Жанр: Электронное издание
otryvki1
...от мы с полковником
Бескапустиным не раз говорили, как отвоюемся, достанем самолучшего коньяку и
надеремся же!.. А самолучший, говорят, "восемь звездочек". Найди, Леха, а? А то я пил
всякую дрянь, напиток на букву "Ш" больше, шпирт называется...
- Папа шутит! - хмыкнул Лешка в ответ. - Папа, как Билли Бонс, даже при последнем
вздохе орет; - Р-рому!..
Но коньяку он все же достал - каприз больного, что сделаешь?! Да и не обременял особо
Герка-горный бедняк просьбами своего сынулю ни прежде, ни теперь. Правда, "восемь
звездочек" коньяка в Салехарде не оказалось, и знатоки даже сомнение высказали: "Уж
больно много звездочек! Едва ли такой бывает..."
Герка-горный бедняк подержал бутылку в руке, болтнул, посмотрел на свет и выпил сразу
полный стакан. Выпил, лег и стал вслушиваться в себя. На впалых, сиреневых щеках начал
проступать свекольно-яркий румянец, за щеками и возле ушей было бело, и глаза этого,
чере 5b4 з силу бодрящегося, вечного затейника, подернулись синеватой дымкой.
- Разбирает! - удовлетворенно отметил он. - Много удовольствий в жизни у меня
было, радостно я жил. Вот и коньячку самолучшего отведал! Жалко - без полковника...
Ни о чем не жалею, никого не кляну и, как говорится, всем прощаю, кроме суки-Гитлера.
- Он подумал, вылил остатки коньяка в стакан, выпил и заявил:
- Я скоро запьянею совсем, ослабел все же... Одна бутылка валит.. Так ты не дожидайся.
Некрасивый я пьяный стал... А пью я, Леха, сейчас еще и для того, чтоб тормоза
отпустились, и все тебе сказать чтобы. - Он сунул руку под подушку, вынул общую
тетрадь в коленкоровом переплете. На тетради была наклеена четвертушка бумаги,
изображена чернилами летящая вдаль чайка, и ниже широко выведено: "Рукописи".
- Это ты потом, на досуге... - сунул он Лешке тетрадь и отвел глаза. - Мысли тут койкакие,
стишки.. Ладно, не об этом я. Мать, девчонок не бросай, Леха! Прошу я тебя - не
бросай! Ну. уходи. Плохо мне сейчас сделается. Орать буду... Лапу давай! Уходи!..
"Есть в осени первоначальной короткая, но дивная пора, весь день стоит как бы
хрустальный, и лучезарны вечера", - прекрасными словами сказал когда-то русский поэт
о дивных днях российского предосенья. Но если б довелось ему побывать в Салехарде, в ту
пору называвшемся Обдорском, он бы еще лучше, пожалуй, написал.
Наконец-то наступили дни, когда человек может жить по-человечески; пришибло первым
морозцем мо 5b4 шку и комара, наступили ночи, и есть настоящий вечер с зарею, да какой
зарею! Широкой, полукружной, на восточном краю неба обожженные занимающейся в
горах стужей висят облака. Полыхает, докуда хватает глаза, тундра, и нет уж вроде бы
земли вокруг, горячим металлом бесшумно н бездымно клокочущим облита равнина.
Воздух вольный и прохладный, дышится пока полной грудью - а это так хорошо в краю,
где ветром и стужею выдувает кислород, и грудь рвет кашлем. Меж досок дощатых
тротуаров, на уличном кочкарнике и полудиком местном стадионе едва желтеют
подмороженные цветы одуванчиков, которым так и не хватило лета, чтобы обзавестись
пуховой головкой. По улицам, переулкам и все по тому же стадиону, на футбольных
воротах которого висят изодранные невода с неснятым грузом и поплавками, как в Индии,
бродят коровы, никогда не подающие голоса, почти без молока. С Оби, из-под угорья
отчетливо слышны стуки причаливающихся катеров, звон железа, урчание кранов и визг
чаек, встревоженных предчувствием дальнего полета.
Вот в эту-то пору, отработавший, отвоевавший и отгулявший, "уходил к Панкину" Геркагорный
бедняк. Панкин был первым сторожем салехардского кладбища, обнесенного
глухим дощатым забором и колючей проволокой, - будто кто полезет сюда по доброй
воле! После Панкина охраняют это кладбище толстые баба с мужиком - люди горластые,
напористые, читающие все к ряду. Он выписывает журнал "Крокодил", "Агитатор" и
газету "Труд". Она - "Службу быта", "Смен 5b4 у", и "Салехардскую правду".
