в прошлом был земной Столицей Хазарии, но хоть и минуло более
двух веков с той поры, город этот и сейчас помнил о былом величии и норовил
тягаться с нынешней столицей - Итилем. Построенный ещё при Булане, он хранил
старые традиции и нравы, десятки синагог и мечетей уживались рядом с давних
времен, и редко возникали споры между верами. И потому - Великий каган ехал сюда
с надеждой увидеть настоящий свободный мир, устроенный по его закону и закону
божьему, где сказано, что всякий человек свободен и раб лишь перед господом. По
красоте своей, по порядку улиц и архитектуре он ничуть не уступал
Константинополю или Венеции, поскольку стоял на низком месте у реки Кубань и был
изрезан каналами, одетыми в гранит.
Многодневный путь сильно утомил Владыку, так что к концу его он пересел с
коня в повозку, запряженную двадцатью лошадями. Над горячей степью плыли миражи
- неведомые заморские города, рати, идущие по облакам, как по горам, водопады,
реки и моря с корабельными парусами. И когда впереди показался Семендер, каган
не узнал бывшей столицы, решив, что это мираж, однако подскакавший к шатру на
повозке каган-бек воскликнул радостно:
- О, величайший из величайших путников! На горизонте Семендер!
Вместо высоких, стройных крепостных стен, которые сооружали лучшие
мастера, звезд синагог и полумесяцев на минаретах, вместо творения Булана его
наследник увидел нагромождение многоэтажных сакль из дикого камня и
башеннообразных домов без окон: повсюду, на сколько охватывал глаз!
Этот город напоминал колонию термитников, которые богоподобный видел в
Египте, когда шел путем Исхода.
- Куда ты привез меня, презренный! - возмутился каган. - Или ослеп
совсем?! Это же Дербент! Кавказский город!
- Нет, о, всевластный! Перед тобой бывшая столица Семендер, и не
Хвалынское море, а река Кубань.
- Но где же стены? Я не вижу древних стен!
- Они внутри, за саклями, Владыка!
- Откуда же здесь сакли?! Их не было полгода назад!
- После дарования свободы, превеликий, теснимые священным воинством
народов Ара, с Кавказских гор спустились люди, чтобы вкусить её ценности, и
остались здесь, настроив себе жилищ вокруг Семендера. Им нравится свобода и твой
закон, мудрейший из мудрейших!
Он слышал издевку в речах каган-бека, но, ошеломленный видом и уставший от
дороги, не в силах был его одернуть и лишь спросил совсем уж невпопад:
- А почему нет окон в их жилищах?
- Чтоб не давать налоги за солнечный и лунный свет, - с готовностью
объяснил земной царь. - Они немного платят за кусочек земли и строят такие
башни, ибо законом о сборах не предусмотрена пошлина за высоту сооружений,
которые ниже, чем Митра в Саркеле. И только если они выше, то следует брать семь
золотых монет.
И едва въехали в этот термитник, как сразу же народ увидели, справляющий
праздник. Нет, здесь не пели и не плясали, а предавались пьянству и оргиям прямо
на улицах. Итиль почудился кагану благопристойным городом, ибо то, что открылось
его взгляду, повергло в шок. Таинственный обряд - суть посвящения во Второй Круг
Знаний, содомский грех, - творился тут открыто! Вся бывшая столица совокуплялась
на винных бочках, на траве и на асфальте - изобретении семендерских умов, чтоб
улицы мостить. Мужи с мужами, а жены с женами...
- Прочь отсюда! Прочь! - закричал каган. - На север поворачивай, в Саркел!
