Жанр: Электронное издание
otryvki1
... и ватных
брюках, старых, залатанных на заду и коленях. Солдат деловито поставил его под яблоню,
прямо в кузове, сбросил с него старомодную, суконную фуражку, и не в машину, а на
землю, и так сбросил, чтобы было ясно, что фуражка эта человеку больше не потребуется.
Под фуражкой оказалась неровно и недавно остриженная голова, на которой уже
угадывалась пролысина. Солдат попытался натянуть на эту голову петлю, но петля
оказалась короткой. Тогда солдат наклонился к шоферу и что-то заговорил. Шофер подал
ему пеструю немецкую канистру. Солдат чуть отодвинул человека в ватных штанах в
сторону, положил канистру плашмя и приказал жестом взобраться преступнику на нее.
Тот послушно встал на канистру, зашатался и чуть не упал. Солдат, поддерживая его
одной рукой, другою быстро надел петлю на шею человека, подправил ее, как бантик,
узлом назад, деловито оглядел свою работу и, спрыгнув на землю, отошел в сторону.
Возле кузова неподвижно стояли два автоматчика. В кабине шофер смолил махорку. На
крыло машины встал майор с непривычно-узкими погонами и начал читать приговор.
Читал он долго. Толя плохо слышал его. Он не отрывал глаз от того, кто стоял с петлей н
5b4 а шее. Человек был бледен и жалок, и все на нем было жалкое. Старые ватные брюки
и телогрейка, под которой виднелась бязевая, давно не стиранная, казенная рубаха. И
ботинки солдатские без шнурков, надетые на босу ногу, и ватные брюки, побелевшие на
выпуклостях и темные во швах без подвязок, и картуз, валяющийся возле машины,
который никто не поднимал. Но больше всего поражало Толю лицо человека. Иссинябледное,
даже серое, на котором, казалось, быстро, быстро успевала прорастать колючая
щетина, почти фиолетовые губы растерянно и беспомощно полуоткрытые, и щеки с
продольными, резко обозначившимися морщинами, словно бы человек худел на глазах. И
глаза. Обыкновенные глаза, цвет которых трудно было угадать. Зрачки их расширились и
остановились. Выгоревшие ресницы вдруг начинали мигать часто, часто и затем внезапно
замирали, но глаза оставались недвижными, и в этих глазах, в самой глубине, за
покорным испугом Толя вдруг обнаружил надежду. Да, да надежду. На что? Наверное, на
чудо! Наверное, как и всякому смертному, казалось приговоренному, что все происходит
невзаправду, что еще случится, сейчас вот, сей миг, что-то такое, что все происходящее
разом оборвется, как сон. Толя не смог больше смотреть в эти глаза и отвел свой взгляд.
До слуха его донеслось; "Предал группу выходящих из окружения красноармейцев...
Выдавал партизан... Доносил на жителей, сочувствующих... Был тайным агентом гестапо...
Всего по его доносам погибло 47 человек красноар 5b4 мейцев, партизан и мирного
населения..."
"Полно! Что же это такое? Не мог он, не мог этого сделать!" - билось в голове у Толи.
- Вот гад! - раздалось сбоку.
- Ще який гад-то, - злобно поддержали реплику из толпы цивильные, - ще який гадто.
Жизни од него нэ було.
А Толя смотрел теперь уже на руки преступника. Руки в жилах, с туповатыми,
обкуренными пальцами. Один ноготь был черен до половины, должно быть, от недавнего
ушиба. Кости рук сильно развиты, пальцы узловаты. Руки труженика! Этот человек
родился для труда, не для войны. И не будь бы ее, он никогда бы не сделал никакого
преступления и умер бы обыкновенным селянином, сеятелем и пахарем, и не знал бы он и
семья его не знала, да и односельчане никогда бы не узнали, что он слаб духом, что
дрогнет в нем сердце и поведет его неведомо куда, ради спасения собственной шкуры, и
приведет к петле.
Странно. Чем больше перечислялось преступлений этого человека, тем упорней Толя
искал ему оправдания и, более того, сам начинал верить в чудо. что чего-нибудь случится
и человека попугают, попугают, и не повесят. "Вон Достоевского тоже хотели
повесить..."
