Жанр: Электронное издание
otryvki1
...ольной груди.
1989
с. Овсянка
Из романа "Прокляты и убиты"
Разговор
К. Рындин - Щусю:
- Сперва я лечился в госпитале, а потом от госпиталя. Домой Дуська привезла - кожа
да кости. И там, в госпитале, да в пути, в эшелоне, узнал я, што такое война, - в Бердске
доходил, мало чё видел, оглох, на войне ты меня под колпаком держал, я и радехонек -
не надо видеть и думать, а потом и откры-ылось, разверзлись небеса огненны и кровавы...
Один командир полка всю дорогу в эшелоне пил и хвастался, что ни одну он деваху,
прибывающую в полк, не пропустил, первым мужем всем был, потом уж в народ их пущал
- пользуйтесь! Одна лишь деваха, дождавшись, когда он спустит галифу, пинком
вышибла его из кузова крытой машины. Так он ее гноил, гноил, упекал, упекал и добил,
догробил-таки.
- Кабы он один такой был! Середь наших командиров сталинских стервятников мало
было. Нам везло на старших командиров - Бескапустин, Зарубин, Барышников.
- И ты.
- Ну, какой я командир? Я из казарменных дядек, скоре 5b4 е.
Из романа "Прокляты и убиты"
Новый взводный и стихи
Знакомство нового командира с бойцами началось со чтения стихов. Бригада как раз едва
ноги унесла из Житомира, пропитого доблестной армией, а поскольку службы снабжения
имеют свойство в наступлении идти сзади, на безопасном отдалении от войска, убегать -
наоборот, впереди него и как можно больше держа дистанцию опережения, то мы сразу
же остались без заботливого наблюдения за нашей моралью и трудом, без правосудия, без
отеческих бесед политработников, которые, если им верить, сильнее всякого снаряда и
пули. Ну это бы хрен с ним, без этого мы бы обошлись. Но кухня?! Она, курва, тоже
исчезала, как всегда в неизвестном направлении и надолго и, как всегда в таких случаях,
мы переходили на "бабушкин аттестат", стало быть, рвали где, кто и чего может.
В тот вечер как прибыть Чередилову взамен недавно убитого командира взвода, мы
добили одиноко стоящего на унылом черном поле раненого коня, пускавше 5b4 го
кровавую слюну до земли, но сварить конину никак не могли: только костер запалим,
ведро навесим, только завоняет мясо седлом и начнет коричнево пениться, опять ор:
"Немцы!" - и опять мы устремляемся кто куда, но ведро с кониной не бросаем. Так вот,
измотанные, издерганные, мы, наконец-то, попали в большое мирное село и догнали
наши батареи, поставленные на прямую наводку. За батареями, в каком-то огороде
доваривали, доваривали мясо, а оно не доваривалось - уезженная коняга попалась. Ну,
махнули рукой, внесли ведро и принялись жевать конину, пластая ее ножиком, горячую,
вонючую, и, главное было - поскорее ее проглотить, спустить в брюхо, иначе она во рту
разбухала, ее становилось все больше и больше и приходилось жеваное мясо выплевывать.
В это время пришел рассыльный командира дивизиона и закричал:
- Эй, ребята! Где-ка вы? Я вам нового командира привел.
Ну, привел, так привел. Пускай проходит и к ведру садится. Темно уж было, и нам не
видать, кто вошел, какого чина-звания, во что одет, обут? Кто-то из ребят
поинтересовался, хочет ли он есть и, получив утвердительный ответ, подал ему
связистский кривой складник. Новый командир пошарился, пошарился возле ведра и
чего-то выудил, взял в рот, жевнул и опрометью бросился наружу. Вернулся оттуда не
скоро и, утираясь, поинтересовался, чего мы едим?
- Как чего? Конину, - ответил кто-то уже вяло и сонно. Мы как отвалились от ведра,
так улеглись на что-то мягкое. Утром выяснилось - 5b4 на коровий навоз.
- Дохлую, что ли? - придавленно спросил взводный.
- Да почти что... - и командира снова вынесло наружу, и он еще дольше там маялся,
травил, кашлял, сморкался.
Бывает такая усталость, такая нервная перегрузка, когда и шевельнуться невозможно, и
сон не идет. Мы постепенно отходили, молча свертывали цигарки и курили, курили.
