Жанр: Электронное издание
BIGSMAL
... по классу фортепьяно потребовал бы нервов из сверхтвердого
сплава.
Мисс Ливингстон, пятидесятилетняя очень симпатичная дама
с приятным мягким голосом давала в Дарроуби уроки музыки не
одному поколению юных дарований и ежегодно устраивала концерт
в местном зале, дабы продемонстрировать успехи своих учеников
в возрасте от шести до примерно шестнадцати лет, и зал при
методистской церкви неизменно переполнялли гордые родители и их
добрые знакомые.
В тот год, о котором пойдет речь, Джимми было девять и он
готовился к торжественному дню, не слишком утомляясь.
В маленьких городках все друг друга знают, и пока ряды заполнялись,
шел непрерывный обмен дружескими приветствиями, кивками
и улыбками. Мне досталось крайнее место у центрального
прохода, Хелен села справа от меня, а по ту сторону узкого свободного
пространства я увидел Джеффа Уорда, скотника старого
Уилли Ричардсона. Он сидел, вытянувшись в струнку, чинно положив
руки на колени. Темный праздничный пиджак, казалось,
вот-вот лопнет по швам на напряженных мускулистых плечах. Обветренное
крупное лицо было отдраено до блеска, а непокорная
шевелюра гладко прилизана - на бриллиантин Джефф явно не
поскупился.
- Здравствуйте, Джефф, - сказал я. - Кто-то из ваших младших
выступает?
Он поглядел на меня и улыбнулся во весь рот.
- А, мистер Хэрриот! Ага. Наша Маргарет. У нее на пианино
хорошо получается, вот только бы сумела лицом в грязь не ударить.
- Что вы, Джефф! Мисс Ливингстон - превосходная учительница,
и Маргарет, конечно, сыграет отлично.
Он кивнул и отвернулся к сцене. Концерт начался.
Первыми играли крохотные мальчики в коротких штанишках и
девчушки в пышных платьицах с оборками. Ножки в носочках
болтались высоко над педалями.
Мисс Ливингстон стояла поблизости, готовая сразу же прийти
на помощь в трудную минуту, но слушатели лишь снисходительно
улыбались их мелким ошибкам, разражаясь по завершении каждой
пьески громовыми аплодисментами.
Однако я заметил, что, когда очередь дошла до учеников чуть
постарше и пьесы стали сложнее, вокруг начало нарастать напряжение.
Ошибки уже не вызывали улыбок. Вот Дженни Ньюкомб,
дочка зеленщика, сбилась раз, другой, наклонила голову, словно
собираясь заплакать, и зал замер в тревожном безмолвии. Да и
сам я стиснул зубы и сжал кулаки так, что ногти вонзились в ладонь.
Однако Дженни совладала с собой, снова бойко заиграла,
и я, расслабившись, поймал себя на мысли, что мы здесь - не
просто родители, пришедшие послушать, как их дети играют перед
публикой, но братья и сестры во страдании.
По ступенькам на сцену вскарабкалась Маргарет Уорд, и ее
отец превратился в каменного истукана. Уголком глаза я видел, с
какой силой мозолистые пальцы Джеффа сжимают колени.
Маргарет играла очень мило, пока не дошла до довольно сложного
аккорда, и тут нам в уши ударил режущий диссонанс. Она
поняла, что сбилась, попробовала еще раз, и еще раз, и еще...
вздергивая голову от тщетных усилий.
- Нет, деточка, до и ми, - ласково поправила мисс Ливингстон,
и Маргарет опять ударила по клавишам, - изо всех сил и не
по тем.
- Господи, она совсем запуталась! - охнул я про себя и вдруг
заметил, что сердце у меня бешено колотится, а мышцы просто
судорога сводит.
Я покосился на Джеффа. Побледнеть при таком цвете лица
невозможно, но его лоб и щеки пошли жуткими пятнами, а ноги
конвульсивно подергивались. Видимо, он почувствовал мой взгляд,
потому что обратил на меня полные муки глаза и изобразил жалкое
подобие улыбки. Его жена вся вытянулась вперед с полуоткрытым
ртом.