Он был уверен, что повесят, повесят, но старался поколебать в себе эту уверенность.
Он глянул на Круцова, стоявшего рядом. Тот опустил глаза и был бледен. Он поглядел
вперед, назад, вправо, плево. Везде были бледные насупленные лица, и по этим лицам
Толя угадывал, что того паренька со значками эти люди сейчас ненавидят и прези 5b4
рают больше, чем человека с петлей на шее. Эти люди привыкли к бою, к войне. Они
знают, что такое смерть в бою, когда дело идет, так сказать, на равную, или ты его, или он
тебя. Но тут...
Нет, никогда человек не примирится с насильственной смертью. Тем более нонешний
человек. Если бы еще расстреляли этого, в брюках, куда ни шло, но завязать петлю, на
дереве, как в старом столетьи. Нет, нет, нет! И что это такое? Все течет, все изменяется, а
умертвляют человека все по-старому, все по-старому, и даже в приговоре формулировка
осталась косноязычная, дошедшая до нас, может, от времен инквизиции. Не повесить, не
удушить, не задавить, а "привести приговор в исполнение через повешение".
"Через повешение!" - лучше ничего не могли придумать за тысячу лет. И чуда никакого
не свершится. Сейчас этого человека повесят. Но почему же ничего не придумали? Ты не
прав, Мазов! Да, веревка та же, пеньковая, шея та же, человеческая, да, чувства у него те
же, да, приговор пишется все так же, как и сто и двести лет назад. А машина? А канистра?
А вместо палача комсомолец? Не-эт, многое переменилось, усовершенствовалось,
достигло необыкновенной простоты и "высокой" морали, и человека повесят с машины
ради быстроты дела. Но если бы машины были раньше, люди, глядишь, тоже догадались
бы вешать с них людей. Дело нехитрое.
Кончено чтение приговора. Он обжалованию не подлежит. Минутное замешательство.
Еще минута надежды у преступника, у шофера, у автоматчиков 5b4 , у всех стоящих на
площади и даже у майора, читавшего приговор. Проходит эта минута, и ничего не
случается.
От кустов отделяется паренек с комсомольским значком и, ровно бы угадывая, что дальше
ждать нельзя, что все достигло наивысшего напряжения и что может что-нибудь в самом
деле случиться, он что-то торопливо говорит шоферу и показывает рукой двигать машину.
Тот согласно кивает головой. Лицо его бледно и несчастно. Шофер грубой рукой
сталкивает паренька-палача с подножки, как бы даже смахивает его, делает последнюю
глубокую затяжку, выкидывает окурок в окно кабины, кладет руку на рычаг скорости и
еще секунду медлит, поднимает глаза, и обводит ими лица на площади, и глаза его
кричат: "Что же это, братцы? Что же вы молчите? Бра-а-атцы!" Рука его делает
привычный поворот, он включает первую скорость. Но он еще не отпустил ногою ту
педаль, которая выпускает скрытую силу в цилиндры машины, после чего машине оживет,
двинется, и человека не станет. Он еще дарит человеку секунды жизни. Он не решается
его умертвить.
Смотри, человек, смотри! Смотри на эту землю, из которой ты вышел. Прощайся с нею.
Обведи ее последним взглядом постылую. Что она принесла тебе? Что она дала тебе?
Горсть радости и короб горести. И зачем она тебе? Зачем? Чтобы жить дальше, чтобы
мучиться еще и еще, чтобы копаться в ней, в этой земле, добывая из навоза и грязи
пропитанье. Ведь все равно поздно или рано уйдешь ты туда, откуда пришел. Не жалей ее!
Плюнь на нее 5b4 ! Радуйся! Может быть, еще будут такие времена, когда живые
позавидуют тебе.
Почему ты об этом не думаешь, человек? Почему тебе видятся лишь весенние сады и
нежно поющие голоса птиц? Почему ты слышишь запахи лугов и пашен, цветущей вишни
и мальвы яркой, речки и пруда в разливах вечерней зари? Почему ты уносишь с собою
только хорошее, оставляя, как отраву, худое людям? Нам?
