Жанр: Электронное издание
lius
... Очень перспективно. Со временем сможете возглавить целый штат
машинисток, и, возможно, представится случай попробовать силы в отделе
рекламы. Сошлитесь на меня. Э-э-э...
Она бросила взгляд на его окно, увидела его, вздрогнула. Бейтса
захлестнула горячая волна нежности.
Но голос Эмили звучал безучастно, когда она ответила:
- Вы очень любезны.
Бейтс оборвал разговор решительным:
- Желаю удачи!
Он прошествовал к своему столу. Весь этот день он разговаривал со
своими подчиненными чрезвычайно мягко и нерешительно.
- Верно, у старика умер какой-нибудь приятель, - сказал регистраторше
бухгалтер Крэкинз. - На нем лица нет. Он малый с душой, наш Бейтси.
Через неделю Эмили исчезла из конторы напротив. Она не позвонила, чтобы
попрощаться. Спустя месяц Бейтс случайно встретил Хайдена из
Промышленно-Бытового Синдиката, и тот сообщил:
- Эта мисс Парди, которую вы мне прислали, - чистое золото.
Внимательная, толковая. Я поручил ей вести переписку. Она далеко пойдет.
Вот и все. Бейтс остался один. Он больше не видел ее лица из своей
двенадцатиэтажной башни, не получал больше вечернего прощального
благословения.
6
Бейтс говорил себе, что она высокомерна, что она неинтересна, что она
ему не нравится. Он вынужден был признать, что контора потеряла для него
всю свою волнующую романтику, и он устал от всех контор на свете. Однако
упорно считал, что Эмили тут ни при чем. Он сам придумал все ее
очарование.
Как он ни внушал себе это - каждый раз, когда он смотрел в окно или
сидел за письменным столом, сгорая от желания посмотреть в окно, его
охватывало болезненное ощущение пустоты, похожее на тоску по дому. Когда
ему случалось поздно засидеться в конторе, он часто поднимал голову со
смутным чувством, что ему чего-то недостает. Дом напротив стал просто
домом напротив. Никого он не видел в нем, кроме обыкновенных рабочих
муравьев, погруженных в будничную конторскую работу. Даже мистер Симмонс в
эстетских очках не вызывал в нем теперь воодушевляющего гнева. Зато
преемницу Эмили Бейтс просто ненавидел. У нее была идиотская жеманная
улыбка и прическа, как воронье гнездо.
Наступил март, улицы потемнели от пыли. Бейтс опять поплелся к Кристин
Пэриш. Очутившись среди приветливых ваз с нарциссами, сафьяновых кресел и
тисненых безделушек ручной работы, украшающих письменный стол в библиотеке
Пэришей, он как-то стряхнул с себя апатию, готовую поглотить его, словно
густой туман. Бейтс размышлял о том, что у Кристин он всегда найдет
сочувствие, а Эмили - это всего лишь эгоистическое подобие мужчины. Но
Кристин раздражала его. Она была уклончива. Она журчала:
- О, наверно, так интересно осматривать трамваи в этих забавных
городках!
Забавные городки! Хм! Разве не благодаря им в Нью-Йорке жизнь бьет
ключом? У Кристин вялый ум. Да и кожа ее мягких, атласных рук тоже скоро
увянет, а его привлекает свежесть и душевная ясность.
Когда Бейтс брел домой, все тот же туман, колыхаясь, заслонял от него
будущее. Что ждет его впереди? Одинокая холостяцкая жизнь?.. Болтаться по
вечерам в клубе и упрашивать неоперившихся юнцов сыграть с ним партию в
покер?
Все в конторе выводило Бейтса из себя, и он старался там не
задерживаться. Его не покоробило и он не вознегодовал, когда невольно
подслушал, как Крэкинз доверительно сообщил секретарше: "У старика
злокачественная брюзгливость. Мы будем настаивать на операции. Сколько вы
можете на это пожертвовать, графиня? О! Мы чрезвычайно вам признательны".