Мать на похороны приехать не смогла, свалилась замертво. Лешка думал, что одному
доведется провожать отчима на невеселое, перенаселенное салехардское кладбище,
заваленное старой колючей проволокой и тлеющими венками. Но из косых переулков, из
домов и бараков выбегали люди, спрашивали - кого хоронят? И, одетые наспех, не поосеннему
легко, уже не отставали до самой могилы от домовины, помещенной в
осклизлый от рыбы кузов рыбкомбинатовского грузовика. На грузовике этом работал
какой-то давний друг Герки-горного бедняка и, привыкший лихо шуровать по северным
кочкам и ухабам, он изо всей силы сдерживался, чтобы не газануть, не закурить и
зараньше не напиться. Какая-то девка с комсомольским значком на взбодренной груди
несла через плечо больничное полотенце, к которому приколоты были боевые ордена и
медали комроты. Много их было, застиранное полотенце сияло золотом и медью.
За городом ехали по следу вездехода. Гусеницами вездехода до искрящейся мерзлоты
содрало кожу земли, но яркий лист карликовой березы и жидкого рябинника да красная
брусника так усыпали эти колеи, что казалось, расстелил кто-то перед боевым военруком
и командиром роты две кумачовые полосы и не в "гробкомбинатовской", то есть
промкомбинатов- ской неуклюжей домовине, не в вонючем грузовике, усыпанном ржавой
чешуею, а руками боевых друзей поднятый, серебряными искрами усыпанный плывет
Герка-горный бедняк к еще не остывшему с войны небу, встр 5b4 ечь рыжим от тундры,
похожим на клубящийся дым разрывов, туманам, поднимающимся от холодных впадин и
озер. И грянет сейчас музыка, оркестры грянут, зарыдают трубы, склонят головы друзьясолдаты
в измятых погонах и тусклых от земли медалях и орденах. И, уткнувшись пухлым
лицом в фуражку, заплачет о любимом командире роты комполка товарищ Бескапустин
Авдей Кондратьевич...
Когда Лешка поднял голову, никого и ничего уже вокруг не было. Перед ним рыжел
комковатый холмик с дощатой пирамидкой, окрашенной в ядовито-зеленый цвет. Туман
уже набрел на кладбище и замер средь крестов и пирамидок. Было глухо, пространственно
вокруг, ровно как на другой планете, объятой беззвучием и сыростью. Лешка передернул
плечами, почувствовал, как промерз, натянул кепку, дотронулся рукой до шершавой
пирамидки и поспешил к домам, крыши которых волгло чернели над медленно
вползающими в город туманами.
1972
Из романа "Прокляты и убиты"
Последняя песня
А жизнь катила дальше уже без Герки-горного бедняка. Мать быстро старилась, кашлять
начала, как и многие ханты, она была слаба грудью, сделалась молчаливая и легкая перед
дальней дорогой. Девочки росли, две из них уже заканчивали школу, и хотя в
Шурышкарах была одна девушка-дамочка, заведующая райбиблиотекой, которая уверяла
Лешку, что лицо его совсем не безобразно и даже наоборот - мужественное, что
стыдиться ранений, полученных при защите Родины, просто позор, он все же дотянул двух
сестренок до самостоятельной жизни, а третью, лицом и повадками - вылитый папа,
вконец избалованную матерью, закрепил при себе и только после этого сделал
предложение терпеливо дожидавшейся своей участи завбиблиотекой.
Ныне он ведает районным узлом связи, избран депутатом райсовета и вообще на хорошем
счету и в почете всеобщем и уважении проживает, но отчего-то не проходит печаль его и
горесть, приобретенные на фронте, и так 5b4 все послевоенные годы тащится и тащится
нить воспоминаний за ним и никак не обрывается, и горькое недоумение всегда
охватывает его, когда он читает или слышит хвастливые воспоминания о войне людей,
которые или забыли, как там все это было, или были на какой-то другой войне...
Возвращался однажды из Крыма с курорта Шестаков, остановился в Киеве, по справке
адресного бюро отыскал отставного генерала Сыроватко, объяснил, кто он и что ему надо,
на машине Сыроватко, древнем, заезженном "ЗИМе" они поехали туда, где воевали, за
Днепр.
