Жанр: Электронное издание
lius
...ось, что Аксельброд из края
тополей смотрит через пролив Атлантического океана на штат Нью-Йорк. На
скамейке над самым обрывом он вдруг увидел студента-первокурсника и
рассердился. Это был Гилберт Уошбэрн, тот самый сноб, любитель искусства,
о котором Рэй Грибл сказал однажды: "Этот парень позорит наш курс. Ни в
грош не ставит ни мнения преподавателей, ни Христианской Ассоциации
Молодых Людей, вообще ничего. Считает себя, черт его побери, настолько
выше всех, что и знаться ни с кем не желает! Говорят, воображает себя
писателем, а сам даже в "Литературном листке" не участвует. Терпеть не
могу таких вот праздных мечтателей и зазнаек".
Уставившись на ничего не подозревавшего Гила, красивый профиль которого
четко вырисовывался на фоне неба, Кнут мысленно обличал и порицал его с
позиций высокой гражданственности и морали. Гил был прекрасно одет, а
между тем Кнуту показалось, что лицо его выражает сумрачное недовольство
жизнью.
- Поработал бы на молотьбе да поспал бы на сене, - ворчал про себя Кнут
в стиле добродетельного Грибла, - ценил бы тогда хорошую жизнь, а не кис.
Тьфу!
Гил Уошбэрн встал, подошел к Кнуту, взглянул на него и сел рядом на
скамейку.
- Изумительный вид, - сказал он и улыбнулся восторженно.
И в этой улыбке Кнут вдруг узнал свою мечту о прекрасном, которая
привела его в колледж. Он с космической быстротой скатился с высот своей
добродетели и, широко улыбнувшись, отчего каждая морщинка на его
обветренном лице обозначилась еще заметнее, проговорил в ответ:
- Да, мне думается, в Акрополе вот так же, как тут.
- Знаете, Аксельброд, я давно о вас думаю.
- Правда?
- Нам надо подружиться. Мы с вами белые вороны в колледже. Мы мечтатели
и сюда приехали мечтать. Пронырливые бестии, вроде Атчисона и Гиблета, или
как там фамилия вашего соседа по комнате, считают нас дураками оттого, что
мы не гоняемся за отметками. Не знаю, согласитесь ли вы со мной, но я
нахожу, что мы с вами совершенно одинаковые люди.
- А почему вы думаете, что я приехал сюда мечтать? - взъерошился Кнут.
- Ну как же, я часто сидел неподалеку от вас в столовой, слышал, как вы
затыкали рот Атчисону, когда он принимался рассуждать о том, с какой целью
люди едут учиться. Старая, изъеденная молью тема! Пожалуй, еще Каин и
Авель обсуждали ее в Райском Сельскохозяйственном колледже. Знаете, Авель
- этакий первый ученик, очень набожный и отличного поведения, а Каин любит
поэзию.
- Верно, - сказал Кнут, - а, небось, профессор Адам говорил ему: "Каин,
брось стихи, это тебе не поможет изучать алгебру".
- Вот именно. Послушайте, хотите взглянуть на этот томик Мюссе, который
я, сентиментальная душа, притащил сюда? Купил его за границей в прошлом
году.
Гил вытащил из кармана книгу, каких Кнут никогда не видывал. Это был
изящный томик стихов на незнакомом ему языке, в переплете из тисненого
сафьяна - очаровательная дамская безделушка. Фермер из прерий только ахнул
от восхищения. Маленькая книжечка почти исчезла в его огромных руках. Он
робко погладил пальцем сафьян, перелистал страницы.
- Я не умею прочесть, что тут написано, а вот всегда думал, что должны
быть на свете книги вроде этой, - сказал Кнут, вздохнув.
- Знаете что? - воскликнул Гил. - Сегодня в Хартфорде концерт Изаи.
Поедем, послушаем его. Я звал ребят, да они подумали, что я спятил.