Пока Маргарет рылась в клавишах, переполненный зал застыл
в мертвой тишине. Казалось, прошла вечность, прежде чем девочка
взяла правильный аккорд и отбарабанила остальное без единой
дополнительной ошибки. Хотя слушатели облегченно перевели дух
и громко захлопали больше от облегчения, чем от восторга, я
всем своим существом понял, что этот маленький эпизод обошелся
нам очень дорого.
Во всяком случае, я погрузился в какой то тягостный транс и
тупо следил, как на табурете одна маленькая фигурка сменяет другую.
Но сбоев больше не было. А затем подошел черед Джимми.
Бесспорно, нервничали не только все родители, но и большинство
исполнителей, однако к моему сыну это не относилось. Он
беззаботно поднялся на сцену, только что не насвистывая сквозь
зубы, а к роялю прошествовал с некоторой заносчивостью. "Тьфу,
подумаешь!" - говорило каждое его движение.
Я же при его появлении окостенел. Ладони вспотели, в горле
поднялся тяжелый ком. Конечно, я пытался себя пристыдить. Но
тщетно. Что я чувствовал, то чувствовал.
Играл Джимми "Танец мельника" название это будет гореть
в моем мозгу до смертного часа. Естественно, веселый бойкий мотив
я знал наизусть до последнего звука. Джимми заиграл с большим
подъемом, вскидывая руки и встряхивая головой, как Артур
Рубинштейн в зените своей славы.
Примерно на середине "Танца мельника" быстрый темп сменяется
с энергичного "та-рум-тум-тидл-идл-ом-пом-пом" на медлительные
"та-а-рум, та-а-рум, та-а-рум", а затем устремляется
дальше прежним карьером. Композитор тут весьма искусно внес
разнообразие в вещицу.
Джимми лихо проскакал первую половину, замедлился на таких
мне знакомых "та-а-рум, та-а-рум, та-а-рум" и я ожидал, что
он рванет дальше во весь опор, но его руки замерли, глаза несколько
секунд пристально вглядывались в клавиши, а затем он снова
проиграл медленные такты, и снова остановился.
Сердце у меня подпрыгнуло и ухнуло куда-то в пятки. Давай
же, миленький, давай! Ты же знаешь вторую половину! Сколько
раз я ее слышал! Моя безмолвная мольба была пронизана черным
отчаянием. Но Джимми, казалось, ничуть не был обескуражен. Он
поглядел на клавиши с легким недоумением и почесал подбородок.
Вибрирующую тишину нарушил нежный голос мисс Ливингстон.
- Лучше начни с начала, Джимми.
- Ага! - бодро откликнулся мой сын и вновь с неколебимой
уверенностью заиграл "Танец мельника", а я, зажмурившись,
ждал приближения рокового перехода "Та-рум-тум-тидл-идл-ом
пом-пом, та-а-рум, та-а-рум, та-а-рум..." И тишина. На этот раз
Джимми вытянул губы, положил ладони на колени и наклонился
над клавиатурой, словно полоски слоновой кости что-то от него
прятали. Ни смущения, ни паники, только легкое недоумение.
Тишину в зале можно было резать ножом, и, конечно, грохочущие
удары моего сердца слышали все вокруг. Я почувствовал,
как дрожит колено Хелен рядом с моим. Я знал, что еще немного
и мы не выдержим.
Голос мисс Ливингстон был нежнее зефира, не то я, наверное,
взвыл бы.
- Джимми, деточка, не начать ли нам еще раз сначала?
- А? Хорошо.
И он вновь взял ураганный темп, полный огня и неистовства.
К этому времени остальные родители уже знали первую половину
"Танца мельника" не хуже меня, и мы все вместе ждали грозного
перехода. Джимми достиг его с рекордной быстротой. "Та-рум-тумтидл-идл-ом-пом-пом",
а затем "та-а-рум, та-а-рум, та-а-рум "
И все.
Колени Хелен стучали друг о друга, и я с тревогой посмотрел
на ее лицо. Оно оказалось очень бледным, но все же у меня не создалось
впечатления, что она созрела для обморока.
Джимми сидел спокойно, и только его пальцы барабанили по
деревянной полосе у клавиш. А у меня точно стягивали удавку на
горле. Выпученными глазами я безнадежно посмотрел по сторонам
и увидел, что Джефф Уорд по ту сторону прохода держится из
последних сил. Лоб и щеки у него опять пошли пятнами, у скул
вздулись желваки, а лоб лоснился от пота.