Человек, прощай!
Шофер осторожно начал отпускать педаль. Машина медленно, почти незаметно,
двинулась вперед. Петля на шее человека стала натягиваться. Он схватился за нее руками,
попытался раздернуть веревку, порвать, но канистра стала уползать из-под ног, и
смертник принялся цепляться за эту канистру ногами, нащупывая ее, подвигая ботинком
под другой ботинок, он как бы бежал за канистрой, за машиной, он почти упал на грудь.
Веревка натянулась, яблоня напряглась, задрожала и вдруг, спружинив, может, и шофер
рванул машину, яблоня сдернула человека с кузова, и он ощутимо-грузно упал ногами
вниз, сук услужливо согнулся, но ноги человека все равно не достали до земли, и он
закачался влево-вправо, вправо-влево, рот его растягивало судорогой, из разверстого зева
вырвался хрип, руки, хватавшиеся за веревку, обессиленно опали, сверху скатились вниз
два-три яблока, ударяясь о повешенного, и срикошетили к ногам зевак.
- Мамо! Мамо! - заплакал где-то ребенок.
Работники трибунала, палач и стрелки, исполнившие роковое дело, воровато и напуганно
вскочили в кузов, маш 5b4 ина рванула прочь от площади. Солдаты тоже стали
расходиться в угрюмом молчании. И лишь пожилая женщина да еще несколько селян
остались на площади, не в силах одолеть отвратительного любопытства и жути. Женщина,
пьяно качаясь, подошла к повешенному, обняла его за ноги, остановила раскачивание и
приникла щекой к грязной ноге, с которой спал ботинок. Дрожь все сотрясала
повешенного, и сперва шепотом, затем выкашливая слова, женщина запричитала:
- О-ой, сыне мой, сыне!
Обедать Толя не смог. Пролежал в саду, уткнувшись лицом в траву. После обеда его
первым выпустили петь. После проигрыша баяниста он наконец услышал свой голос:
Встретились ребята в лазарете,
Койки рядом, но привстать нельзя,
Оба молодые, оба Пети,
Оба неразлучные друзья...
И такой пошлой, такой никчемной и мерзкой показалась ему эта песня, и этот концерт, и
эти генералы, как ни в чем не бывало сидящие в переднем ряду, что, где-то на самом
патетическом месте, он махнул рукой и ушел со сцены. Баян квакнул и замолк. Опустили
занавес. Малафеев поставил баян на табуретке и со вздохом сказал:
- Да-а, петь после такой процедуры... Я понимаю вас. Вы сходите, погуляйте,
успокойтесь, а пока я выпущу танцоров...
Он был симпатичный, этот старший лейтенант Малафеев, но тоже сделавшийся жалким и
виноватым в чем-то.
С крыльца церкви Т 5b4 оля глянул на виселицу. Подле нее еще толпились несколько
любопытных, на обочине дороги лицом в траву среди опавших яблок, листьев, на
обрубленных сучках, скомкав в горстки платок, лежала женщина и уже не голосила, не
шевелилась, ее тоже била крупная дрожь. А повешенный дрожал уже мелко, мелко. Изо
рта у него вывалился синий язык, ровно бы он дразнил зевак, и серые поношенные брюки
в промежье потемнели. Повешенный обмочился. Говорят, это случается со всеми
повешенными.
Толя ушел из села, на проезжую дорогу, ждать попутную машину. Там его настиг Круцов.
Они закурили и молча пошли по направлению к передовой. Кругом трещали кузнечики,
полыхали маки, в садах шумели пчелы, в небе заливался жаворонок, из старой церкви
вдогонку неслись переливы баяна.
В мире ничего не изменилось.
1968
Из повести "Звездопад"
Пересылка
Пересылка была чиста даже во дворе, в казармах блеск и запах протравы, смешанный с
духом мяты и еще какой-то духовитой травы, которой надлежало забивать вонь карболки,
и сам казарменный, вроде бы ничем уж не истребимый дух.