Кто такой или что такое Изаи, Кнут Аксельброд не имел понятия, однако
пробасил в ответ:
- Ладно.
Приехав в Хартфорд, они обнаружили, что денег у них с собой хватит
только на обед, билеты на галерке и обратный проезд до Меридена. В
Меридене Гил предложил:
- Пошли пешком до Нью-Хейвена. Дойдете?
Кнут не имел представления, сколько миль было до колледжа - четыре или
сорок четыре, - но опять сказал:
- Ладно.
Последние месяцы он чувствовал, что, несмотря на свое богатырское
здоровье, начинает сдавать, но сегодня он полетел бы куда угодно, как на
крыльях.
Когда играл Изаи - первый настоящий музыкант, которого Кнуту довелось
услышать, - становилось явью все то, о чем, медленно разбирая строки. Кнут
прочел у Уильяма Морриса и в "Королевских идиллиях". Пред ним предстали
стройные рыцари, изящные принцессы в белых парчовых одеждах, призрачные
стены заброшенных городов, блеск и слава рыцарства - вымысел поэтов.
От Меридена шли пешком по освещенной луной дороге, весело смеясь и
болтая, останавливаясь, чтобы стащить яблок в чужом саду, шумно
восторгаясь холмами, залитыми серебром, с искренним, чисто мальчишеским
удовольствием гоняясь за какой-нибудь нечестивой собачонкой. Говорил Гил,
Кнут больше слушал. Но потом и он стал рассказывать о первых переселенцах,
о метелях, об уборке хлебов, о зеленом пламени первых всходов пшеницы. Про
атчисонов и гриблов своего курса оба говорили с юношеским высокомерным
негодованием. Но негодовали они недолго, ведь сегодня они были
анахронизмом: двое бродячих менестрелей - трубадур Гилберт в сопровождении
своего оруженосца. Они добрались до университета в пять утра. С трудом
подыскивая слова, чтобы выразить свой чувства, Кнут сказал, запинаясь:
- Ну, очень даже было прекрасно. Сейчас пойду спать и увижу во сне...
- Спать? Чепуха! У меня правило: ни в коем случае не отпускать гостей
рано, если вечер оказался интересным. Слишком редко это бывает. К тому же
наш вечер еще в самом разгаре. К тому же мы хотим есть. К тому же...
Подождите минутку! Я сбегаю к себе за деньгами, мы чего-нибудь купим
поесть. Подождите! Пожалуйста, прошу вас!
Кнут был готов ждать хоть целую ночь. Ведь он прожил почти семьдесят
лет, проехал тысячу пятьсот миль, вытерпел Рэя Грибла для того, чтобы
встретить Гила Уошбэрна.
Полицейские с удивлением смотрели на старика в целлулоидном воротничке
и юношу в дорогом костюме, шедших под руку по Чепел-стрит в поисках
ресторана, достойного принять поэтов. Все рестораны были закрыты.
- В еврейском квартале сейчас уже все на ногах, - сказал Гил. - Пойдем,
купим там чего-нибудь и поужинаем в моей комнате. У меня есть чай.
Кнут с невозмутимым видом пробирался по темным улицам, как будто всю
жизнь колобродил до рассвета, презирая деревенскую привычку спать ночью в
постели. На Оук-стрит, в районе захудалых лавчонок, тусклых фонарей и
глухих тупиков жизнь уже кипела. Гил ухитрился купить коробку печенья,
творожных сырков, куриный паштет и бутылку сливок. Пока он торговался,
Кнут смотрел на улицу, тускло освещенную дрожащим светом газовых фонарей и
первыми слабыми лучами дня: на вывески еврейских кошерных лавочек, на
объявления, написанные русскими буквами, на женщин, закутанных в шали, на
бородатых раввинов. Смотрел, и в душе его росло счастье осуществленной
мечты, которое останется с ним навсегда: сегодня он совершил странствие в
чужие земли.