Берега, где кипела переправа, были затоплены. Над ними ходили густо-зеленые волны. От
воды воняло и за десять еще верст слышна была эта вонь. С подмытых берегов сползали
старые хатки, а стены и скаты крыш новых хат с речной стороны были оплесканы зеленой
плесенью, и эти хаты тоже казались старыми и сирыми. Деревца в садах, тыны в огородах,
даже будылья подсолнухов и плети помидор, и сами помидоры на огородах были в
плесенном тлене...
На водохранилище не было ни лодок, ни людей, даже чайки не кружились. Только
хлестали и хлестали в берег густые от цвета и слизи, тяжелые волны, и отчетливо виделся
на зеленых волнах, без дыма и звука, словно убегавший от кого-то, белый одинокий
катерок.
Берега старого деда-Днепра были куда как приветливей и краше, хотя и видел их Лешка в
лихую пору.
Посетили они и мемориал, построенный в Старо- Петривцах возле сохраненного
командного пункта командующего фронтом и арм 5b4 ией в честь освобождения Киева и
битвы за Днепр.
Много дивизий, и та, в которой довелось Шестакову ноевать, поименованы золотыми
буквами на стенах мемориала.
Сердце дрогнуло и сжалось, когда он увидел среди героев битвы за Днепр портрет майора
Зарубина. Лешка пожалел, что не надел своего ордена "Славы", оставил его дома.
Зарубина Александра Васильевича в живых уже не было. После войны он работал
преподавателем в артиллерийской академии, в пятьдесят шестом году неожиданно вышел
в отставку и скоро умер от старой болезни сердца.
Побывали на могиле полковника Славутича, перенесенной сюда по настоянию
Сыроватко. Положили цветы и жестяной веночек на старый, стриженной травой
покрытый холмик, и Лешка подумал, что могилы Васконяна, Мансурова поди-ка остались
под водой, и нет их в списках героев битвы за Днепр, как нет и тех, что поднимались со
дна Днепра, плыли безглазые, безгласные вниз по реке, "за могилой и крестом", и
мыльная пена пузырилась вокруг них. Да и не занесешь всех, убитых на войне, в списки.
Это была бы неслыханно толстая книга, и жизни человеческой, наверное, не хватило б
прочесть ее...
Но есть еще память Лешки Шестакова, рядового солдата в Великой войне - пылинки в
великой буре, есть живая душа и раны, которые болят к непогоде и с каждым годом болят
все тупее и настойчивей, и еще есть его правда, правда солдата, без которого "народ не
полный", и правда его достойна уважения, как и та, которую имеют возможность говор
b68 ить громко, на всю страну и мир большие генералы. Они ведь делали одно и то же
дело - генералы и солдаты - защищали одну Родину, один и тот же народ, тем более,
что память и раны болят одинаково у всех людей, как у маршалов, так и у рядовых,
особенно в непогожие дни.
В такие вот дни или в зимние вечера, в далеком северном поселке, домишки которого
примерзли к белому берегу белой широкой Оби, бывший рядовой Великой армии,
Алексей Шестаков частенько достает тетрадку в коричневом переплете, с нарисованной
чернилами на обложке чайкой, поименованной "Рукописью", и всякий раз задерживается
глазом на одном и том же месте, на стихотворении, помеченном сорок третьим годом:
Как незаметно годы пролетели!
Как незаметно молодость прошла!
Мои глаза, что пламенем горели,
Закрыла прогоревшая зола...
А был когда-то я веселым, стройным,
И сердце беззаботное имел.
Играл и пел, и лишним не бывал в застолье,
И женщин обездоленных жалел...
Но как же? Где же? И в каком ненастье,
Проплыло мое счастье стороной?
Иль потерял его я во злочастье!
Иль смыло его встречною волной?..
Чего ищу? Чего хожу - не знаю,
Но грудь болит, а в памяти тоска,
И мыслями я часто пролетаю
Сквозь версты, время, дали, облака...
Tyда, где Север бьет снега и кружит,
Туда, где лишь весной начнется птичья звень,
Туда, где женщина одна по Герке тужит,
И ждет его, как солнце ждет, как день!..
Так что же я искал, какое счастье;
Какой любви, нездешней, неземной?
Вот, пережив военное ненастье,
Теперь я знаю - все мое со мной!
И Родина, и женщина, и дети,
И дальнее Обское зимовье,
И тот далекий огонек, что неугасно светит
На тихой, горькой, на земле моей...
Так что же я ищу? О чем тоскую?