Как-то в пасмурный, сырой апрельский день, когда все идиоты Нью-Йорка и
окрестностей словно сговорились звонить ему по телефону, Бейтс был
особенно раздражен. Он помянул недобрым словом Александра Грэхема Белла.
Завод запрашивал, следует ли выполнить вне очереди заказ Бенгора. И это
после того, как Бейтс раз шесть давал им разъяснения. Некий торговый агент
звонил по междугородному телефону и требовал от Бейтса сведений о
театральных кассах и портновских мастерских. Телефонистка коммутатора
ошиблась номером, и жирный голос с немецким акцентом задиристо спросил:
"Этта што? Бутылочный завод? Што - ви мне не нужен! Повесьте трубку!"
- А вы мне тем более не нужны, - огрызнулся Бейтс. Но от этого ему не
стало легче.
- Тр-р-р! - заливался телефон.
Бейтс не обращал внимания.
- Тр-р-р! Р-р-р-р! Тр-р-р-р!
- Да? - рявкнул Бейтс.
- Мистер Бейтс?
- Да?
- Говорит Сара Парди.
- Кто?
- Ну... ну, Эмили! Боюсь, я не вовремя. Я не буду...
- Погодите! Погоди-и-те! Ради всех святых! Это, правда, вы? Как вы
поживаете? Как вы поживаете? Страшно рад слышать ваш голос! Как вы
поживаете? Мы так по вас соскучились.
- Мы?
- Ну я! Некому пожелать доброй ночи. Видел Хайдена, вы молодец. Страшно
рад. Как э-э... как?..
- Мистер Бейтс, не пригласите ли вы меня пообедать? Все равно на этой
неделе или на следующей...
- Сегодня! Согласны?
- А вы ни с кем не уславливались?
- Нет, нет. Собирался обедать один. Я очень вас прошу. Давайте
встретимся... Вы не хотите пойти в "Бель Шик"?
- А мы не могли бы опять пойти в "Гранд-Ройял"? И, если можно,
пораньше, в половине седьмого.
- Конечно. Я вас буду ждать в вестибюле. В половине седьмого. До
свидания.
Бейтс тянул слова, словно не желая с ними расставаться. Но она оборвала
разговор отрывистым телефонным "пока".
Немного погодя Бейтс позвонил приятелю, с которым четыре дня тому назад
условился вместе пообедать. Лгал он неумело, и приятель дал ему это
понять.
Целых полчаса Бейтс был охвачен блаженной, идиотской радостью, но потом
в его душу вкралась глумливая мысль. Она угнездилась там и ехидно
спрашивала Бейтса: "А может быть, мисс Парди просто угодно, чтобы я нашел
ей другую работу?" Это несколько охладило его пыл. В вестибюле отеля
"Гранд-Ройял" он поздоровался с мисс Парди скупым кивком... Она пришла
ровно в половине седьмого. У Кристин Пэриш минимальное опоздание было
двадцать минут.
Они стали спускаться по винтовой лестнице в Флорентийский зал.
- Где вы предпочитаете: внизу или на галерее?
Она повернулась к нему.
Она как будто совсем не изменилась. То же коричневое пальто, отделанное
искусственным мехом, которое Бейтс знал лучше любого другого одеяния на
свете, тот же взгляд стороннего наблюдателя. Стоя на ступеньках, нервно
теребя воротник пальто, она опустила глаза, потом умоляюще посмотрела на
Бейтса:
- Вы не сочтете меня очень глупой, если я попрошу, чтобы мы сели за наш
прежний столик?.. Он... он приносит счастье.
- Конечно. Так и сделаем.
- Я потому и просила вас прийти пораньше, чтобы столик не оказался
занятым. Мне нужен ваш совет в одном очень серьезном деле.
- Серьезном?
- О нет, ничего страшного. Но я как-то растерялась.
Бейтс шел за ней, терзаясь неизвестностью. Их столик был свободен. Он
суетливо снял с нее пальто и отодвинул стул.