Не отдохнув после трудного пути, он отправился в сакральную столицу с
надеждой там увидеть порядок, свободных граждан и любовь к себе - все то, что
обещал подзвездный владыка. И ещё много дней он ехал по жаркой степи, прежде чем
достиг Дона и Саркела, все более склоняясь к мысли немедля, сразу же с дороги
воздать жертву и войти в подзвездное пространство до срока: Поскольку каган не
садился больше в седло, то караван двигался день и ночь, и жены его,
передвигавшиеся на верблюдах, валились от усталости и сна, и если не были
замечены притомившейся охраной, то так и оставались на земле. Наутро, когда
обнаруживалась пропажа, лариссеи бросались на поиски, однако не зря славяне
говорили: что с возу упало, то пропало. Пока шли к Саркелу, гарем уменьшился на
полсотни жен - почти на четверть! - и как бы ни клялся каган-бек, богоподобный
заподозрил, что они не падают от тяжкой дороги, а попросту бегут!
Согласно законоуложения, все женщины Хазарии тоже получили свободу и
равенство с мужчинами, однако была поправка, в которой указывалось, что жена
может уйти из гарема по своей воле только в том случае, если муж обеспечит её
дальнейшее безбедное существование, дав деньги, жилье, одежды и украшения, а она
из всего этого выплатит пошлину в казну - девять золотых. (На один золотой в
Хазарии можно было купить прекрасного арабского скакуна или пять коров, или
сотню овец.) Если жена убегала без кошта и уплаты налога, то подлежала смертной
казни...
Разочарованный и гневный от этого, богоносный каган к концу пути утратил
сон, веля, чтобы караван с гаремом двигался впереди него, и сам следил, чтоб
жены не сбегали ночью.
И вот однажды, двигаясь на север, в полуночный час он вдруг увидел, что
впереди светло. Призвав каган-бека, он спросил, что это там сияет, и земной царь
ответил поземному:
- Впереди - Саркел! А сияет огонь - факел в руке Митры!
Он успокоился и даже задремал на час, однако на следующую ночь, когда
сакральная столица уже была перед глазами и звезда над башней и факел колосса
отчетливо виделись, свет впереди отодвинулся ещё дальше, к горизонту.
Было ясно, что светит не Митра, провозглашая свободу в государстве; то был
свет иной...
На Севере опять восстала заря, на сей раз среди ночи!
6
Весть о звезде, восставшей на востоке, впервые донеслась, когда княгиня
ещё только сбиралась в дальнюю дорогу. А принесли её со степных застав:
богатыри, воины славные и мужи бывалые, пересчитавшие все звезды на небосклоне,
от появления новой были в большой тревоге.
- В ясные ночи токмо зрим! - сообщали они. - Стоит звезда над самым
окоемом, и если все совершают круг, эта неподвижна. Мерцает над Саркелом, где
когда-то была Белая Вежа.
- Недобрый знак, князь. Хазария бросает вызов! А у нас войска нет, лишь
малая дружина.
- Сей знак рукотворный, витязи, - утешал Святослав, не придавая значения.
- А всякая рукотворная звезда сама погаснет.
Потом лазутчики из глубин Дикополья стали доносить:
- Во глубине степей близ озера Вршан каган хазарский тайно войско
собирает. Наемники к нему стекаются со всего света, а черных хазар так не
счесть. Оружья во множестве везут из Дербента, от турок и через море от ромеев.
- А ещё каган рабов освободил!
- Всякий народ к нему стекается со всего света!
- Кумира в Саркеле поставил, в руке светоч день и ночь горит!
- Многие говорят: се суть звезда свободы!
- Каган что-то замыслил! А какую хитрость - не ведаем и выведать не можем!
Но опасность чуем!
- След бы ударить первыми, князь!
- Срок придет - пойдем и одолеем, - обещал Святослав, будучи
непоколебимым. - И не убоимся сей рукотворной звезды.
И, наконец, явились калики перехожие, шедшие из дальних стран через
Хазарию.
- Сказывают, ты ныне князь светлейший, а не зришь, что творится у
супостата твоего по соседству. Войной скоро пойдет каган, да не свычной, а
хитростей исполненной. Впереди себя тучу саранчи пустит, сам следом пойдет.
Бойся, князь, восточного ветра, чуму он на Русь принесет, болезнь заразную, суть
коей - ложь и кривда.