Напряжение достигло предела, и вновь жуткую атмосферу
слегка разрядил голос мисс Ливингстон.
- Ну, ничего, Джимми, детка, - сказала она. - Пойди пока
на свое место и немножко отдохни.
Мой сын встал с табурета, пересек сцену, спустился по ступенькам
и сел во втором ряду среди своих товарищей.
Я тяжело откинулся на спинку. Ну, что же, малыш осрамился.
И как! Хотя он словно бы не очень расстроился, я был твердо убежлен,
что его грызет стыд: ведь только он один застрял на середине.
На меня накатила волна липкой горечи. Мнорие родители оборачивались
и слали нам с Хелен кривые улыбки дружеского сочувствия,
но легче мне не становилось. Я почти не слышал продолжения
концерта. А жаль. Потому что старшие ученики играли
очень неплохо. Ноктюрны Шопена сменились сонатами Моцарта,
и у меня осталось смутное воспоминание, что какой-то высокий
юноша как будто бы сыграл "Экспромт" Шуберта. Прекрасный
концерт, прекрасные исполнители - все, кроме бедняги Джимми,
единственного, кто не сумел доиграть до конца.
В заключение мисс Ливингстон подошла к краю сцены:
- Я хотела бы поблагодарить вас, уважаемые дамы и господа,
за теплый прием, который вы оказали моим ученикам. Надеюсь, вы
получили не меньше удовольствия, чем мы сами.
Опять раздались аплодисменты, заскрипели отодвигаемые
стулья и я тоже встал, чувствуя себя довольно муторно.
- Ну, как, Хелен, поедем? - спросил я, и моя жена кивнула
в ответ. Лицо ее было застывшей скорбной маской.
Но мисс Ливинготон еще не кончила.
- Прошу вас, уважаемые дамы и господа, немного подождать.
- Она подняла ладонь. - Тут есть один молодой человек,
который, я знаю, мог бы сыграть гораздо лучше. И мне было бы
грустно уйти домой, не предоставив ему еще одной возможности
показать, на что он способен! Джимми! - Она наклонилась над
первым рядом. - Джимми, может быть... может быть, ты попробуешь
еще раз?
Мы с Хелен обменялись взглядом, полным холодного ужаса, а
по залу разнесся бодрый голос нашего сына:
- Ага! Попробую.
Я не поверил своим ушам. Вновь поджариваться на медленном
огне? Да, ни за что! Но, увы! Слушатели покорно опустились на
свои места, а знакомая маленькая фигурка взбежала по ступенькам
и промаршировала к роялю.
Откуда-то из неизмеримого далека до меня долетел голос мисс
Ливингстон:
- Джимми сыграет "Танец мельника"!
Этих сведений она могла бы нам и не сообщать. Мы их как-то
уже усвоили.
Словно в кошмаре, я опустился на свой стул. Несколько секунд
тому назад я ощущал только неимоверную усталость, но теперь
меня свела такая судорога напряжения, какой я еще ни разу не
испытывал. Джимми поднял руки над клавишами, и по залу словно
прокатился невидимый девятый вал.
Малыш начал, как обычно, - с полной беззаботностью, а я конвульсивно
заглатывал воздух, чтобы перетерпеть роковой миг, который
приближался с беспощадной быстротой. Я же знал, что он снова
остановится. И знал, что в то же мгновение рухну без чувств на пол.
Смотреть по сторонам у меня не хватало духа. Собственно, я
крепко зажмурился. Но музыку слышал - так ясно, так четко...
"Та-рум-тум-тидл-идл-ом-пом-пом, та-а-рум, та-а-рум, та-а-рум..."
Нескончаемая пауза, и вдруг: "тидл-идл-ом-пом, тидл-идл-омпом"
- Джимми залихватски понесся дальше.
Не сбавляя темпа, он проиграл вторую половину, но я, весь во
власти несказанного облегчения, продолжал жмуриться. Глаза у
меня открылись, только когда он добрался до финала, известного
мне назубок. Ах, как Джимми завершил "Танец мельника"! Голова
наклонена, пальцы бьют по клавишам, последний громовой
аккорд, и правая рука взлетает над клавиатурой, а потом повисает
вдоль табурета, как у заправского пианиста.