Когда он кончил заказывать обед, ее глаза снова стали ясными и
проницательными, и она сказала:
- Пожалуйста, сделайте вид, что вы рассматриваете монограмму на вилке,
хорошо?
- Зачем?
- Затем, что вы это делали в прошлый раз. Вы вели себя восхитительно
нелепо. И были очень милы, когда старались не смутить незнакомую девушку.
Он покорно взял в руки вилку, но сразу же отбросил ее и властно
спросил:
- Почему вы растерялись?
Ее рука на перилах балкона заметно дрожала. Она тихо ответила:
- Я вдруг обнаружила, что я женщина.
- Я не совсем...
- Я хотела удержаться и не говорить вам, но не могу. Мне... мне очень
недостает наших вечерних прощаний и наших завтраков. Я хорошо
зарекомендовала себя в Промышленном Синдикате, но мне это безразлично. Я
думала, что совсем убила в себе всякую чувствительность. Я ошиблась. Я
размазня! Нет! Это неправда! Мне все равно. Я рада.
Она залилась румянцем - будто розовая тень от бокала с вином упала на
белую скатерть - и единым духом проговорила:
- Оказывается, мне наша наивная игра дороже успеха. Никто теперь не
улыбается мне в окне напротив. Там вывеска какого-то гаража, и я смотрю на
нее по вечерам, прежде чем уйти домой. О, я просто жалкая неудачница. Я не
могу больше бороться, одна, всегда одна.
Он схватил ее за руки, словно не было вокруг ни официантов, ни публики.
Но она высвободила руки:
- Не надо! Пожалуйста! Просто дайте мне выговориться. Я не знаю, радует
это меня или огорчает, но у меня нет ни капельки здравого смысла. И
мужества нет! Все, что мне нужно... пожалуйста, приглашайте меня раз в
месяц обедать, на товарищеских началах...
- О дорогая!
- ...и иногда в театр! Тогда я не буду чувствовать себя одинокой. Я
смогу работать, и добьюсь успеха, и, может быть, перестану... Только не
думайте, что я сверхженщина Бернарда Шоу, которая охотится за мужчинами.
Просто... Вы первый человек в Нью-Йорке, проявивший ко мне доброту.
Пожалуйста, простите...
- Эмили, не надо быть такой смиренной! Я предпочел бы, чтобы вы
заставили меня молить вас, как тогда. - У него перехватило дыхание, и он
замолчал. Потом спокойно произнес: - Эмили, будьте моей женой!
- Нет.
- Но вы сказали...
- Я знаю. Мне вас очень недостает. Но вы просто меня жалеете. Поверьте,
я не из тех, кто ищет, на кого бы опереться. Я смогу выстоять и одна...
почти одна. Вы очень деликатны и великодушны. Но я просила не об этом.
Просто время от времени продолжайте нашу игру.
- Но, правда же, я этого хочу. Ужасно хочу! Все это время я каждую
минуту думал о вас. Вы согласны выйти за меня замуж? Вот сейчас же?
- Нет.
- Когда-нибудь.
- Не знаю... Месяц назад я бы своими руками убила девушку, которая так
малодушна, что молит мужчину о дружбе. Я не знала! Я ничего не знала!
Но... Нет! Нет!
- Послушайте, Эмили, вы свободны? Вы разобрались в своих чувствах? Вам
по-прежнему нравится мистер Симмонс?
- Он у меня бывает.
- Часто?
- Да.
- Вы ему отказали?
- Да. Тогда я и обнаружила, что я женщина. Но не... не его!
- Значит, моя! Моя! Подумайте, дорогая, невероятно, но город не убил в
нас романтики. Мы все-таки нашли друг друга. Какой сегодня день? Среда?
Слушайте. В четверг вы пойдете со мной в театр.
- Хорошо.
- В пятницу вы под каким-нибудь благовидным предлогом придете в контору
Цветущих Холмов и помашете мне рукой из окна, и моя контора снова станет
раем. Потом мы встретимся с вами и пойдем ужинать к моим друзьям Пэришам.