Именно такой и хотел видеть Кнут комнату Гила Уошбэрна - полной
изящных, бесполезных вещей. Все в комнате свидетельствовало скорее о том,
что Гил бывал за границей, чем о том, что он учится, в колледже:
персидские ковры, серебряный чайный прибор, гравюры, книги. Кнут
Аксельброд, вся жизнь которого прошла в поле да на скотном дворе,
удовлетворенно озирался. Он сидел, длиннобородый, глубоко утонув в кресле,
добродушно покряхтывая, пока Гил разжигал камин. За ужином они говорили о
великих людях и высоких идеалах. Интересная была беседа и к тому же
недурно приправлена разными острыми замечаниями по адресу Грибла, Атчисона
и Блевинза, благовоспитанно почивавших в своих постелях. Гил декламировал
отрывки из Стивенсона и Анатоля Франса, а потом читал свои стихи.
Хороши они были или плохи - не имеет значения. Кнуту вообще казалось
чудом, что он собственными глазами видит живого поэта.
Разговор становился менее оживленным, они начали позевывать. Кнут
почувствовал, что светлое упоение уходит, и поспешно встал. Когда он
прощался, ему казалось, что стоит поспать час-другой - и эта долгая
необыкновенная ночь вернется снова. Но на улице его встретил день. Была
половина седьмого; кирпичные стены зданий освещал жесткий трезвый свет.
"Буду часто ходить к нему. Я нашел себе друга", - думал Кнут. Он крепко
держал томик Мюссе, который Гил уговорил его взять в подарок.
Пройдя несколько шагов, отделявших его от Вэст Дивинити, Кнут
почувствовал страшную усталость. В лучах утра его приключение стало
казаться все более и более невероятным.
Войдя в общежитие, он тяжело вздохнул. "Старость и юность, сдается мне,
не могут бегать в одной упряжке".
Взбираясь по лестнице, он подумал: "Пожалуй, если встретиться с
мальчиком еще раз, ему будет со мной неинтересно. Я ведь рассказал ему
все, что знаю". А открывая дверь в свою комнату, Кнут заключил: "Вот для
чего я приехал в колледж - для этой одной ночи. Я должен уехать, пока не
испортил все".
Кнут написал Гилу записку и начал укладываться. Он даже не разбудил Рэя
Грибла, звучно храпевшего в душной комнате.
В вагоне пятичасового поезда, шедшего на запад, сидел какой-то старик и
неизвестно почему улыбался. Спокойная радость была в его глазах, а в руках
он держал маленький томик французских стихов.
1917
Синклер Льюис.
Мотыльки в свете уличных фонарей
-----------------------------------------------------------------------
Пер. - Л.Полякова.
Авт.сб. "Кингсблад, потомок королей. Рассказы". М., "Правда", 1989.
OCR & spellcheck by HarryFan, 12 July 2001
-----------------------------------------------------------------------
Бейтс лежал и пристально смотрел на стоявшую на письменном столе лампу
под зеленым абажуром, и вдруг с отвращением сообразил, что несколько часов
проспал на кожаном диване в своей конторе. Глаза у него болели, во рту
пересохло. Он встал пошатываясь и взглянул на часы. Было три часа утра.
- Идиот, - сказал он себе.
Он доплелся до окна; двенадцать этажей отделяло его от нью-йоркских
мостовых. Сонная одурь, словно ватой окутывавшая его сознание, развеялась
при виде красоты ночного города. Было очень тихо, насколько это вообще
возможно в Манхэттене. Смолкли трамваи, не слышно было скрежета стальных
балок на строительстве в соседнем квартале. Только одинокий таксомотор
глухо прошумел внизу на темной мостовой. Бейтс смотрел поверх моря крыш в
сторону Ист-ривер, туда, где линия топазовых огней дугообразно изгибалась
над мостом. Небо было не темным - оно сияло синевой, той ослепительной,
чистой, необыкновенной синевой, на фоне которой звезды кажутся золотыми.