В столовой чистые столы, под клеенкой, чистая посуда и тарелки есть, вместо жестяных
банных тазов, таких везде привычных, алюминиевые баки, алюминиевые черпаки,
алюминиевые ложки. Столы заранее накрываются дежурными, у раздаточного окна ни
очередей, ни битв, ни доходяг, жаждущих добавки, потому что если надо, можешь ты
добавить сам себе су 173 пу черпаком из бака. На территории пересылки баня, медпункт,
прачечная, несколько деревьев шелковицы, тополей и старых груш. Все обыватели
пересылки живут по режиму: подъем, построение, умывание, завтрак - и на работы:
часть людей в город, на разные предприятия, часть занята наведением еще большего
порядка на территории и службах пересылки. На нарах никто не валяется, 5b4 торговли и
мены нет, пьяных вообще не видно, женский род не только не блядует, но и в словесные
контакты с солдатней боится вступать.
Капитан Старокопытов вверенный ему объект держал в большой строгости, самолично
вникая во все мелочи и подробности жизни пересылки, ранее всех поднимался и позднее
всех ложился в постель. Словом, вел он себя и работал так, как его учили, как и положено
работать настоящему советскому офицеру. Он был комбатом на войне, дойдя до этой
высокой должности с помкомвзвода, но его тяжело ранило, и где уж он лечился и как
лечился, вообразить невозможно, скорее всего в госпитале типа васюринского, правая
нога у него была намного короче левой и повернута пяткой вперед, однако же на обеих
форсисто блестели хромовые сапоги, блестела единственная медаль, пуговицы, пряжка на
ремне, и весь он блестел и был затянут, но ходил с палкой, еще госпитальной, ореховой, с
надетым на нее резиновым набалдашником, и ходил, выстелившись вперед, почти задевая
подбородком эту палку, и только по вытянутости, устремленности тела вперед можно
было определить, что идет он все-таки вперед, но иногда казалось, что и вперед, и взад
сразу.
Солдаты незло подшучивали над капитаном, пытались даже передразнивать его походку,
но редко у кого это получалось. Сам капитан с контингентом пересылки был строг, но
снисходителен, позволял себе покурить в солдатском кругу, похохотать вместе с ними и
пошутить, но совершенно он был беспощадным властелином 5b4 по отношению к
обслуживающему персоналу. За голяшкой хромового сапога он носил деревянную
расписную ложку и, еще по истории суворовских времен зная, что путь к солдатскому
сердцу лежит через кухню и, наверное, чуть даже подражая Суворову, самолично
контролировал непорядок, суп или каша оказывались невкусными иль кто-нибудь посмел
что уворовать, - он бил подряд всю кухонную челядь и бил не палкой, а каким-нибудь
увесистым, горячим черпаком.
- А-а, ку-ур-рвы! У бойцов изо рта кусок вынать?! Подрывать авторитет Красной
Армии?! Подламывать оборону с тыла?!...
Жил капитан Старокопытов на территории пересылки, в деревянном особнячке, стоящем
прямо среди обширного двора, по фронтону и бокам опоясанном каким-то балконом или
площадками, что ли. Торговля ли какая размещалась прежде в этом помещении, склад ли
какой, но капитан Старокопытов велел во все стороны прорубить окна, сделал два выхода
- сзаду и спереду, и всю он пересылку со всех сторон зрил и контролировал ее
буквально-досконально. Родом он был пензяк, но нрава кавказского, боевого. С ним жила
его жена Шура - очень доброе, работящее существо с грустными голубыми, даже не
грустными, а недоумевающими голубыми глазами и прежде времени увядшим лицом,
потому что капитан Старокопытов совсем извел ее ревностями... к прошлому. Был он лет
на десять старше Шуры, был от нее без ума и бесился от чувств, совершенно ему
непонятных. Пытался бить и жену, как бил кухонную обслугу, но Шуру все жале 5b4 ли,
любили, и уж тут, выходя из повиновения, народ вставал горой за милую женщину,
которая, чувствуя в массах опору и поддержку, и сама постепенно обретала характер,
начинала оказывать сопротивление капитану.
Все действие, вся пересыльная комедия, которую массы ждали с нетерпением, начиналась
перед отбоем.