- Хорошо.
- В субботу мы вместе позавтракаем и отправимся прямо в Ван Кортленд
парк, и я превращусь в деспота и сделаю вам предложение, и вы его примете.
- Боюсь, что приму. Но остается воскресенье. Что мы будем делать в
воскресенье?
Синклер Льюис.
Котенок и звезды
-----------------------------------------------------------------------
Пер. - И.Бернштейн.
Авт.сб. "Кингсблад, потомок королей. Рассказы". М., "Правда", 1989.
OCR & spellcheck by HarryFan, 12 July 2001
-----------------------------------------------------------------------
Жертвы на сегодняшний день исчисляются в три тысячи двести девяносто
человек, и с каждой новой телеграммой из Сан-Колоквина цифра эта растет,
но пока еще не установлено, кто же был всему первопричиной: кондуктор ли
трамвайного вагона N_22, или миссис Симми Долсон с ее толстокожим
эгоизмом, или же Уиллис Стоудпорт, который погладил рыжего котенка с
мутными молочными глазами.
Поступок Уиллиса Стоудпорта был лицемерным. Уиллис целый день гонял в
салочки, вследствие чего был голоден и стремился заслужить милость своей
мамаши, демонстрируя хорошее отношение к нашему бессловесному другу. В
действительности он вовсе не жаждал хорошо относиться к бессловесному
другу. Жаждал он коржиков. Отношение же его к котенку, которого звали
Адольфус Джозефус Черномордик, было настолько неуважительным, что он потом
уволок его в кухню и там попробовал опытным путем установить, можно ли
утопить его в раковине, если посильнее отвернуть кран.
Но таково уж удивительно тонкое равновесие вещей в природе, где
легчайший вздох спящего земного младенца оказывает воздействие на вращение
солнц на расстоянии в десять миллионов световых лет, что ласка, выпавшая
Адольфусу Джозефу Черномордику, положила начало целой цепи бедственных
событий, которые теперь до бесконечности, будут сказываться на судьбах
одной далекой звезды за другой. Смерть Наполеона на Святой Елене побудила
двух-трех стариков почесать затылки и погрузиться в воспоминания. Падение
Карфагена дало дешевый кирпич строителям нищих лачуг. Лицемерный же
поступок Уиллиса Стоудпорта изменил ход истории.
Миссис Симми Долсон как раз была с визитом у матери помянутой
космически зловещей фигуры по имени Уиллис Стоудпорт, впрочем, вполне
обыкновенного белобрысого мальчишки, проживающего на Среднем Западе в
городе Верноне по Скримминс-стрит. Почтенные матроны обсудили цены на
масло, грехи новенькой кудрявой учительницы из семнадцатой школы и эти
дурацкие новомодные идеи насчет воспитания. Миссис Долсон прислушивалась к
проходящим трамваям, потому что Окдейлский трамвай ходит с перерывом в
восемнадцать минут и если она пропустит следующий, то не успеет дома
приготовить ужин. Но как раз в эту минуту, когда она, услышав трамвай,
схватилась за шляпку, в комнату бочком вошел юный Уиллис, наклонился и
погладил дремлющего Адольфуса Джозефуса Черномордика.
Вонзая в голову шляпную булавку, миссис Долсон умильно простонала:
- Боже, что за милый ребенок! Ну разве не прелесть?!
Мамаша Уиллиса сразу забыла, что собиралась поговорить с ним о пропаже
медной шишечки с крышки мучного ларя. Она просияла и грудным голосом
спросила своего отпрыска:
- Ты любишь киску, детка?
- Да, я люблю нашу киску; можно мне взять коржик? - поспешно ввернул
юный Макиавелли, и Альдебаран, алая звезда, затрепетал в предчувствии
беды.
- Ну разве не прелесть? - повторила миссис Долсон, потом спохватилась,
что трамвай не ждет, и вприпрыжку умчалась.