Вернулся с улицы новый командир, запнулся за кого-то, рухнул в темноту.
- Тихо ты, блядь! На ногу наступил! Чего скачешь, как блоха по жопе? Пришел -
ложись!.. - и утих командиришко, затаился в потемках. Но ему, видать, неловко чего-то
было, хотелось воссоединиться с нами, и он подал из темноты голос:
- Товарищи! А, товарищи?!
- Чего тебе?
- Хотите, я вам стихи почитаю?
- Чево-о-о? - сразу шевельнулось и село несколько человек.
- Стихи почитаю. - и, не дожидаясь ответа и согласия нашего, начал:
В полях по-волчьи воет снег в обыденной обиде.
Прошло пять лет и я во сне глаза твои увидел...
Стихи он читал хорошие и хорошо, наверное, читал, да нам-то было не до стихов, и мы
никак на них не отзывались. А взводному хотелось сойтись с нами и сразу понравиться, и
он не выдержал:
- Неужели и стихи вас не тронули?
Большинство ребят из взвода все же отошло, поуспокоилось и уснуло под мерный голос
лейтенанта, что-то складно, убаюкивающе говорящего. Лишь помкомвзвода не вздохнул,
почти выстонал, п 5b4 роваливая себя в шинель, ссохшуюся от грязи:
- Господи! Каких только мудаков к нам не шлют!..
Трудно мы сходились с молодым, кудрявеньким и нежным Чередиловым, а он с нами и
того трудней. Везде лез, пытался таскать с нами тяжести, копать землю - и совсем
засуетился, совсем издергался, извиноватился. В Карпатах, ночью, при переправе через
ручей, вскипевший и одуревший от дождей, мы почти на себе перетаскивали машины,
орудия, снаряды. Прямым попаданием зажгло впереди нас застрявшую машину,
груженную реактивными снарядами для крупных установок. Эрэсовцев как корова языком
слизнула из кузова, мы отпятили нашу машину подальше. А Чередилов мечется меж нас:
- Товарищи! Снаряды ж! Для катюш же! Ценность!..
- Пусть баре-эрэсовцы и таскают свою ценность! У нас своей работы...
И тогда Чередилов бросился к горящей машине. Ему орали, погнались было за ним,
потому что уже задрыгались, зашевелились накалившиеся в горячем кузове снаряды, и,
когда Чередилов приблизился, запрыгнул в кузов машины - его смахнуло в мутный ручей
выплеском белого пламени из реактивного снаряда и горящего, будто вехотку завертело,
понесло еще одного нашего взводного по воде...
Младшего лейтенанта Чередилова мы помнили, может, из-за стихов, но скорее из-за
такой его никому не нужной смерти. Жалели.
Из романа "Прокляты и убиты"
Горячая работа
Когда у Жоры Шаповалова по доносу стукачей изъяли "записную книжку", а в ней:
"погода плохая", "погода солнечная", "ранили Карамышева", "пришло пополнение с
табачком", "третий день на марше, почти не емши", "погода снова плохая"... Ах как
засуетился, забегал особняк, изнывающий от безделья, уж больно благополучная часть ему
досталась, ни наград, ни продвижения в звании, а тут книжка! Да еще записная! Нет ли
еще у кого? Ни у кого больше не только книжек, но и бумаги на курево нет. Обнаружились
"пропуска" - скандал! Есть пожива! А кто воевать будет? Работать? Если отправить
"нарушителей" в штрафную? Сам особняк? Но он с нами, тут, воевать должон, со врагом
"унутренним". Вот досада! Опять медаль иди орден даже - мимо. Пришлось особняку
"профилактическую работу" проводить с ними: значит, если пропуск свернут на
четвертушки, а тем более обстрижен на сгибе и у него дырка в середине - он
"недействителен", обладатель b68 пропуска подготовил его на цигарки и в плен идти не
собирался, но если не свернут: "смотри у меня!", и боец уж на подозрении, ему уж надо
всего бояться и не делать "опрометчивых" поступков.
