Жанр: Электронное издание
otryvki1
...октябре, два при 5b4 блудных немецких солдата, похожие на дезертиров,
пришли в хату молодых специалистов, расположились за столом, поели, покурили, потом
приказали хозяину сесть в угол под божницу, приперли его там столом, и один солдат,
выложив автомат на стол, караулил хозяина, другой, затартав хозяйку на печь, подзанялся
ею. Окончил дело один, занялся хозяйкой другой. Были они солдаты полевые, окопные,
давно женщину не имели и хозяйку особо не намучили, обмуслякали, испоганили и ушли,
да еще один из солдат в дверях обернулся и сказал: "Фрау зэр гут! Фрау нихтс капут!" -
Не убивай, стало быть, фрау, она хорошая! - такой заботливый оккупант попался.
Остались в хате двое - он и она. Хозяйка до ночи таилась на печке, потом и говорит:
"Так самой себя кончать или ты мне поможешь?.."
"Не раз я ее из петли вытаскивал, отраву отбирал, но перебороть себя, чистоплюя, так и
не смог, так и не сблизился более с женою, - рассказывал окруженец. - И вот сейчас у
меня мобилизационный листок на руках. Вызывают! Будут проверять. Подручные тех же
генералов, что смылись отсюда в сорок первом, будут стыдить меня и пугать за то, что я
работал на немцев, а что они вынудили меня это делать и проверять бы им надо самих
себя - это им как-то и в голову не приходит. Конечно, они бы предпочли, чтоб я и все мы
тут сдохли героически, голодной смертью - чтоб меньше свидетелей их гражданского и
полководческого позора осталось, да куда деваться-то? Мы к их неудовольствию
выжили... " 5b4 p"Покуражатся, постращают, возьмут подписку, которой только
подтереться, и пошлют на фронт, воевать. Довоевывать-то некому, народ-то они
порассорили... А что будет с женою? Она, как побитая собачонка, и я, как последний
шелудивый пес. Меня, даст Бог, убьют, при деле, при исполнении долга, искупающего
вину перед Родиной и карающими органами. А ей что остается? Надеяться на время?
Время - лекарь?! Дай-то Бог, дай-то Бог..."
1996
Из повести "Веселый солдат"
Женитьба
С Раей Буйновской, о которой свою супругу за всю нашу совместную жизнь я так и не
уведомил, но теперь, за давностью лет, когда почти весь лист с древа воспоминаний
осыпался и то, что было пестрым или выспевшим, багряным, желтым ли - все равно
смешалось, слеглось в чуть ощутимо пахнущий, бесцветный, серый пласт, истлело и
превратилось в щепотку земного праха - можно.
...Я все-таки проделал тот путь, через общественный сад, по поросшему косогору и
одичавшей окраине сада, к переулку, в котором, что тесто в квашне, была густо замешана
и застыла на всплесках грязища, к той хате, куда вселял когда-то Раю. Путь через сад
действительно оказался короче, в особенности туда, и я даже подосадовал, что так и не
воспользовался им ни разу.
Рая была дома, неторопливо собиралась в путь. Ее демобилизовали, потому как воскрес из
мертвых ее муж, и она отправлялась в Ленинград, в распоряжение Кировского
райвоенкомата. Служить она в цензу 5b4 ре не собиралась, надеялась поступить в
аспирантуру при Ленинградском университете и со временем перейти на
преподавательскую работу.
- Что же это вы, молодой человек, так браконьерски распоряжаетесь своей жизнью? У
вас что, их много? Или испугались просторностей? Бела света? В уголок охота? В тепло?
Прижаться к кому-нибудь или к чему-нибудь, лишь бы не одному, лишь бы не боязно?..
- Так, Раиса, так, - опустил и голову, - ехать, ехать некуда и не к кому.
- Как это некуда? Как это не к кому? Везде люди. Свои люди, своя земля. Скажи лучше
- к команде привык, по указке жить привык, к казенному хлебу привык. А думать отвык,
без указки жить не научился... Ах, армия, армия! Сколько бездушия, безответственности,
безволия, да и бесчеловечности, в конечном счете, порождает она! Ну почему ты не
пришел ко мне, прежде чем сделать это? Или в чаду наслаждений забыл обо мне? А я так
сердечно и сразу приняла тебя. Хотя, это бывает со мной. Не так часто, но бывает...