Однако созерцание добродетели так задержало ее, что когда она достигла
угла, Окдейлский трамвай уже тронулся и как раз проезжал мимо. Он был
битком набит усталыми конторщиками, жаждущими вырваться на волю в
Вернонские пригороды, но миссис Симми Долсон принадлежала к тому типу
толстых, румяных эгоистов, которые весь город заставят томиться в
ожидании, если им нужно купить конопли для любимой канарейки. Она отчаянно
замахала руками и притворилась, будто бежит во весь дух.
Кондуктор вагона N_22 был добрый человек, отец семейства, он дал звонок
и остановил трамвай за полквартала от угла. Пренебрегая сердитым рычанием
семидесяти пассажиров, он продержал там вагон, пока пыхтящая миссис Долсон
не поднялась на подножку, и тем самым отстал от графика на две минуты.
Этого было вполне достаточно, чтобы они не поспели к стрелке у
Севен-Корнерс и должны были пропустить три других трамвая.
Теперь вагон N_22 опаздывал уже на три и три четверти минуты.
Следующей ступенью в трагедии был мистер Эндрю Дискополос, известный
владелец парикмахерской "Денди". Мистер Дискополос дожидался этого же
Окдейлского трамвая. Он обещал жене быть к ужину дома, но в глубине своей
вакхической души мечтал сбежать в заведение Барни и провести вечерок за
покером. Он прождал одну минуту, сохраняя высокие моральные принципы и
твердое намерение воздерживаться от азартных игр. Он прождал вторую минуту
и начал сознавать, какой он, в сущности, мученик и страдалец. Окдейлский
трамвай не придет никогда. Пешком, что ли, домой тащиться? Ей-богу, жена
слишком уж многого от него хочет! Он прождал третью минуту, и перед ним в
розовых и золотистых тонах предстала картина покера у Барни.
За семь секунд до того, как опаздывающий Окдейлский трамвай выехал
из-за угла, мистер Дискополос сдался и с виду степенно, а в душе ликуя,
устремился по переулку в заведение Барни. По пути он заглянул в "Южное
Кафе" и перехватил там сандвич и чашечку кофе. Потом в табачной лавке он
кинул кости и выиграл три сигары - лишнее доказательство того, как он был
прав, что не пошел домой. К Барни он явился в половине восьмого, а ушел от
Барни в половине второго утра и, уходя, выказал резко пониженное чувство
направления и резко повышенную возбудимость, чему причиной была кварта
водки, которую он купил, чтобы отпраздновать выигрыш в четыре доллара.
Под мутным невеселым оком осенней луны плелся домой мистер Дискополос.
Уиллис Стоудпорт, и миссис Симми Долсон, и кондуктор трамвайного вагона
N_22 давно уже спали. Даже негодный Адольфус Джозефус Черномордик,
насладившись доброй дракой на помойке у Смитов, почил невинным сном в
мягких складках подовой тряпки на заднем крыльце, где всего меньше была
опасность, что его побеспокоят мыши. Один только мистер Дискополос не
спал, он нес дальше горящий факел бедствий; и на одной из планет,
обращающихся вокруг отдаленного солнца под названием Процион, произошли
потопы и землетрясения.
Когда наутро мистер Дискополос очнулся от сна, в глазах у него были
резь и туман. Перед тем, как отправиться в свою парикмахерскую, он налил
себе на три пальца "утешительной", которая привела его в столь прекрасное
расположение духа, что он долго стоял на углу, покачиваясь и улыбаясь во
весь рот. Обычно он очень гордился своим мастерством, но сейчас все
соображения высокого искусства отступили перед неодолимой жаждой
приключений. Взглядом знатока он отметил удивительную стрижку какого-то
детины, болтавшегося без дела у дверей аптеки: на висках и на затылке
волосы у него были сняты вовсе и только на макушке стояли высоким
гребешком. "Обкорнать бы кого-нибудь таким манером - то-то смеху будет!" -
весело подумал мистер Дискополос.