Фамилия особняка - Скорик, он погиб в Зап. Украине. Играл в карты с бабами, шторок
нет, и на свет наш кукурузник прямо под окно опустил бомбу - конечно же в похоронке
написано "пал Скорик смертью храбрых", награжден посмертно, внесен в почетные
списки погибших на фронте энкаведешников (надо ж как-то и из чего-то наскребать
героев), и конечно же, семья его обеспечена пенсией не той и не тех, кого он, Скорик,
караулил, стращал и преследовал.
Из романа "Прокляты и убиты"
Странность
Довелось Зарубину уже в качестве командира бригады сдавать старенькие гаубицышнейдеровки
и принимать новые, лучшие в ту пору, стомиллиметровые орудия, и
пережить еще одну странную, так до конца и не уясненную им историю.
Кургузые, с тупыми, поросячьими рыльями, с избитыми осколками щитами и вареными
да клепаными-переклепаными станинами, гаубицы собрали в одно место, почистили и
сняли с них прицелы. Капитан из какой-то техчасти небрежно окинул орудия беглым
взглядом, пересчитал, тыкая в каждую боевую единицу пальцем, и в присутствии двух
комбатов, двух командиров орудий, дал расписаться Зарубину в актах и еще в каких-то
бумагах. Зарубин, подложив планшет на калено, расписался за каждое орудие в
отдельности, вернул акты капитану и увидел, что комбаты его и командиры орудий, сняв
фуражки, понуро стоят возле своих отвоевавших старушек-гаубиц и молчат.
- Все, товарищи! - бодро сказал им технический капитан. - Можете 5b4 быть
свободны.
- Как все?! - поднял на него растерянные глаза командир орудия Анциферов, Герой
Советского Союза за Ахтырку.
- Все и все1 Старушки поедут на переплавку. А вы получите новые пушки. Красавицы!..
Анциферов отвернулся от технического капитана, обнял свою старую гаубицу за люльку,
на которой копоти, въевшейся в железо, было больше, чем краски. За ним и комбаты,
боевые, битые офицеры, забыв обо всякой субординации, стали обнимать свои орудия и
не смахивали слезы с прокаленных коричневых лиц.
- Ну, что вы, что вы, ей-Богу! - ничего не понимая, спрашивал капитан. - Товарищ
подполковник, что происходит?..
Но подполковника не было рядом. Прихрамывая, он широко шагал, нет убегал к ближнему
лесу, чтобы никому не показать своих слез, и билось в его голове: "Ну как понять
человека? Как постичь? Это ж орудия! Это ж смертоносные орудия! Что о них жалеть?
Зачем плакать?"
Из романа "Прокляты и убиты"
Смена глаза
К весне Лешка несколько оправился от контузии, голова его перестала трястись, хотя в
ней и остался звон на всю жизнь. Он начал отличать на вкус соленое, горькое и сладкое,
восстановилось полностью зрение в левом глазу, вместо правого ему обещали подобрать
стеклянный, приходил уже в палату протезист с ящичком, сморщенный, в бараньих
кудерках еврей. Врач-протезист был, как и полагалось человеку, имеющему дело со
страждущими калеками, философом- утешителем.
В ватных гнездышках ящика, принесенного им, мерцало множество глаз разного калибра
и цвета. И неторопливо подбирая один из них, отходя на расстояние, прищуриваясь, затем
выгребая из глазницы непривычно холодную стекляшку, словоохотливый утешитель этот
сделал заключение, что второе око молодого человека лишь на первый взгляд кажется
стандартным. При ближайшем же рассмотрении он труден для усвоения и подбора так же,
как еврейский глаз. Похожий глаз едва ли удастся 5b4 сотворить - очень уж он дымчат,
затаен. Глубокая многовековая печаль и тоска о чем-то угадываются в живом глазу
молодого человека, очевидно, было много страдавших на своем веку предков, а печаль
дано передавать лишь живому глазу, впрочем, и чувства тоже - лишь живой душе...
- Видимость глаза, чувств, любви, как эту вот стекляшку, подделать можно - этому
люди научились. Научиться бы им еще разум во зло не обращать...
Лешка терпеливо переносил примерку и в разговор с протезистом не вступал, а тот, как
видно, и не нуждался в собеседнике, он говорил сам с собою и со всем человечеством
одновременно.