- Да так вот, как-то сразу, с ходу. с лету все вышло... получилось...
- Получилось... Машенька - неплохой человек, хотя и не моего поля ягода. Я не люблю
этих скрытных мышек-норушек, которые по комочку рыхлят, а поляны портят, по
соломинке грызут, корешок по корешку зубками перекусывают... А потом... копны
валятся. Она хоть сказала тебе о своем мимоходном замужестве?.. Сказала. Но ты выше
этого!.. Ох-хо-хо... Голубь ясный, солдатик наивный, ничего-ничего ты еще в жизни не
пон 5b4 имаешь!.. Прости меня за откровенность.
- Хэ! - воскликнул я, вроде бы дурачась. - Да захочу и тут же разженюсь, выброшу а
окошко красноармейскую книжку с печатями - и все дела! И поеду, куда захочу!..
- Ох и распетушился! Ну и отчаянный! Видали таких, Соломея Карловна? - Обратилась
она к хозяйке.
- Ба-а-ачила! Цэ вин тут такий хоробрый, а сэрдчишко-то тримается...
- Во-во! Тримается. Увяз ты, Витек, увяз... тебе кажется, коготком, в вынимать начнешь,
всеми лапами завязнешь... Не для того Машенька с тобой в сельсовет шла, чтоб ты так вот,
раз - и ушмыгнул от нее... не для того. Она неглупа, и жизнью мята, а не балована, увы...
Как жаль, как жаль, что ни с тобой, ни с нею я поговорить не удосужилась. Как жаль...
Раиса проводила меня через сад почти до дороги, взяв на прощанье обеими руками мою
голову, как горшок, притянула к себе, поцеловала в лоб и в раненый глаз:
- Все у тебя пусть будет хорошо. Обязательно!
Строй по ту и по другую сторону сраженно смолкал, открывались рты, таращились на
меня глаза, кой у кого уж подведенные черным в знак отрешенности от военной
дисциплины и уставных оков. Ух, как я себе нравился! Как я был хорош! Знать бы, что
такой триумф красоты моей и гордости никогда уже не повторится, так сбавить бы шаг,
продлить бы минуты торжества. Да где там? Голову закружило минутной славой, взор
единственного зрячего глаза застлало хмельным туманом вдохнов 5b4 ения. Меня еще
хватило на то, чтоб гусарски пристукнуть сапогами перед совершенно растерянной
невестой своей, небрежно чмокнуть ее в щеку и с рыцарским полупоклоном вручить ей
кисточку рябины.
Но когда мы очутились за глухой стеной сортировки, где лежал обломанный ствол старой
груши, вышарпанный задами куряк, парочек и просто уединившихся людей, и присели
рядом, я вытер пилоткою пот с лица и выдохнул:
- У-уф, хорошо, что успел!
- Да, очень хорошо... - сказала в пространство Маша. - Не знала, что и думать...
Я глянул на нее сбоку и понял, что она не спала ночь, может, и не одну, и много плакала.
И удерживаясь на высоте все той же рыцарской роли, хотя и без особого вдохновения,
однако с налетом небрежности, обронил:
- А что тут думать? Снимай с машины чемоданишко, шинель и пошли домой!
Какое-то время Маша не отвечала и все смотрела вдаль, поверх хат и садов, смотрела в ту
сторону, откуда я так спешил, гнал рысака, и сердце мое полнилось каким-то легким
чувством удали, бесстрашия, бездумного торжества, радости сделать соучастником моего
душевного подъема, желания передать кому-то все это и осень, и землю, мне хотелось
куда-то скакать и скакать, и делать так, чтоб всем людям тоже было хорошо, светло,
просторно. И мне казалось, так оно всегда и будет: вечно я буду нестись над землею, и в
лицо мне свежий влажный ветер, небольно, даже неожиданно ласково ударяющий
нарядными листьями, величавым криком птиц. улетающих в несконча 5b4 емость
глубокого и широкого неба.
- Это ведь не так просто, Витенька, - вздохнула Маша. - Я старше тебя. Я, хоть и
недолго, хоть и по-дурацки, не без чувств, правда, уже отмерших, была замужем. И под
расстрелом побывала... Подумал ли ты обо всем этом? У тебя было время подумать. Но
мне кажется, ты все еще чего-то недопонял, недоосознал, все это игрой тебе пока
кажется... Может, мне все-таки уехать?