- А впрочем, почему бы мне и не переночевать здесь? Досплю на диване, а
утром еще до завтрака возьмусь за нью-бедфордские спецификации. Мне ведь
ни разу не случалось провести в конторе целые сутки. Вот и попробую!
Он произнес это самодовольным тоном, свойственным преуспевающим людям,
но потом, усевшись на диван и сняв пиджак и ботинки, добавил:
- А все-таки жаль, что ни одну живую душу на свете не интересует,
вернусь я ночевать домой или исчезну на целую неделю.
Когда в контору пришла первая стенографистка, она застала Бейтса за
работой. Но ведь он часто приходил раньше всех. Он никому не рассказал о
том, что в предрассветный час этот обуянный торгашеским духом город
превращается в сине-золотое видение. Не было никого, кто мог бы вызвать
его на такую откровенность.
Тридцатипятилетнему Бейтсу мир представлялся сооружением из
железобетона, где роль материков и морей исполняли перегородки конторы и
чернильницы, которые служили лишь для того, чтобы подписывать письма,
начинающиеся словами: "В ответ на Ваш запрос от седьмого числа сего
месяца...". Целых пять лет он не видел, как за грядой холмов сгущаются
грозовые тучи и как в сумерки над лугами мелькают белые мотыльки. Ему
казалось, что мотыльки вьются только вокруг уличных фонарей и цветы растут
не на полях, а в вазонах, украшающих ресторанные столики. Он был истый
горожанин и деловой человек. Самым естественным пейзажем, на его взгляд,
были бумаги, телефонные звонки и двенадцатый этаж, где он находился с
восьми тридцати утра до шести вечера, а величайшее торжество цивилизации
заключалось в том, чтобы заставить еще одну компанию городского транспорта
ввести стоп-сигналы.
Но он принадлежал к новому поколению деловых людей. Он ничем не
напоминал дельцов старой школы, которые любили похваляться, что не
очень-то разбираются в книжной премудрости, и которых невозможно себе
представить без традиционного котелка, где бы они ни находились: в
конторе, в машине или у себя в постели. Стройный, всегда безупречно
одетый, с усиками, похожими на подведенные брови, он был вежлив, как самая
благовоспитанная дама, но вместе с тем тверд в своих решениях, как скала.
Когда Бейтс по окончании колледжа приехал в Нью-Йорк, он думал, что
будет вращаться в изысканном обществе и посещать оперу. За четырнадцать
лет он был в опере шесть раз, время от времени обедал с приятелями в
Йельском клубе, знал по именам двух соседей по дому, ходил на платные балы
и ухаживал за девушками, которые уже успели всем примелькаться. Но
Нью-Йорк - это похититель друзей: за один вечер в ресторане нетрудно
познакомиться с двадцатью новыми людьми, и за один день легко потерять
двадцать старых знакомых. У вас есть добрый приятель; он женится и
переезжает в Грейт-Нек; отныне вы встречаетесь с ним раз в два года. Когда
Бейтсу перевалило за тридцать, его стала все больше и больше поглощать
контора - там он всегда был нужен, и там его ценили.
Бейтс перешел из одной автомобильной компании в Компанию Тормозных
Устройств. Он пробыл год в Лонг-Айленде, на заводе, производящем
стоп-сигналы для Восточных штатов, и усовершенствовал механизм включения.
К тридцати пяти годам Бейтс добился успеха. Но всякий раз, обедая в
одиночестве, он жалел, что нет девушки, которая настолько бы ему
нравилась, чтобы хотеть к ней зайти.
Наблюдая в течение четырнадцати лет дочерей Нью-Йорка, падких на
конфеты, кабаре и завидных женихов, Бейтс сделался дьявольски осторожным.
К любой дебютантке он относился, как летчик к снаряду зенитной артиллерии.