Перед самым отъездом домой Лешка получил письмо из своей части, писанное ко Дню
Победы, и в тот же день привезли партию раненых - последнюю, как было объявлено. А
уж когда прибывает новая партия раненых, разговоров всяческих бывает на месяц. Одного
раненого Лешка узнал, он был из полка Петухова. Он-то и рассказал ему о "корешке"
Шорохове, которого Лешка не хотел вспоминать, изгонял из памяти и все же в глубине
сознавал - это зачтено ему навеки, несмываемо, неистребимо. Шорохов, как и следовало
предположить, за границей попался на грязном и жестоком деле...
Ранней весною, первым северным заездом Лешка отбыл из Тюмени в родные и
незабвенные Шурышкары, где и высадился благополучно через неделю с баржисамоходки.
И хотя он не давал никакой телеграммы, на берег высыпало все население
Шурышкар, как это бывало прежними веснами, когда приходи 5b4 ли первые суда, и,
конечно же, на берегу оказалась мать, сестренки, уж совсем большие, и мать вдруг
задохнулась дымом, выронила трубку и стала рукою тыкать в сторону сходящего по трапу
с рюкзачишком на плече Лешки. Рот ее дергался, а звук никакой из горла не шел. Потом
мать, будто выбив из себя пробку, вскрикнула коротко и осела на камни. Ничего не
понимающие девчонки-сестренки в страхе взвизгнули и по-хантыйски закрылись
платками.
Лешка, еще не привыкший к уродству своему и думающий, что мать испугалась его
изуродованного лица и все люди на берегу только тем и заняты, что разглядывают его и
ужасаются, стал поднимать с камней Антонину, смущенно говоря:
- Ну, мама!.. Ну, что ты?.. Ну, мама,..
Девочки, прижавшись одна к другой, смотрели из-под стареньких, брусничного цвета
платков черными, маслянисто поблескивающими глазами, а мать схватила Лешку,
прижалась к нему, целуя куда-то в шею, в ухо, в глаз, и до Лешки дошел устойчивый запах
каленого ореха - от материнской трубки всегда почему-то пахло не табаком, а
кедровыми орехами, и еще хвоей от нее пахло, и дымом очага - никто на свете не пахнул
так, как его, Лешкина, мать, северянка, сумевшая в облике своем и плоти сохранить
древнюю совестливость своего народа, первозданную сердечную чистоту его, а вот
горевать смертельно - это у нее от русских.
- Ах ты, мамка, мамка! Ах ты, мамка! Вот и вернулся я! - наговаривал Лепка, тоже
прижимаясь к матери. - Кому я теперь нужен? - ровно бы 5b4 раскаиваясь в чем-то,
пытался покаяться он. - Только тебе и нужен. А это что ж, Верушка-вострушка и Зоясорочена,
да? - повернулся он к сестренкам, чтобы хоть как-то отвлечься и не уронить
слезы из живого глаза. Наклонившись, он притиснул к себе сестренок, а они, дичась,
вырывались из его единственной руки и все плотнее жались друг к дружке.
Глядя на Шестаковых, смаргивали слезы и утирались рукавами другие женщины на
берегу, радовались за Антонину - счастье-то какое! Сыночка дождалась!
Узнав на проходящих судах все новости, и о Лешке узнав, Герка-горный бедняк тут же
бросил плашкоутишко на попечение помощника возле глухого хантыйского станка и
упорно скребся встречь течению на лодке, окровенил ладони лопашнями, но на третий
день раздался стук деревяшки на крыльце и бодрый голос:
- А ну, где тут сынуля?! Где герой сражений?
Лешка снялся с места, поспешил из дому, но, опередив его, уже летела впереди мать и,
едва не сшибив Герку-горного бедняка, поднимающегося в дом на деревяшке и через
плечо несущего коротыша-осетришку, повисла на нем.
- Ну, ну, ма-ать! - похлопывав ее по запавшей меж лопаток кофте и одновременно
через плечо разглядывая Лешку, ворковал Горный бедняк. - Дай ты мне Леху-то обнять,
слышишь! Ну, ма-ать!..
Антонина выпустила дорогого мужа. Он бросил на крыльцо хрустнувшего плащами
осетра, вытер руки о штаны и шагнул к Лешке.