"Ста-анавись!" - раздавалась команда - и в другом месте, в другом подразделении, кто
бы куда попрятался, под нары влез и, вообще, рассосался, а тут сыпали на улицу даже те,
кто ходить в строю вовсе не мог, и больные, на обе ноги хромые или те, что от контузии
падали в строю. Припадочные, умом тронутые бойцы рассаживались по завалинкам,
остальные охотно строились в три ряда и замирали, сдерживая себя и не давая воли смеху,
потому что впереди была такая потеха, такой театр, на который "подывыться" приходили
бойцы и офицеры из других частей, ребятишки висли на заборах и шелковицах,
окружавших территорию. Два полных кавалера орденов Славы, двигавшиеся с парада
Победы в свои части, в праздничных мундирах, застрявшие на винницкой пересылке,
потому что части их двигались им навстречу, из Германии, как потом оказалось, на
восток, воевать с японцами, выстраивали нас и, наблатыканные в Москве, на параде,
шагали к балконному обносу и снизу вверх зычно гаркали:
- Товарищ гвардии капитан, вверенные вам бойцы для вечернего марша построены.
Докладывают гвардии старший сержант Каменщиков и сержант Горовой!
Капитан Старокопытов в гвардии н 5b4 е служил и не воевал, но против такой лести
устоять не мог. Спрятав палку подальше, он приосанивался, хватался за барьер балкона,
чтобы не упасть, и, вобрав в себя побольше воздуха, все равно кричал тонко,
срывающимся от волнения голосом, хотя ему-то хотелось гаркнуть так, чтоб окна в
близлежащих домах если не повылетали, то хоть бы звякнули, и чтоб Шурка, жена его, со
страху под кровать залезла.
- Здравия желаю, товарищи бойцы!
И мы дружно, одним порывом выдыхали:
- Здрась-тыщ-гвардии-тан!
- Благодарю за службу!
- Ур-р-р-ра-а-а-а!
А потом бойцы, у которых не были перебиты руки и ноги, или перебиты не до конца,
ведомые парадно одетыми сержантами Каменщиковым и Горовым, начинали
маршировать вокруг голубого капитанского дома. Капитан, держась за барьер, воробьем
скакал по балкону, и все больше бледнея, со стынущим от напряжения нутром, сек:
- Ы-рыс! Ы-рыс! Ы-рыс-два! Ы-рыс-даа... три-читыри, тр-ри-читыри! Ы-ры-рысь-ррысь!..
И войдя в совершенный раж, в восторженное беспамятство от парада, начинал и сам
болтать повернутой вперед пяткой ногою, и получалось у него что-то вроде балетного паде-де,
когда нога, сделав петлю в воздухе, потрепыхавшись там, доставала зад и ударялась
носком в ягодицу. Однажды, сделав такой вот пируэт, капитан лягнул с балкона
деревянную лагуху с вареньем, но ей не дали упасть на землю хваткие нестроевики,
изловили посудину в воздухе и уж было сбили строй, пытаясь вернуть лагуху на место, но
5b4 капитан крикнул сверху:
- Хер с ним, с аареньем! - и парад продолжился, лагуха угодила в столовую, и мы дня
три пили чай с вишневым вареньем, Шура нашла лагуху уже пустой.
Когда маршированье набирало силу и капитан уставал прыгать по балкону, следовала
новая требовательная команда: "Пес-снюуу!" И строй кривоногих, одноруких, кособоких
и одноглазых просмешников и злодеев гаркал самую-самую любимую песню капитана
Старокопытова:
Н-на радном ба-арту линкора
В неба смо-о-отрят ма-а-ачты,
Й-я вернусь, па-адружка, скоро,
Н-не грусти, не пла-аачь-ты...
Что с этой песней делали доходяги-нестроевики - уму непостижимо! Ее изворачивали
каждый на свой манер и лад. Коляша Хахалин внес в песню свежую струю и вместо: "Ты
стояла у причала и рукой махала", воротил: "Ты стояла, сено ела и хвостом махала!" И
отдохнувшая, отъевшаяся публика, громко подпердывая на ходу, с восторгом подхватывала
новый текст, но капитан ничего уже не разбирал, он рыдал на балконе, как предводитель
взбунтовавшихся мексиканцев, знаменитый Панчо Вилья на трибуне, когда, слушая вождя
своего, вместе с ним рыдал весь народ, и все они отлично понимали и любили друг
дружку.