Не лучше чувствовал он себя и с более зрелыми женщинами. Те рассуждали об
экономике. Бейтсу после окончания колледжа как-то довелось тоже прочитать
книжку, целиком посвященную вопросам экономики, но, поскольку он никак не
мог вспомнить ее названия, это не слишком помогало ему вести
глубокомысленные разговоры.
Он предпочитал беседовать со своей стенографисткой. С ней он никогда не
заводил речь об ужинах с вином или о ее больших черных глазах. "Прислал
чертежник синьки для Кэмдена?" или "Надо поспешить с ответом
Мак-Гульдену". Вот это настоящий разговор. В нем есть какой-то смысл.
Потом собеседницей Бейтса стала девушка в здании напротив. Это здание
заменяло ему сцену, и он наблюдал за ним, совсем как старая дева, которая,
прячась за кружевной занавеской, следит за всеми, кто проходит по
деревенской улице. Здание покоряло той архитектурной осмысленностью,
благодаря которой американские города начинают приобретать особую
прелесть, уже не заимствованную у французских замков и английских
гостиниц. Архитектор знал, что проектирует не отель и не голубятню, а дом,
где разместятся конторы. Он решительно покончил с лепными капителями,
которые ничего не поддерживают, и с мраморными украшениями, которые якобы
воспроизводят геральдические щиты, а на деле больше всего напоминают
гигантские тазики для бритья. Он создал здание чистое, прямое и честное,
как клинок шпаги. Глядя на этот дом, Бейтс радовался, что он деловой
человек.
Здание почти сплошь состояло из стекла, и конторы были так же доступны
обозрению, как клетки на выставке собак. Бейтс знал по виду всех мужчин и
женщин в двадцати комнатах. Сидя за своим столом, он, правда, ничего не
видел, но отдыхать он любил, стоя у окна. Он наблюдал, как в половине
девятого или в девять в конторы приходят служащие, как они курят и
болтают, прежде чем приняться за работу, как усаживаются за столы, как в
час обеденного перерыва встают с мест, разминая затекшие ноги, а вечером,
обалдевшие и молчаливые, выключают свет, прежде чем уйти домой. Когда
Бейтс поздно засиживался в конторе, ему не бывало тоскливо, потому что он
знал: у настольных ламп в конторах напротив непременно сидят два-три
человека.
Он сочувствовал мальчишке-рассыльному, на которого постоянно кричал
рыжеусый хозяин конторы на одиннадцатом этаже, и возмущался мальчишкой с
тринадцатого этажа, который воровал марки. Он потешался, глядя, как некий
клерк на одиннадцатом этаже ровно в шесть часов вечера облачается в
парадный костюм, прыгая на одной ноге, чтобы не волочить по полу брюки, а
после этого торжественно достает из верхнего ящика письменного стола
крахмальный воротничок и галстук. И он был искренне опечален, когда на его
"деревенской улице" случилось большое несчастье: бойкая, хорошенькая
секретарша управляющего из конторы на двенадцатом этаже, как раз напротив
его окон, несколько дней не приходила на работу, а потом на ее столе
появился траурный венок.
Новая секретарша, сменившая умершую, по всей вероятности, появилась
сразу же, но Бейтс заметил ее только через неделю. Это была одна из тех
недель, когда он разрывался между неотложным делом А и неотложным делом Б,
кидался от дела Б к делу В, когда не успевал он подумать, что наступила
минутная передышка, как уже раздавался телефонный звонок или приносили
телеграмму, когда каждый вечер он переписывал перечень дел, которые должен
был выполнить еще позавчера, и рай представлялся ему в виде стального
склепа без единого телефона. Но вот буря кончилась, и единственным его
занятием стало бродить по конторе и, пытаясь сохранить
назидательно-деловой вид, наблюдать, как трудятся стенографистки и
бездельничают мальчишки-рассыльные.