- Ах ты, Леха-Алексей! Ну, здорово! С прибытием! - окинул его взглядом, нахмурил 5b4
ся. - Эк они тебя, подлецы!.. - губы его покривило. Он стиснул Лешку, уколол
небритым лицом, а когда оторвался, начал утирать мокрые глаза сведенной от весла
рукою.
Из левого глаза Лешки тоже вдруг возникла слеза и бежала муравьем по лицу.
- Вот и встретились! - часто моргая, стараясь улыбнуться Горному бедняку и плохо
видя его захлестнутым глазом, лепетал Лешка. - На фронте-то не вышло...
Мать истопила баню, и пока мужики хлестались там вениками, хотя хлестался опять же
один, старший мужчина, у Лешки от жары кружилась голова, стекляшкой жгло глазницу.
Тогда он выдавил стекляшку, закатил ее на подоконнике в выбоинку от сучка и ему
сделалось легче.
- Слушай! - не зная, как назвать этого одноногого, уже седеющего человека, мужество и
мудрость которого как бы теперь только и выявились на огрубелом, глубокими
морщинами тронутом лице. - Слушай! - так и не решившись назвать его Геркой, сказал
Лешка. - Это ведь я тебя не узнавши переплавил с плацдарма!..
Они поскорее домылись и поспешили сообщить такую потрясающую новость Антонине.
На столе их ждала жаренная крупными кусками осетрина, две утки, застреленные Геркойгорным
бедняком попутно на Оби, высовывались сучками косточек из кастрюли, и
известково белела бутылка разведенного спирта.
- Вот, мужики, ешьте, пейте! - позвала мать. - Вы теперь дома! Я счастливая самая на
свете! - и, застыдившись такого признания, вдруг прикрылась по-хантыйски платком,
лишь глаза ее светились не 5b4 победимой радостью. Но, узнав новость, какую принесли
ей мужики, она посерьезнела и глубоко вздохнув, произнесла: - Это судьба вам, мужики,
такая вышла, быть вместе, друг дружке помогать...
Отчим с пасынком чокнулись, а затем разом ударили стаканами в граненую рюмку
матери, улыбнулись ей, Герка-горный бедняк подморгнул еще - и мать выпила, потыкала
вилкой в сковороду и тут же, уставившись в окно, заморгала часто, начиная искать трубку
под фартуком.
- Ну, ма-ам! - воззвал к ней Лешка и показал глазом на сестренок, которые вместе с
мужиками сидели за столом, бойко таскали осетрину ложками из сковороды, а тут сразу
ложки отложили, потянули платки на проворные рты свои. заморгали узенькими
глазками.
- Нисе, нисе, парни, я сисяс! - схваченным горлом проскрипела мать, находясь где-то
все еще в отдалении от них в своей растревоженной памяти, потому-то и забылась,
"засыкав", как в детстве. Она и в самом деле скоро преодолела себя, еще выпила и,
ослабевшую от тяжкой работы, недостатков хлеба ее быстро разобрало, и она утратила
свою природную скованность, широко и простодушно улыбалась, тискала то Геркугорного
бедняка, то Лешку и сказала, вдруг прижав его голову к груди: - Лешка! Лешка!
Уходил на войну парнишонкой - мужиком вернулся и как отец угрюмый стал.
"За восемь дней на плацдарме прожил я, мама, молодость и веселость там оставил", -
произнес про себя Лешка, а вслух сказал, дотронувшись до ее головы:
- Ничего, мама, все до см 5b4 ерти заживет! Наладится!..
И мать, что-то понимая, закивала головой, так, мол, так, дай Бог. А Лешка в который уже
раз видел себя ползущим меж оврагами и даже слышал оторванной рукой царапающие
стыки проводов, и опять на него навалилось ощущение безнадежности, усталости,
Вспомнились вдруг снова последние мгновения на плацдарме, последнее отчаяние. Это
он-то и смерти боится! Все равно подохнет! Все равно не уйдет ведь отсюда! - сердце
вещун точный. Как ни цепляйся за жизненку эту, денек-другой еще пожить хочется, со
штанами в беремя подристать в овраг побегать, перед этим ублюдком Шороховым
подхалимствовать...
Нет, нет, нет!..