Последний год в рот не брал спиртного до обеда и даже поползновения
такого не испытывал. А насмешница-судьба уже послала ему навстречу
следующую жертву - мистера Палмера Мак-Ги, в руки которого и перешел
горящий факел бедствий.
Палмер Мак-Ги был один из самых многообещающих молодых людей в Верноне.
Он жил в номере Университетского клуба, имел два вечерних костюма и
работал помощником управляющего Малой Среднезападной железной дороги. Он
окончил технический колледж, говорил по-испански и тонко разбирался в
делах, и его манеры за столом были столь же безупречны, как и его сведения
о товаро-пассажирских перевозках.
Тот день был днем его торжества. После продолжительной переписки он
только что получил телеграмму из Нью-Йорка, куда его приглашали для
переговоров с президентом и директорами компании "Южное Цитрусовое
пароходство", - речь шла о месте управляющего Буэнос-Айресским отделением.
Он за десять минут сложил чемодан. До отхода поезда оставалось еще около
часа, а езды до вокзала было от силы двадцать минут. Он не стал брать
такси, а бодро двинулся пешком на Селден-стрит, где была остановка
трамвая.
Чуть не доходя до угла, он заметил вывеску мистера Дискополоса и
вспомнил, что ему не мешало бы постричься. В Нью-Йорке он вряд ли успеет
зайти в парикмахерскую до встречи с директорами пароходства. Салон мистера
Дискополоса был залит ярким светом, и сам он за витриной в своем
белоснежном халате казался таким чистеньким и симпатичным.
Палмер Мак-Ги нырнул в дверь, пропел: "Подровнять, слегка!" - и,
зачарованный воздушными прикосновениями длинных пальцев мистера
Дискополоса, смежил веки и погрузился в мечты о будущем.
Но примерно в середине работы утренняя "утешительная" дала себя знать:
она подтолкнула мистера Дискополоса под руку и затуманила его взор, и в
результате он простриг поперек прилизанного затылка мистера Мак-Ги
непоправимо глубокую борозду. Мистер Дискополос вздохнул и бросил взгляд
на свою жертву: замечена ли его оплошность? Но Мак-Ги сидел с закрытыми
глазами и разинутым ртом, в мечтах своих властелин океанских пароходных
линий, бог цейлонских плантаторов и обитателей безмолвных северных лесов.
Тут мистер Дискополос вспомнил давешнего зеваку с мудреной стрижкой и
решил воспроизвести эту модель. Он удачно скрыл свой промах, безжалостно
оголив Палмеру Мак-Ги весь затылок. И теперь эта некогда безукоризненная
шея торчала голая и нелепая, как у страуса.
Но, будучи артистом своего дела, мистер Дискополос должен был сохранить
симметрию - выдержать ритм, - и соответственно он обкорнал Мак-Ги спереди,
выстриг ему виски и обнажил его корректные университетские уши.
Когда эксперимент был завершен, мистер Мак-Ги имел вид облысевшего юнца
с маленьким паричком на макушке. Или вороньего гнезда на шесте. Или жертвы
высококвалифицированного сдирателя скальпов. Таким по крайней мере увидел
он себя в большом зеркале, когда открыл глаза.
Он воззвал к нескольким божествам: он объявил, что жаждет разорвать
мистера Дискополоса на части. Но для этого милосердного дела у него уже не
оставалось времени. Ему нужно было спешить на поезд. Он сунул свою
изуродованную голову в такси. И всю дорогу чувствовал, что шофер
посмеивается над его дурацкой стрижкой.
А обруганный, оставшийся без чаевых мистер Дискополос пробурчал ему
вслед: "Ну, я снял немного чересчур, экая беда! Через две недели он снова
будет в лучшем виде. Каких-то две недели, подумаешь! Выпью-ка я, что ли".
На этом мистер Дискополос вслед за Уиллисом Стоудпортом, Адольфусом
Джозефусом, миссис Долсон и мягкосердечным кондуктором трамвайного вагона
N_22 сошел со сцены во тьму безвестности, - как и они, не подозревая о
своей роли в развитии трагедии, - а тем временем Палмер Мак-Ги ехал в
пульмановском вагоне и жестоко страдал.