Строгий и подтянутый, он праздно сидел в кресле у окна, курил сигару и,
сам того не замечая, разглядывал здание на противоположной стороне улицы.
Он видел и не видел, как управляющий в конторе напротив диктует новой
секретарше, тоненькой девушке в платье из синей тафты с накрахмаленным
белым воротником и манжетами. Она не распластывалась над настольным
блокнотом, но и не сидела с неумолимо-мрачным лицом, как пожилая
машинистка этажом выше. На расстоянии она казалась на редкость деловитой.
В этом улье, доступном обозрению Бейтса, она выделялась прелестными
прямыми плечами и решительной походкой, которую Бейтс имел возможность
наблюдать, когда она, встав из-за стола управляющего, направилась за
перегородку - нелепо тонкое, на взгляд Бейтса, сооружение из дуба и стекла
- и там, не теряя ни минуты, села за машинку и принялась печатать.
Бейтс забыл о ней, но, когда наступили сумерки, весенние сумерки, и он,
задержавшись без особой нужды в конторе, стоял у окна и слегка грустил,
потому что не было такого места, куда ему хотелось бы пойти в этот вечер,
он вновь ее заметил. Ее шеф и она тоже засиделись в конторе. Бейтс видел,
как они разговаривают, как шеф подписывает бумаги, передает их ей, потом
прощается, берет свой котелок, зевает, выходит из кабинета в приемную и,
по-видимому, направляется к лифту. Секретарша проворно собрала бумаги, но,
подойдя к своему столу, стоявшему у самого окна, остановилась, прижала
ладонь к глазам, потом резким движением отвела руку, совсем как медиум,
выходя из транса.
- Бедные усталые глаза! - неожиданно для себя пробормотал Бейтс.
Ни аромат цветущих яблонь, ни веселый щебет птиц не доносился из
пригородов, где победно правила весна, до этих одетых цементом улиц. Но в
неумолчном городском шуме было что-то неспокойное, и пока Бейтс смотрел,
как темнеет здание напротив, выделяясь силуэтом на фоне закатного неба,
его грусть сменилась щемящим чувством одиночества. Он стремился к этой
волнующе независимой девушке и представлял себе свой разговор с ней. Через
пять минут она ушла; он помедлил у окна, потом побрел в Йельский клуб
обедать.
Спору нет, жизнь постепенно делала Бейтса эгоистом. Но в этот вечер,
слушая смертельно скучную оперетку, он вдруг поймал себя на утешительной
мысли, что глаза у девушки теперь, наверно, отдохнули.
На следующее утро, едва придя на работу, он сразу стал высматривать
девушку и остался недоволен расположением небесных светил, потому что
утром в конторе напротив было гораздо темнее, чем днем.
Только в три часа он окончательно разглядел, что на девушке блузка из
плотного золотистого шелка и что, несмотря на некоторую нервность
движений, шея у нее округлая и нежная. Накануне вечером он думал, что ей
лет двадцать восемь. Теперь он дал бы ей двадцать три. Он вздохнул:
"Видно, способная девушка, и походка у нее грациозная. Если бы моя
секретарша проявляла такой же интерес к работе... Кого бы мне пригласить
сегодня пообедать?"
Он видел, как она приходит в контору в девять утра, откалывает шляпку
и, глядя на свое отражение в матовом стекле перегородки, мгновенно
приводит в порядок волосы. Он видел, как по утрам она стенографирует,
проводит посетителей к управляющему. Видел, как в полдень, всегда одна,
она выбегает позавтракать, как к концу рабочего дня ее быстрые, уверенные
движения становятся вялыми, как по вечерам она собирается домой или
засиживается допоздна, и даже ее прямые плечи сутулятся, когда она
медленно отстукивает на машинке последние фразы. На протяжении всего дня
он наблюдал за ней, и, хотя не знал ни ее имени, ни семьи и никогда не
слыхал ее голоса, он понимал ее лучше, чем большинство мужчин понимают
женщин, на которых они женятся.