Вряд ли зал при методистской церкви когда-либо прежде был
свидетелем подобной овации. Рукоплескания, вопли одобрения, а
Джимми, естественно, не мог оставить без внимания такое признание
своего таланта. Все прочие дети сходили со сцены, храня полную
невозмутимость. Все, но не мой сын.
Не веря глазам, я смотрел, как он встает с табурета, направляется
к краю сцены, одну руку прижимает к животу, другую закладывает
за спину, выдвигает ногу и отвешивает одной стороне зала
поклон с изяществом придворного восемнадцатого века, затем меняет
местами руки, выдвигает другую ногу и кланяется в сторону
второй половины зала.
Овация перешла во всеобщий хохот, который провожал его, пока
он скромно спускался по ступенькам. Зал продолжал смеяться и
когда мы направились к двери. Там мы столкнулись с мисс Мульон,
содержавшей школу, куда ходил Джимми. Она утирала глаза.
- Боже мой! - еле выговорила она. - Как Джимми умеет
вовремя внести шутливую ноту!
Машину я вел очень медленно, по-прежнему ощущая противную
слабость в руках и ногах. Лицо Хелен утратило мертвую бледность,
но морщинки усталости у рта и вокруг глаз еще не разгладились.
Она молча смотрела на темную улицу за ветровым стеклом.
Джимми раскинулся во всю длину на заднем сиденье и болтал
ногами в воздухе, насвистывая обрывки мелодий, которые раздавались
на концерте,
- Мам! Пап! - воскликнул он в обычной своей отрывистой
манере. - Я люблю музыку!
Я поглядел на него в зеркало заднего вида.
- Отлично, сынок, отлично. Мы тоже ее любим.
Внезапно он скатился с сиденья и просунул свою мордашку
между нами.
- А знаете, почему я ее так люблю?
Я покачал головой.
- А потому! - воскликнул он в телячьем восторге. - Я только
сегодня понял. Потому что от нее так спокойно делается!
¶31§
Когда Уолт Барнетт вызвал меня к своему коту, я удивился:
с тех пор как Зигфрид смертельно его оскорбил, заставив заплатить
десять фунтов за простенькую кастрацию жеребца, он все
эти годы прибегал к услугам других ветеринаров. К тому же человек
вроде него - и вдруг тревожится из-за кота!
Многие поговаривали, что в Дарроуби никого богаче Уолта
Барнетта не найти - просто купается в деньгах, которые нажил
многими и разными способами. В первую очередь он, конечно,
занимался скупкой и продажей утиля, но держал еще грузовую
контору, торговал подержанными машинами, подержанной мебелью
- ну, словом, всем, что попадало в руки. Мне было известно,
что обитает он по-прежнему за городом и владеет кое-какой
живностью, в частности лошадьми. Но все это приносило ему деньги.
Деньги были главной его страстью. А какую прибыль можно
извлечь из кошек?
Далее, с недоумением размышлял я, подъезжая к его конторе,
если человек обзаводится котом просто так, следовательно, у него
есть в душе какой-то теплый уголок, какая-то способность к сочувствию,
а уж это абсолютно не вязалось с натурой Уолта Барнетта.
Я пробрался через заваленный всяким утилем двор к деревянному
строению в его дальнем углу, откуда Барнетт управлял своей
империей. Он сидел за дешевым письменным столом и был
точь-в-точь таким же, каким мне запомнился: плотное туловище,
лопающийся по швам синий залоснившийся костюм, прилипшая
к краю губы сигарета. Даже сдвинутая на затылок коричневая
фетровая шляпа словно бы донашивалась еще с тех пор. Не изменилась
ни мясистая красная физиономия, ни заносчивое выражение,
ни враждебно-подозрительный взгляд.
- Вон он! - Без лишних слов Барнетт ткнул пальцем в чернобелого
кота, восседавшего на столе среди бумаг.
Типичное приветствие! Никаких "здравствуйте" я, впрочем, от
него не ждал, а улыбаться он никогда не улыбался. Я нагнулся к
коту и почесал его за ухом. Наградой мне было басистое мурлыканье.
Кот выгнул спину и потерся о мою ладонь. Очень крупный,
пушистый, с красивой окраской - белая грудь, белые лапы, и, хотя
я предпочитаю трехцветных кошек, он сразу завоевал мои симпатии,
такое дружелюбие от него исходило.