Ему чудилось, что все - от проводника вагона до лоснящейся шелками
девицы через проход - потешались над его небывалой прической. В
представлении мистера Мак-Ги необычный воротничок, пробор в волосах или
оборот речи были хуже убийства. Он всю жизнь старательно натаскивал себя
на стандарт во всем. Так, например, существовали только три марки виски,
которыми мог упиться порядочный человек. В управлении Малой Среднезападной
железной дороги не было более основательного молодого сотрудника, чем
мистер Мак-Ги. А до этого он был с кем нужно так корректно любезен, курил,
как и следовало, такую внушительную трубку и с таким восхищением рассуждал
о спорте, что сумел у себя в Йельском университете попасть в члены
избранных студенческих обществ и на третьем и на четвертом курсах. В жизни
он не сталкивался ни с чем таким, что научило бы его стойко переносить
позор нестандартной прически.
Поезд неумолимо влек его к Нью-Йорку, и время от времени мистер Мак-Ги
набирался храбрости и начинал верить, что его голова острижена не так уж
безобразно. С видом непринужденного достоинства он направлялся в
курительное отделение и, удостоверившись, что он один, сразу же
подскакивал к зеркалу. Но всякий раз он с ужасом убеждался, что выглядит
еще нелепее, чем ему представлялось.
Ни днем - делая попытки читать, или любоваться пейзажем, или же
стараясь произвести впечатление на пассажиров в курительном отделении, ни
ночью - раскачиваясь в своем узком гамаке, он не мог думать ни о чем
другом. Он прочитал только один абзац из объемистой книги, какие возят с
собой все пассажиры пульмановских вагонов в надежде, что от нечего делать
поневоле должны будут дочитать ее до конца. Мнительность его росла. Всякий
раз, как слышался чей-нибудь смех, он был уверен, что смеются над ним, а
смущенный вид, с каким он спешил отводить глаза, встречая рассеянные
взгляды соседей, только привлекал к нему эти взгляды.
Великолепная самоуверенность, которая всегда скрывала от мистера Мак-Ги
его собственные маленькие слабости и помогала ему возвыситься до поста
помощника управляющего железной дороги, теперь была сорвана с него; он
начал сомневаться в себе и почувствовал, что и другие могут в нем
усомниться. И когда он наконец тащился по туннелю Нью-Йоркского вокзала,
мучительно пытаясь по лицам носильщиков определить, так же ли он смешон в
глазах нью-йоркцев, как был смешон в глазах своих соседей по вагону, ему
подумалось, что, может быть, лучше вернуться в Вернон, а директорам
пароходства послать телеграмму о том, что он заболел.
Значение этой своей поездки в Нью-Йорк он не преувеличивал. Директора
компании "Южное Цитрусовое пароходство" действительно ждали его. Он был им
нужен.
Интересно с точки зрения экономико-психологической, что в мире всегда
имеется почти столько же крупных работодателей, мечтающих платить десятки
тысяч долларов в год положительным молодым людям, сколько и положительных
молодых людей, мечтающих получать хотя бы тысячу долларов в год. Президент
"Южной Цитрусовой", патриарх Южно-Американских Вест-Индских пароходных
линий, почтенный господин с брюшком и носиком-пуговкой, уже полгода лежал
в больнице после перитонита. С одра болезни он в общих чертах направлял
деятельность компании. Поначалу все шло хорошо, старые служащие работали
по-заведенному. Но теперь наступил критический момент. Компания должна
была либо расшириться, либо погибнуть.
Пароходство "Зеленое Перо", обескровленное судебными тяжбами, выразило
готовность продать все свои суда "Южной Цитрусовой", которая в этом случае
могла бы удвоить свои обороты. Если же суда эти перекупила бы какая-нибудь
другая компания, то при сильно возросшей конкуренции
...Закладка в соц.сетях