Служащие конторы относились к ней с уважением. Они раскланивались с ней
утром и вечером. Они никогда не позволяли себе подшучивать над ней, как
подшучивали над вертлявой телефонисткой. Все это занимало Бейтса, но
прошло много недель, прежде чем эта девушка вошла в его жизнь.
Как-то к вечеру, в начале лета, когда руки у него дрожали от усталости,
а глаза превратились в раскаленные угли оттого, что он переусердствовал,
изучая спецификации, когда все на свете словно сговорились играть на его
обнаженных нервах и он жаждал, чтобы кто-нибудь любовно позаботился о нем,
промыл его глаза и отвлек внимание от бесконечных кроваво-красных цифр,
выпрыгивавших из черноты, как только он закрывал воспаленные веки, он
поймал себя на том, что отыскивает взглядом окно, страстно желая еще хоть
раз мельком увидеть ее, единственное человеческое существо, которое он
по-настоящему знал.
"Неужели она посмела уйти? Я... да я просто с места не сдвинусь, пока
не увижу ее!"
Она стояла у окна - читала какое-то письмо. Она подняла голову и
поймала его взгляд. Мистер Бейтс нахлобучил шляпу и с достоинством
прошествовал к двери. Он явно был не способен на такую низость, как
подглядывание в окна чужих контор. Его покоробило от этого слова. Да,
разумеется, он никогда и не подглядывал, высокомерно заявил он себе,
ковыряя бифштекс, который ничем не отличался от десяти тысяч бифштексов,
покорно съеденных им в ресторанах. Впредь он будет вести себя
осмотрительнее, чтобы никто, случайно войдя к нему, не мог превратно
истолковать его привычку отдыхать, стоя у окна. Он никогда и не посмотрит
больше в сторону этого дома!
А наутро, когда на столе у него лежали три нераспечатанные телеграммы и
пришедшее с опозданием письмо из Бирмингамской Транспортно-Энергетической
Компании, он стоял у окна и с восхищением рассматривал в окне напротив
новую шляпку - затейливый рог изобилия из голубой соломки, - которую
девушка снимала с гладко зачесанных волос.
Существует несколько способов бросить курить. Можно держать табак в
ящике стола в соседней комнате, запирать ящик и прятать ключ. Можно
ограничить количество сигарет и курить строго по расписанию. Можно самому
не покупать сигарет и курить только те, что удастся выпросить у друзей.
Все эти способы апробированы авторитетами, и единственный их недостаток
заключается в том, что ни один из них не поможет вам бросить курить.
Точно так же существует много способов, чтобы удержаться от изучения
архитектуры здания на противоположной стороне улицы. Можно уверить себя,
что служащие чужих контор вас не интересуют и вы знать о них ничего не
желаете. Можно отдыхать, сидя на диване, а не стоя у окна. Единственный
недостаток всей этой умственной гимнастики заключается в том, что вы
продолжаете искать глазами девушку в здании напротив и...
И вы чувствуете себя последним негодяем, когда невольно оказываетесь
свидетелем ее минутной слабости, от которой у вас сжимается сердце. Вот
она твердым шагом выходит из кабинета управляющего, хладнокровная,
сильная, уверенная в себе, затем, подойдя к своему столу, как-то вся
сникает и несколько напряженных мгновений сидит, прижав тонкие пальцы к
пульсирующим вискам.
Всякий раз при виде этого жеста он забывал про свою наивную игру. Через
глубокое ущелье улицы его мысли устремлялись к ней и витали вокруг нее,
свободные от всяких мелочных забот: конторских дел, бифштексов, оперетт,
составлявших для него в последние годы смысл жизни.
С волнующей ясностью он ощущал, как кончики его пальцев ласково гладят
ее лоб, ощущал
...Закладка в соц.сетях