- Хворь сия мне не грозит, - ответствовал он ничуть не смутясь. - А ежели
и привьется в некоторых землях, так и то добро. Кто ложью переболеет, к тому
никакая кривда не пристанет.
Мать-княгиня уплыла за море, а Святослав сел единовластно править и
собирать дружину, пока опираясь лишь на одного верного воеводу - Претича. Но
преданность для ратных дел хоть и много значит в битве, а порой благодаря ей
победа достигается; при этом куда важнее, коли она помножена ещё на смышленность
и искусство воеводское. А верный же боярин, много лет бродящий с посохом по
чужим краям, довольно повидал и набрался знаний от встречных путников, от
спутников своих и, наконец, раджей, да токмо ремесло свое прежнее - суть
воеводское, во многом поутратил. Старается, из кожи лезет вон, но толку мало:
след обучать десятских, сотских и полковых - покуда Русь была без мужской руки
князя и много лет не ведала походов, дружина ожирела, домами занялась и дух
утратила военный, - ан нет сведомых витязей! Мечом ещё владеют, и в седле сидят,
да сего мало...
Был тем временем в Киеве знатный воевода, умеющий бить супостата, каким бы
ни был он, - суть наемник старый именем Свенальд. Витязь сей грешил вероломством
тайным, однако ни один Великий князь, кому он служил, не ловил его с поличным, и
потому за умение и разум ратный его вкупе с дружиной вновь нанимали постоять за
Русь на бранных полях. Вот и теперь случилось то же: едва Святослав вошел в
Киев, Свенальд его встретил и во второй раз поклялся, что готов служить молодому
князю - впервые присягал, когда детиной неразумным был, - но на сей раз не за
злато, а за веру. Мол, покорил ты меня, князь, своей дерзостью, силой и умом.
Злата у меня довольно, веры нет...
Зрел Великий князь, глядя на воеводу - лжет, двуликий! Руси будет служить
и её супостатам, кому за злато и кому за веру, на лице бесстрастном не прочесть.
Взял и прогнал его прочь, срок определив, когда уйдет он из пределов государства
на все четыре стороны. И дружину свою уведет с собой...
Ничего в ответ не сказал старый наемник, лишь поскрипел кольчугой, двигая
плечами, и убрел со двора.
Да ведь ведал, что прогоняет, дабы рока избегнуть...
Не ушел Свенальд к назначенному сроку, будто ведал, что молодой князь не
обойдется без него, как все другие не обходились, и придет, ещё и поклонившись.
Святослав сам не пошел, но Претича стал посылать. А верный боярин тоже видел
наемника насквозь и воспротивился:
- Не советую, князь, откажись от Свенальда! Мне ведомо: он сгубил братьев
Рурика, Синеуса и Трувора. Инно по прошествии трех лет княжения оба сгинули па
его хитрости. И Вещего Олега он послал на кости коня своего позреть... А кто под
меч Мала поставил отца твоего?
- И мне сие ведомо...
- Зачем же его кличешь? И тебя погубит!
- Божьего суда не избегнуть, а нужен сведомый воевода. Ты же слышишь
вести, что из степи идут. Пора настала, я на звезду позрел, да не на ту, что
взошла и стоит на востоке, а на свою путеводную - Фарро. Она высветила мне
дорогу, и я позрел, что делать след в сей час - совокуплять силу русскую. В
короткий срок мне не собрать дружины без пытливого ока. И ежели соберу, нет под
рукой достойных витязей, чтоб войском управлять. А у Свенальда любой дружинник -
хоть сотский, хоть полковой. К сему же он сказывал, за веру жаждет послужить.
- Наемник, чужестранец и за веру?
- Мне на руку сие, ступай и позови. А там испытаем веру!
Претич ушел, но скоро и вернулся, один, без воеводы. Глядел ещё мрачнее,
не прятал недовольства, и зная - без Свенальда и впрямь не быть дружине, -
угрюмо доложил:
- Не идет сей хитрый лис. Сказал, уже ходил. Теперь пусть князь сам
попросит. Идти придется, Святослав...