- Мы там... - пытался молвить капитан Старокопытов. - Мы там... - указывал он
вдаль, на запад, - А они тут... А они... они...
Значит, мы там, на фронте, кровь п 5b4 роливали, бились с врагом, не жалея жизни, а они
тут... стало быть, Шурка, не знай чем занимались, разлагались сами и расшатывали наш и
без того не очень прочный и честный тыл. Распалив себя, капитан бросался в глубь
голубого дома, прыгал за Шуркой вокруг стола на одной ноге и не мог ее настичь. Все же
Шурка изнемогала раньше неистового капитана, капитан драл на ней одежды, пытался
душить, но жена не допускала схватку до крайности, давала мужу неуклюжую
деревенскую подножку - и боевой капитан, не удержавшись на кривой ноге, брякнув
медалью, падал на пол. Шурка придавливала его к половицам.
- Задушил?! Взял? Взял? Вот тебе! - и совала в нос поверженному капитану фигушку!
- Ладно. Все! Помоги мне. Счас бойцы придут - разнимать. Нехорошо.
К той поре, как прийти нам на помощь слабой женщине и на выручку капитану, в голубом
доме все уже утрясалось, и супружеская жизнь входила в норму.
Шура, подбираясь в доме, прибирая себя, плакала:
- Ну что тебе от меня надо, Ванечка? Я ж тебе говорила, был у меня ухажер в
Малоярославце, мы с ним ходили, собирались пожениться, ну и... не избежали глупостей.
Потом оборонные работы. Военные кругом. Обогреют, приласкают... Потом фронт,
батальон твой и я, одинокая санитарочка, от вашего брата обороняйся, как от фашистских
танков, они там и тут... со всех сторон наступают... так и давят... так и утюжат... Ты меня
прибрал, спас. Спасибо тебе! Век не забуду! Но тебе нужна другая женщина, чистая, цел
5b4 омудренная. Я все понимаю, Ванечка! Истаскалась по вагонам, по баракам, по окопам
и блиндажам - век не отмыться. Но разве я виновата в этом? Разве виновата, Ванечка? Я
хоть раз, хоть что-нибудь позволила себе, как другие офицерские жены?.. Но ты
доведешь!.. Позволю!
- Попробуй только!
- Ванечка, да отпусти ты меня домой! Не мучайся сам и меня не мучай. Ну, раз у тебя
такое ранимое сердце, что сделаешь? Я попробую устроить свою судьбу по-своему, и ты
устроишь свою, найдешь достойную женщину... Вон сейчас нашего брата сколько!.. А я и
рожать не могу. Лишилась такой возможности. Отпусти, а? Ванечка!
- То-олько в гр-рробе! То-о-о-олько в цинковом, сургучом опечатанном гробе ты
попадешь домой! Не будь я Иван Старокопытов!..
И так вот изо дня в день, из вечера в вечер. Скоро это перестало забавлять нас. И скоро мы
все перезнакомились друг с другом, объели шелковицы на территории пересылки и вокруг
нее. Порассказали друг другу и друг о друге все, что могли, отоспались, отъелись, устали,
истомились - ведь молодые все, хоть и поизувеченные.
И нас снова начали манить заманчивые дали. А тут и "покупатель" нагрянул, из
недалеких мест, из-под Жмеринки, из какой-то почтовой части, где работали сплошь
девушки, и наступила пора им демобилизовываться, ехать по домам. Надо было их кем-то
заменять - военная почта работала с неослабевающим, даже с нарастающим темпом -
отвоевавшиеся люди получили больше времени и бумаги для того, чтобы писать 5b4
письма.
Ребята, в том числе и герои-сержанты Каменщиков и Горовой, решили податься в
почтовики, в какое-то совершенно райское, войной нетронутое украинское местечко, где
фруктов и продуктов навалом, девок - какую хочешь выбирай, хоть в невесты, хоть так,
работа легкая, жизнь развеселая...