Зачем печаль я боль меня томят,
Один в смятеньи все бреду, бреду я,
И нет покоя мне, и никогда не будет.
Не закончил стих отчим Герка-горный бедняк. При жизни некогда ему было, не выбрал он
времени для обстоятельной, отеческой беседы с пасынком-солдатом. А, может, и не
хотел. 5b4 Может, умнее себя не старался быть?..
На соседней страничке госпитальной тетрадки цветным карандашом нарисован синий
голубок с розовым конвертом в клюве, и закудрявлено: "Дорогому Гери от его симпатии
Глаши" и дальше песня, пустяковенькая, как детское горе обнажается: "Товарищ,
товарищ, болят мои раны, болят мои раны в глыбаке.."
Из романа "Прокляты и убиты"
Молитва о хлебе
И когда воскреснет хлебное поле, воскреснет и человек, а, воскреснув, он проклянет на
веки вечные тех, кто хотел приучить его с помощью оружия, кровопролития, идейного
кривляния, словесного обмана добывать хлеб. И когда нажует жница в тряпочку мякиша
из свежемолотого, новонамолочен- ного хлеба, сунет его в живой зев ребенка, когда
надавив его розовыми деснами, ребристым небушком, ребенок почувствует на языке
хлебную сладость и всего его пронзит живительным соком, и каждая кровинка, косточка
и жилочка наполнятся живительной силой, к человеку начн 5b4 ет возвращаться уважение
к хлебу, а значит, к труду и к жизни, - вот тогда только считай, что кончилась война,
воскресе человек, и возрадухося, только так, только на своем хлебном поле, на своем
хлебе возможно воскресение, отвычка от битвы, если этого не произойдет, задичает поле
земное, человеческое, высыплется в грязь и кровь его семя, взойдет нерожалой травой, и
от огня какой-нибудь последней всесветной войны-побоища обуглится планета Земля,
угаснет на ней усатый колосок, умрет не произросши хлебное зерно и тогда утеряется
жизнь наша в немом мироздании окончательно...
Боже Милостливый, Спаситель наш, вразуми человека, разожми его руку, стиснувшуюся в
кулак, рука эта создана для приветствия и труда, как хлебное поле, сотворено им для
жизни и счастья.
Вот смотри, Боже, на землю эту - сорвали вчерашних пахарей неведомые и невидимые
вожди и бросили их в огонь войны, и убили это прекрасное поле, самой, конечно,
"справедливой" войной. О хлебное поле, о горе горькое, как ты сейчас похоже на отчизну
свою, Россию, от революционных бурь, от социалистических преобразований, от смут,
братоубийств, экологических авантюр, от холостого разума самоуверенных вождей, так и
не вырастивших своего идейного зерна и коммунизма, - ведь ничего ж на крови и на
слезах, даже коммунизма, не прорастает, всему доброму нужна чистая, любовно
ухоженная земли, чистый снег, чистый дождь, да Божья молитва.
Где, кому молиться за тебя, хлебное поле? Господь отвер 5b4 нулся от нас, покинул эту
забедованную землю. С запада горит земля, подожженная иноземными врагами, с востока
пламенеет, стонет и корчится в муках от деяний своих доморощенных врагов, избивающих
народ, истязающих детей, женщин, стариков ради того, чтобы их шкуры остались в
целости-сохранности.
О, поле, хлебное поле, - ты едино в своем величии, красе и в горе, ты и в Германии
зеленью светишься во младости, золотом горишь во спелости. Но придет пора, она уж
недалеко, запылают хлебные поля и в Германии, и знаю я, никого, кроме комиссаров
немецких и советских, это не обрадует, потому как в рядах победителей и в смешанных
толпах побежденных еще не до конца истреблено уважение ко хлебу, и первая надежда на
возрождение в каждом из них связана с полем, с пашней; будет хлеб - будет жизнь.
Ничто так не постоянно, ничто так не нужно землянину, как хлебное поле. Кто, почему,
зачем нарушил естественный ход природы? Зачем межа бурьяна и злобы, ненависти и
бесчеловечности проросла, разъединила нас? Хлебопашцы всех земель всегда понимали и
поймут друг друга, но пашенный труд - достойный разума, и труд этот освящен
вечностью.
И два вождя, два авантюриста, ввергших человечество в бойню, не уважающих хлеб и
труд, скоро убьют друг друга или подохнут в мерзости и одичании.
Закладка в соц.сетях