Хоромы Свенальда стояли близ Лядских ворот, и несмотря на это, Святослав
пешком отправился, избрав за правило ни верхом, ни в повозке не ездить по Киеву,
чтоб привыкал народ. Иные кланялись при встрече, коль ехали верхом, то
спешивались, говорили: "Здравствуй, светлейший княже!", иные лишь кивали, вид
делая, что кланяются, а большинство и вовсе воротило нос. А были и такие, что
вслед, как стрелы, метали острый взгляд, цедя сквозь зубы: "Ужо придет час,
расплатимся с тобой...". И верно б расплатились за прошлое, будь при нем оружие,
хотя б кинжал иль засапожник; однако князь выходил со своего двора с открытой
десницей и в белой рубахе с обережными знаками, не сшитой, а сотканной руками
Рожаниц. Напасть на безоружного, даже на кровного врага, не позволяла совесть.
Лишь однажды каленая стрелка свистнула и вонзилась у ног. Святослав
выдернул, сломал её и, бросив, пошел дальше, не оборачиваясь. Но за спиной
услышал звон мечей, потом короткий вскрик, и скоро сыновья подъехали, таща на
веревке боярыча в кольчужке.
- Он стрелял, отец! С поличным взяли! Со всех сторон стал подступать народ
- зрели пытливо, молча...
- Снимите веревку с боярыча! - потребовал отец. - Поставьте на ноги.
- Сам встану! - крикнул тот и, повозившись, встал. - Как жалко!
Промахнулся!.. - Из-за угла стрелу пустил! - хором воскликнули Ярополк и Олег,
блистая очами. - На меч, возьми!
Две рукояти к нему протянулись, ухватистые, приятные для длани.
- Что промахнулся - жаль, - промолвил Святослав. - Я худо сотворил тебе?
- Сестру мою взял силой! А холуи твои отца ударили плетью!
- Прости меня, - князь поклонился. - Что ты хочешь? Сестры у меня нет,
чтобы отдать тебе, и нет отца, чтоб ты ударил плетью. Как же воздать за позор?
- Отец, вы квиты! Он же и на нас с мечом пошел! - ярились сыновья. -
Сопротивлялся! И сдаться не хотел на милость!
- Сопротивлялся? Добро!.. Добро, что сдаться не хотел. Пойдешь в мою
дружину? - князь снял веревку с его запястий. - Коль в будущем худое сотворю -
спина моя открыта, ещё раз испытаешь судьбу...
И далее пошел, оставив боярыча посередине улицы...
Весть после этого по Киеву быстро разнеслась, и молва пошла, дескать,
Святослав, как его мать, христианскую веру принял и ныне стал прощать.
Свенальд уверен был, что князь придет, и потому не отлучался со своего
двора, занимаясь любимым делом - чистил лошадь на конюшне, выпутывал репьи и
пыхтел от усердия. А сам был не причесан, уж желтые от седины космы доставали
плеч и скатались, ровно потник. На Святослава лишь брови поднял и отвернулся.
- Ну что, варяже, позвеним мечом?
- Ну наконец-то сам пришел, - проворчал он. - Захлопотал, засуетился, как
позрел на звезду востока, и воеводу вспомнил. Знать, припекло!
- Не я пришел, а мой срок, суть время собираться с силами... Так что же,
позвеним?
- Коль просишь - позвеним, - не скоро отозвался он, и взяв стамеску,
принялся чистить стрелку копыта.
- Поставь условия и цену назови, как при дедах водилось.
Наемник старый снял лишний рог - давно не езживал, не истерал копыт о
дороги, - вогнал стамеску по рукоять в дубовый столб.
- Мои условия тебе известны, князь. А слово мое твердо.
- Послужить за веру? Не знаемое дело, чтобы варяг заморский и славный
витязь, хлеб добывающий мечом, живот свой отдал не за злато, а от любви к земле
чужой. Ты сам-то слышал о простаке таком?