Лешка встал тогда и пошел в полный рост, неторопливо пошел, презирая себя, немцев,
смерть. Минометчики покойного обер-лейтенанта Болова, у которых к той поре осталось
четыре трубы на роту, свирепствовали в тот день оттого, что им обещана была отправка в
тыл на переформировку и отдых. Но все вдруг отменилось. Приказано управленцам ехать
за минометами и пополнением, но расчетам с позиций не сниматься. Заметив какого-то
наглого или с ума спятившего русского Ивана, минометчики обер-лейтенанта, не жалея
мин, сразу из четырех закоптелых труб рубанули по нему, и даже не поглядели, что от
Ивана осталось - надоели им эти иваны, война, Днепр - все надоело.
Когда хряснула первая мина, сработал инстинкт. Этот самый инстинкт, который был
сильнее Лешки, и толкнул его в спину, к оврагу. Он не бежал, он летел к отростк 5b4 у
оврага и почти достиг его, как вдруг впереди вспух разрыв, звука которого Лешка уже не
услышал. Он взнял Лешку и понес. Выше, выше, выше!.. В легкой беззвучной высоте
сердце Лешки разомкнулось на мгновение, высвободило в нем крик: "Ма-а-а-а-ама-а-а!"
Пронзительным детским голосом позвал он мать и, не дождавшись ответа, рухнул из
поднебесья вниз, все держась за провод, будто за жилу, еще связывающую его с жизнью...
Удара о комковатое дно оврага он уже не слышал...
Из романа "Прокляты и убиты"
Встреча
Ничего, никаких посылок никуда и никогда не отправлял Щусь, последнее время и писать
бросил, чего, говорит, писать, сам скоро явлюсь в Вершки, больше-то некуда ехать.
"Осиповцы" - осталось их четверо, посовещались, явились к майору, давай, говорят,
денег, мы сами посылку снарядим твоей семье:
- Посылку? Зачем?
- Да обносились же там, обтерхались.
- А-а, конечно, конечно.
- Чего купить и отправить-то, товарищ майор?
- Купить? Купить? Надуваловка! На честь и совесть давите, а сами немцев ограбите или
украдете чего...
- Да вы, что, товарищ майор?!
- Да ничего! Я с вами наслужился и навоевался.
- Квитки принесем. Чего купить-то?
- А я откуда знаю.
- Валерия Мефодьевна кофты, юбку носит. Полотна купим.
- Покупайте, мне-то что?
- А ребятишки, мальчик же и девочка у тебя.
- Ага, мальчик и девочка.
- Возраст-то какой?
- Возраст? Малы еще.
- Ладно, товарищ майор, с тобой каши не свариш 5b4 ь, мы сами сообразим, что
посылать.
- Соображайте, коли осталось, чем соображать.
И снова Щусь спал и пил, пока не пришла пора ехать, все обнимаются, целуются, плачут,
он вдалеке стоит, в пустоту смотрит, на боку полевая сумка, в ней скомканное полотенце
белеет, ручка от бритвы иль пробка флакона с одеколоном любимым высовывается. -
Алексей, я тебе чемоданчик собрал, - как глухому орет Барышников.
- Зачем?..
- Повредился войной майор, - качая головой, говорили солдаты, и такой вот
поврежденный он и явился в Вершки, Домна Михайловна вскрикнула, увидев его в окно,
Валерия Мефодьевна на крыльцо выскочила: "Что ж ты без предупреждения, встретили
бы", - хотела крикнуть, а он и шагу не прибавил, идет, новый чемодан волочит, поднял
голову, узнал вроде бы, виновато и жалко улыбнулся, не бросая чемодана, приобнял ее, в
доме Домну Михайловну в щеку чмокнул, на ребятишек посмотрел, кивнул на чемодан:
"Подарки там..."
Вот этого она ждала и боялась. Отчуждение от всех и от всего началось у него еще в ту
пору, когда он маялся на побывке в Вершках после госпиталя. "Стелить-то вместе?" -
хотела пошутить Валерия Мефодьевна уже ночью, когда отгуляли встречу, и брат Валерии
Мефодьевны все приставал; "Алексей, расскажи, чё там было на войне-то?" "Кровь и
смерть, чего ж тут интересного?"