- Прекрасный кот, - сказал я. - Так что с ним?
- Да вот нога у него. Что-то там не то. Может, поранился.
Я погрузил пальцы в густую длинную шерсть и принялся ощупывать
ногу. Внезапно кот мяукнул. Я достал ножницы и выстриг
небольшой участок. Ага! Поперечная ранка,.. довольно глубокая...
с выделением серозной жидкости
- Да. По-видимому, он порезался. Но странно! Не понимаю,
как это могло произойти. Он во дворе много гуляет?
Барнетт кивнул.
- Случается.
- Очевидно, задел какую-то острую грань. Я сделаю ему инъекцию
пенициллина и оставлю мазь. Накладывайте ее вечером и
утром.
Некоторые кошки терпеть не могут уколов, а так как они вооружены
не только зубами, но и когтями, справиться с ними бывает
трудновато. Но мой пациент даже не шевельнулся. Наоборот, когда
я ввел иглу, мурлыканье стало громче.
- Какой покладистый! - сказал я. - Как вы его назвали?
- Фредом.
Уолт Барнетт смотрел на меня немигающим взглядом. В кличке
не было ничего такого уж странного, но продолжать разговор
на эту тему мне расхотелось.
Я достал из чемоданчика мазь и положил тюбик на стол.
- Ну, хорошо. Если ему не станет лучше, позвоните.
Ответа я не получил. Не счел он нужным и попрощаться со
мной. И я ушел, испытывая то же раздражение, какое и в прошлый
раз вызывала у меня его угрюмая грубость.
Но, шагая по двору, я забыл про нее, вернувшись мыслями к
пораненной лапе. Вряд ли кот мог случайно рассечь ее таким образом.
Слишком уж глубок и ровен порез, словно сделан бритвой.
И вновь внутренний голос шепнул мне, как нередко шептал в прошлом,
что все не так просто, как кажется на первый взгляд.
Кто-то потрогал меня за локоть, и я очнулся. Мне заговорщицки
подмигнул один из рабочих, сортировавших утиль.
- У хозяина были, а?
- Да.
- Чудно, как старый черт из-за драной кошки переживает,
верно?
- Да, пожалуй. А давно он у него живет?
- Года два будет. Кот-то приблудный. Забежал как-то в контору.
Ну, думаю, сейчас он ему хорошего пинка даст. Так нет. Приютил
животину. В голове не укладывается. Сидит день-деньской
у него на столе.
- Значит, понравился ему, - сказал я.
- Ему-то? Да когда ему кто или что нравилось-то? Такому...
Из дверей конторы донесся зычный окрик, и мой собеседник
смолк на полуслове.
- Эй, ты! Хватит лясы точить. А работать за тебя кто будет?
Уолт Барнетт грозно взмахнул тяжелым кулаком, и рабочий,
съежившись, тут же куда-то исчез.
"Вот так Уолт Барнетт и живет, - философствовал я, садясь
в машину. - Среди страха и ненависти". О его безжалостности в
городке ходили легенды, и, хотя она, бесспорно, принесла ему
богатство, никакой зависти он у меня не вызывал.
Два дня спустя я снова услышал в телефонной трубке его голос.
- Приезжайте и побыстрее.
- Рана не поджила?
- Нет, хуже стала. Так что не тяните.
Фред сидел на своем обычном месте и замурлыкал, едва почувствовал
мои пальцы у себя за ухом. Однако нога причиняла ему
заметную боль. Конечно, ничего хорошего, но удивило меня другое
- рана не стала меньше, а заметно удлинилась, хотя и осталась
такой же узкой. Еще немного - и она опояшет лапу.
На этот раз я захватил с собой кое-какие новые инструменты
и осторожно прозондировал дно раны тонким крючком. Он что-то
зацепил. Я потянул и это "что-то" упруго сорвалось с крючка. Тогда
я взял длинный пинцет, зажал "что-то", прежде чем оно успело
ускользнуть, подтянул к поверхности и увидел тоненькую коричневую
полоску. Все стало ясно.
- Ногу перехватила резинка, сказал я, перерезал ее, извлек
и положил на стол. - Вот она. Теперь все будет в порядке.