- Нет, княже, я не слышал... Пусть буду первый.
- Я тоже не простак, абы в сие поверить и по рукам ударить.
- Ты не простак, - ворчливо протянул Свенальд и поиграл бровями. - Зреть
приходилось и на лукавство, и на коварство дерзкое, когда ты дань собрал с
древлян. Никто из князей так не провел меня.
- Ну так оставь потуги и скажи, сколь получить желаешь, - предложил
Святослав. - На себя и дружину. И чём заплатить, если не златом, какими частями
и в какие сроки. Иль снова по голубю от дыма и по воробью?
Воевода гребнем конским попробовал космы свои расчесать, раз с треском
протянул, другой, затем корявой рукой пригладил волосы и поднял веки: зеницы
выцвели, как у слепого...
- Я слишком стар, князь, чтобы лгать... Стар для всего на свете: чтоб злато
скапливать, именье заводить, жен и детей и блага прочие. Признаюсь ныне: всю
жизнь двуликим был. Служил и двум, и трем господам одновременно, кошт получая с
дани, дары и плату. Была охота!.. Но теперь ни хитрость, ни досужий ум - все не
в радость, ибо и для сих деяний стар.
Свенальд никогда не изрекал подобного обилия слов, и потому скоро
притомился, дух перевел. Почудилось - придремал на миг, словно одряхлевший
мерин, однако вновь заговорил:
- Мне путь един остался, князь. Все испытал, изведал и вкусил, да токмо
никогда за веру не служил. Сказал ты, я варяг заморский, но где моя отчина - не
ведаешь. А я её утратил, но любо б обрести. Дабы в Последний Путь уйти не из
чужой земли, а из родной. Так дозволь хоть перед кончиной испытать то, что
ежечасно испытывали все твои деды - за веру мечом позвенеть, за землю русскую.
Чудес я зрел довольно, однако чудно мне, как сие происходит - отдавать живот
свой не за злато, но за отчину и други своя?
- Коли все сказал, меня выслушай, витязь, - так же неторопко промолвил
Святослав. - Я бы не прочь, и служба твоя за веру мне груз с плеч - не платить
наемнику, а ежели учесть, что казна пустая, так и вовсе благо. Да был бы ты
один! А как дружина? Или она тоже сослужит за веру?
- Не твоя забота, князь. Как я, так и дружина. Законы у нас суровы.
- Ведомы мне ваши законы! Не твои ли витязи бежали от ромеев, когда отец
мой ко времени не заплатил, и вы оставили его с малым числом средь царских
легионов? Бежали! И ты напереди! Наемнику отступать не позор, ежели нарушены
условия договора. Когда же за веру и отчую землю воюешь, уж лучше убитым быть,
нежели бежать, живот спасая. В сем и есть чудо, коего ты не позрел!.. Отец
проиграл ту битву - я не могу проиграть! Потому и не желаю в поход идти с
ненадежной дружиной. В самый суровый час брошен буду и под мечи супостата
поставлен. Тебе ли не знать, Свенальд, какой сладкой чудится жизнь, когда смерть
на плечи вскочила! Ты же не раз изведал, какая дума в голове, когда вскричит над
головою Карна? Все облетает пылью, все обращается в прах. Вот и спросишь в тот
миг: "За что я живота лишаюсь?"
На сей раз наемник так долго молчал, что казалось, уж и не заговорит
более, истративши все словеса. Ходил-бродил по своему двору, и то в одном месте
землю ковыряет сапогом, то в другом её ногой попирает, то в третьем. Крапиву всю
прошел за конюшней, порылся, ровно жук, в старой навозной куче и, наконец, на
камень сел.
- Послушав тебя, ещё более хочу за веру, - промолвил он и в очи посмотрел.
- Не отвратил ты, княже, напротив, жажду пробудил. И юный пыл души... Ужель мне
поздно обычаи менять?
- Пожалуй, поздно...
- Ну, знать, пора! Коль осень на дворе, пора и
...Закладка в соц.сетях