Утихли в доме, уснули ребятишки, подошел к кроватке, посмотрел на сына и вроде бы
вспоминал напряженно, кто этот мальчик, откуда и как его зовут, возле ди 5b4 вана, перед
Аленкой встал на колени, дотронулся до светлых ее пушистых волосиков, тихо сказал:
"Тогда, в Осипово, совсем маленькая была, а сейчас уж девочка..." Долго не ложился, не
раздеваясь, сидел в ее ногах, все ниже и ниже склоняя голову. "Зачем я тебе? - медленно
и тихо произнес. - На мне столько крови, столько грязи, я сам себе противен и никого
мне не надо, и никому я не нужен..." "Нужен! - жестко сказала она. - Мне нужен, детям
своим, у тебя ведь дети есть. Вспомни!.." "Да, да! Дети! - долго молчал, долго клонил
голову и вникуда сказал: - Зачем, почему поубивало друзей. Так много людей хотело
жить, а я не хотел..."
Она резко взнялась с постели, накинула халат, крутнула на затылке волосы и пошла в
куть, чем-то гремела, чего-то искала. "Мама, где водка?" "Да зачем те водка в таку
пору?.." Пришла, со стуком поставила бутылку на свой и отца письменный стол, сердито
налила и подала ему полный стакан. "Не могу! - покрутил он головой. - Не хочу."
"Пей! - Валерия Мефодьевна и себе налила полный стакан, рубанула им в стакан
Алексея и долго, трудно, с отвращением тянула зелье из стакана, потом задохнувшаяся
сидела, зажав ладонью рот, и настойчиво ждала, когда выпьет он.
Деваться было некуда, он махом выплеснул в себя водку, взял с тарелки жопку от
соленого огурца, вспомнил о жене и дал ей рыльце огурца.
В ту ночь они напились до бесчувствия, обнявшись, плакали в голос, что волки в лесу
выли, пугнули Домну Михайловну, заглянувшую 5b4 к ним, потом Валерию Мефодьевну
начало рвать, и не рвало, выворачивало ее. Ослабевшая, мокрая, дрожащая, она уснула на
диване рядом с Алексеем.
Когда проснулась, долго ждала чего-то. Алексей проснулся, нашел ее глазами и опять пощенячьи
виновато улыбнулся. "Вот ждала, ждала мужика, - с усмешкой заговорила
Валерия Мефодьевна, - а он и не вспомнил о бабе". "Всему свой час, - как говорил
Васконян, еще в здешнем месте, где вот он сейчас?" - подумал Щусь и с усмешкой
посмотрел на небо.
Из романа "Прокляты и убиты"
Прощание с отчимом
Быть семье вместе так почти и не довелось. Герка-горный бедняк все больше и больше
втягивался в пьянку, сдавал здоровьем и до того дошел, что начал блевать кровью. Мать,
забрав на лето девчонок, отправилась с мужем работать на плашкоут, чтобы по
возможности остерегать его от пагубной страсти, но кончилось это тем, что, вернувшись
осенью домой, мать начала снова ковырять и грызть печину, есть протухлую рыбу и
клюкву без сахара, а к весне принесла еще одну девчонку, снова белобрысую, но на этот
раз и сероглазую, и хотя назвала ее Соней, мать кликала ее не иначе, как Сероглазкой, да
и начала с самых пеленок выделять ее и баловать.
Осенью того же года Герку, едва живого, сняли с плашкоута на санитарный катер и, не
заворачивая домой, свезли в Салехард - Обдорск бывший, в хирургическое отделение,
чтобы сделать операцию язвы желудка.
Лешка, поступивший работать на старое место, в узел местной связи, но 5b4 уже не
просто телефонистом, а на должность техника, отпросился со службы и с обстановочным
катером отбыл в Салехард, навестить отчима.
Операцию Герке-горному бедняку делать не решались, у него не только желудок болел, но
и все нутро оказалось сожженным и прожженным: печень, почки, сердце и вдобавок ко
всему обнаружился еще и ревматизм. "Деревяшку и ту стервозу судорогой сводит", -
шутил Герка-горный бедняк и, совершенно не веря в какое-либо выздоровление, просил
Лешку:
- Найди ты мне коньяку "восемь звездочек". Понимаешь, в
...Закладка в соц.сетях