Уолт Ьарнетт выпрямился, как ужаленный.
- Резинка, э? Какого же черта вы ее сразу не вытащили?
Ответить мне было нечего. Действительно, какого черта я ее
сразу не вытащил? В те дни мое зрение еще оставалось идеальным,
но в первый раз я ведь увидел только узкую царапину.
- Мне очень жаль мистер Барнетт, - сказал я. - Но реэинка
врезалась в мышцу, и ее не было видно.
Он запыхтел неизменной сигаретой.
- А как она туда попала?
- Кто-то перетянул ему ногу. Другого объяснения быть не может
- Перетянул... Это зачем же?
- С кошками и не такое проделывают. Я про подобные случаи
слышал, но сам столкнулся с ним впервые. Жестоких людей
хватает.
- Кто-нибудь там во дворе. Больше некому.
- Почему же? Фред ведь и на улицу выходит?
- Почитай каждый день.
- Ну, так сделать это мог кто угодно.
Наступило долгое молчание. Дюжий хозяин конторы сидел,
нахмурившись, сощурив глаза. Уж не перебирал ли он в уме своих
врагов. Если так, то список должен быть длинным.
- Как бы то ни было, - сказал я, - нога теперь заживет быстро.
Что и требуется.
Уолт Барнет протянул руку через стол, и толстый палец заерзал
по боку кота. В прошлый раз я несколько раз наблюдал то
же самое. Неуклюжая, угрюмая, но все-таки ласка. Или наибольшее
к ней приближение, на какое был способен этот человек.
Домой я ехал, сгорбившись на сиденье. Страшно было даже подумать,
что бы произошло, еслл бы я, пусть с опозданием, но не
обнаружил резинку. Остановка кровообращения, гангрена, ампутация
ноги, а то и гибель. Меня прошиб пот.
Три недели спустя снова позвонил Барнетт, и при звуке знакомого
голоса меня кольнуло дурное предчувствие. Может быть,
я слишком рано обрадовался?
- У него все еще неладно с ногой? - спросил я.
- Она-то зажила. Теперь у него с головой непорядок.
- С головой?
- Ну да. Все из стороны в сторону ее дергает. Приезжайте-ка.
Похожа было на экзему ушной раковины, и я, увидев, как Фред
болезненно вертит головой, уже не сомневался в правильности
своего диагноза. Но уши оказались совершенно чистыми.
Милейшему коту словно бы нравилось, что его осматривают, и,
пока я исследовал его зубы, небо, глаза и ноздри, басистое мурлыканье
достигло раскатистого крещендо. Нигде ничего. Но ведь
должна же быть какая-то причина!
Мои пальцы, прощупывая и прощупывая черную шерсть, спустились
на шею, и тут мурлыканье перебилось пронзительным
"мяу"!
- А! - сказал я и взял ножницы. На стол посыпались длин
ные прядки, обнажилась кожа - и мне чуть не стало дурно. Я уставился
на узенький поперечный разрез, точной такой же, какой
я видел три недели назад.
Господи! На шее!
Крючок, пинцет - и через две секунды над краем ранки приподнялась
знакомая коричневая полоска. Щелкнули ножницы, я
извлек ее наружу целиком и тупо пробормотал:
- Опять резинка...
- На шее?
- Да. Боюсь, на этот раз кто-то решил свести с ним счеты.
Он провел пальцем сосиской по пушистому боку, и Фред восторженно
об него потерся.
- Кто же бы это мог быть?
Я пожал плечами.
- Не угадаешь. Жестокое обращение с животными полиция
всегда берет на заметку, но виновник должен быть пойман на месте
преступления.
Возможно, он, как и я, прикидывал, когда ждать следующего
покушения, но больше никто на Фреде резинок не затягивал. Шея
зажила очень быстро, и почти год я его не видел. А потом, когда я
возвращался с утренних вызовов, меня на пороге встретила Хелен.
- Джим, только что звонил мистер Барнетт. Просит тебя приехать
немедленно. Он думает, что его кота отравили.
Новое покушение на этого милягу - но через столь долгий
срок? Концы с концами не сходились. Я почти вбежал в контору
Уолта Барнетта, не зная, что и предположить.