Коляша Хахалин на эти россказни никак не реагировал и "покупателю" нясколь не верил.
Хватит, навидался он на своем боевом пути всякого и рай всяческий изведал. "С места не
сойду и до победного конца буду держать оборону на винницкой пересылке, и пусть город
этот, Винница, набит жуткими ревнивцами, пусть хочется за забор пересылки, на девок
посмотреть и, может, какую хохлушку и обласкать, пусть фокусничает и дурью мается
капитан Старокопытоа - не сойду с места и все!"
Но ребята так к Кольке-Свисту, чтецу, анекдотисту, певцу, просмешнику-поэту
привязались, что не хотелось им без него никуда ехать. Они подослали к Коляше
"покупателя" - для личной беседы с заявлением, что если Коляша на согласится с ними
ехать, то и они никуда не поедут...
Массы Коляша уважал. Дружество ценил. Внимание он ценить не разучился до сих пор,
тем более ценить солдатский союз, из-за которого и жив остался, это они, окопные
друзья, его, беспамятного, окровавленного сумели переправить с плацдарма, где даже с
легкими ранениями подыхал почти каждый второй боец, а тут, на пересылке, все не по
разу раненные, все "свои" - Коляша сжился с ними, привык к ним.
Словом, собра 5b4 л Хахалин вещички и встал в строй человек во сто, и двое солдат, что
были поближе, - Матвей со стеклянным глазом и Корней с хромой ногою, оба из
Забайкалья, обняли его благодарно.
Из повести "Веселый солдат"
Из памяти занозу не вынешь
И тут я, кстати, вспомнил, как в местечке Бышев под Киевом ночевали мы в хате молодых
специалистов, перед самой войной присланных на масло- или крахмало-паточный завод.
Война застала их, молодых специалистов, всего через несколько месяцев после женитьбы.
Его призвали и он отступал, потом отступать стало некуда - немцы отрезали на юге ни
много ни мало, как пять наших армий, и товарищи командующие куда-то слиняли, а
главнокомандующий южной группировкой, товарищ Кирпонос придумал легкое
избавление от всех бед и от гнева товарища Главнокомандующего, который из Кремля
приказывал удерживать "каждую пядь земли", и в результате ударного руководства
потерял Белоруссию, Украину, а затем Кубань и Кавказ, да еще плюс пол-России в центре.
Так вот, товарищ Кирпонос под Харьковом пустил себе пульку в холеное наркомовское
тело, ныне говорят, что не он себя, а его застрелили парни из крутых карающих орга 5b4
нов. Туча народа, сотни тысяч отборных, хоть и не очень хорошо, но обученных,
подготовленных к войне красноармейцев остались бродить по Украине, потому что
догонять некого было и нечего, на юге долгое время не было никакого фронта, сплошная
там дыра была на Ростов, затем на Краснодар и далее к Кавказу, где, наконец, началось
хоть какое-то сопротивление, да еще два очага - Одесса и затем Севастополь
оборонялись.
Небольшое количество брошенных на произвол судьбы красноармейцев "залезло пид
спидныцю", пристроилось примаками в домах вдов и просто разбитных молодок и
солдаток, но на всех вояк-сирот "спидныць" не хватало, немцы надеялись на "блиц-криг",
в плен окруженцев не брали - на кой им хрен кормить, поить такую саранчу - пусть
бродят и вымирают, коли не нужны даже собственной стране и ее мудрым руководителям.
Но блиц-криг сорвался, немец увяз в снегах, оставшиеся в живых, настрадавшиеся, досыта
накружившиеся по земле, деморализованные стада людей начали объединяться, уходить в
леса, терроризировать местное мирное население, затем и немецких постояльцев, чаще
всего обозников пощипывать.
Молодой специалист к зиме вернулся в Бышев, отлежался, отплевался и пошел на работу
все на ту же фабрику - есть-то нужно было и при оккупантах каждый день. И так
досидел он дома, как и большинство окруженцев, до долгожданного наступления, когда
Украину, так легко и запросто отданную, начали возвращать великой кровью.
Осенью, в
...Закладка в соц.сетях