Фред был совсем не такой, каким он мне помнился. И не восседал
среди бумаг на хозяйском столе, а скорчился на измятых газетах
в углу. При моем появлении он даже не приподнял головы,
но когда я нагнулся над ним, он кашлянул и из его рта на газету
выплеснулась желтоватая жидкость. Вокруг подсыхали лужицы
поноса, тоже желтоватые.
Уолт Барнетт, сдавленный креслом, буркнул, не выпуская изо
рта сигарету.
- Отравили его? Подсыпали ему чего-то?
- Не исключено. - Я смотрел, как Фред медленно побрел к
блюдцу с молоком и скорчился чад ним в той же позе. Лакать он не
стал и только смотрел на молоко неподвижными глазами. Все это
было мне так мучительно знакомо. Нет, тут, пожалуй, не отрава,
тут хуже.
- Так или не так? - сказал Уолт Барнетт. - Опять его убить
хотели?
- Не знаю...
Я измерил температуру - нет, он не замурлыкал, как прежде,
не потерся о мою руку. Слишком глубокой была его апатия.
Термометр показал 40,5ь. Я ощупал живот. Кишки, словно
утолщенные шнуры, мышечный тонус отсутствует.
- А не отравили, так что это?
- Панлейкопения. Ошибка вряд ли возможна.
Он посмотрел на меня с недоумением.
- Ее еще называют кошачьей чумой. В Дарроуби сейчас настоящая
вспышка. Я уже наблюдал несколько случаев, и симптомы
Фреда очень типичны.
Уолт Барнетт взгромоздил могучее тело над столом, подошел к
коту и провел указательным пальцем по его бесчувственной спине.
- Ну, пусть так. А вылечить вы его можете?
- Постараюсь, мистер Барнетт, но процент летальных исходов
очень высок.
- Это что - почти все подыхают?
- К сожалению.
- Как же так? А я думал, вы теперь обзавелись всякими замечательными
лекарствами.
- Совершенно верно. Но возбудитель - вирус, а на вирусы
антибиотики не действуют.
- Ну, ладно. - Он выпрямился, хрипло отдуваясь, и вернулся
на свое место. - Лечить-то вы его будете?
- Сейчас и начну.
Я ввел ему физиологический раствор против обезвоживания организма,
дал антибиотики против патогенных микроорганизмов и
завершил снотворным, чтобы снять рвоту. Но я знал, что все
это - лишь дополнительные меры. С панлейкопенией, инфекционным
гастроэнтеритом кошек, мне всегда не везло.
Навещал я Фреда каждое утро, и при первом же взгляде на него
меня охватывало уныние. Он всегда лежал - либо съежившись
над блюдечком с молоком, либо в корзиночке на столе - и не замечал
ничего вокруг.
На уколы он не реагировал. У меня возникло ощущение, что я
делаю инъекции трупу. На четвертый день состояние его резко
ухудшилось.
- Завтра заеду, - сказал я на прощание, и Уолт Барнетт молча
кивнул. На протяжении всех моих визитов он хранил каменную
невозмутимость.
На следующий день я увидел привычную картину: грузный человек
в кресле, коричневая шляпа сдвинута на затылок, к нижней
губе прилипла сигарета. Кот в корзиночке на столе.
Фред не шевелился, и, еще подходя, я с тупой покорностью
судьбе обнаружил, что он не дышит. Конечно, я прижал к его
сердцу стетоскоп, послушал несколько секунд и выпрямился.
- Боюсь, он умер, мистер Барнетт.
Хмурое лицо не изменило выражение, рука медленно протянулась
через стол и указательный палец привычным движением почесал
черную шерсть. Затем плечи сгорбились, локти уперлись в стол,
лицо спряталось в ладонях.
Не зная, что сказать, я беспомощно смотрел, как затряслись
тяжелые плечи, а сквозь толстые пальцы поползли слезы.
Потом, не отнимая рук, Уолт Барнетт буркнул:
- Он мне другом был.
Что я мог ответить? В комнате повисла гнетущая тишина.
Вдруг он поднял голову и поглядел на меня с вызовом.
- Знаю. чего вы думаете. Уолта Барнетта голыми руками не
возьмешь, а он нюни из-за дохлого кота распускает. Обхохочешься!
Будете потом ржать до упаду.
Ему искренне казалось, что, проявив такую
...Поділитися у соцмережах