- А если уедешь?
- Н-ну, скорее всего, уж насовсем. Земля большая... Где же нам?.. У тебя будет своя
жизнь, у меня - своя...
Как это уехать насовсем?! Как это? Мы же так нужны друг другу! Так быстро привыкли
один к другому, как будто век прошел со дня нашей встречи, а не месяц... И вот
насовсем?! Как это у тебя будет своя жизнь? Какая такая своя? Ни хрена подобного!
Никакой своей жизни! "Каждая минута, каждое мгновенье, все, что есть и будет в жизни
и судьбе". Я этот стишок сразу запомнил. Наизусть. Хороший стишок. Складный и,
главное, правильный: "Все это тебе...".
Тут из-за угла высунулась Валентина Уланова и сказа-
Все! Пора!..
- Чего пора?
- Уезжать Маше пора, вот чего! - задушевным голосом просипела Валентина Уланова и
упала подруге на грудь. А та, сразу сделавшись лицом не румяная, а сизовато-бледная,
гладила ее по голове и все так же отрешенно глядела в какую-то неведомую даль глазами,
в которых остановились и отвердели слезы, и лишь полуоткрытые губы ее редко и мелко
вздрагивали, да хваталась она за горло и с 5b4 ловно сощипывала что-то с шеи.
"Ох, какая сильная эта маленькая бабочка!" - успел еще подумать я и, услышав сигнал
машины, ринулся впереди подруг, в плачущий, обнимающийся, целующийся народ и, на
бегу спросив у кого-то, где вещи Корякиной, запрыгнул в кузов и в чьи-то охотно
подставленные руки подал чемоданчик в фиолетовом чехольчике с красной матерчатой
полоской, шинель и баульчик с ручкой, в котором холщовыми ремнями была увязана
постеленка.
Маша стояла среди двора, обнявшись с подругой, я чуть в стороне, около вещей. С
уходящих со двора машин неслось:
- Счастливо, Машенька!
- Не обижай!
- До свиданья! Пиши! Пишите!..
- До свиданья! До свиданья! Счастья вам!..
- До-о-олгих ле-эт,..
И в полный рост стоящая, то и дело шатающаяся и падающая, и подхватываемая руками,
забайкальская черноглазая, крепенькая телом, статная подруга Маши, тоже Машенька,
обливалась слезами и кричала; - Маша! Маша! Витя! Витя! Маша! Маша!.. - Так и
унесло ее за поворот, в почти голые уже деревья, кричащую, плачущую, словно бы
чувствующую, что никогда нас более судьба не сведет, не встретит, а уж такой ли доброй
и простецкой души человек и так бы с нею хотелось увидеться хоть когда-нибудь на этой
земле.
Плача, о чем-то тихо переговариваясь, неохотно расходился со двора местечковый люд, и
пошел, посыпал мелкий дождичек, потекли последние листья с деревьев, обнажая
последние, крепкие плоды, так и недообитые во дворе сортировки. Сам я медле 5b4 нно
шагал в переулке, под гору, и покорно шел за мною конь с перекинутым через седло
чемоданчиком и со скаткой. Прикрывшись одной шинелью, далеко сзади плелись под
горку заплаканные подруги в опустевшую бедную хату. Старая хозяйка, не выносившая
одиночества, пустила на несколько дней мою невесту, до моего отъезда пустила. Теперь
уже нашего отъезда, скорого.
Из повести "Так хочется жить"
День Победы
Я подумал сперва, что на нас напали и что у меня всего пять патронов и чем я буду
отбиваться?..
Конечно же, не сразу, но почти все понял и поднялся с брюха и какое-то время стоял,
ничего не соображая, и только видел трассирующие струи в небе, яркие разрывы,
скрестившиеся лучи прожекторов, и до меня донесло крики, и сердце мое поднималось
все выше, выше, и стучало все чаще, громче - вот-вот разорвется и тогда, как во сне, не
слыша своего топота, я побежал к казарме и, как во сне, казалось мне - я не бегу, а
медленно-медленно переставляю ноги. Но я достиг дверей казармы, вогнал в канал ствола
патрон, и мой победный выстрел щелкнул неслышно в гуле и грохоте, но искорка его
слилась с победными, яркими огнями, и маленький звук дополнил эемной гул,
содрогнувшееся а последний раз от военных выстрелов небо приняло и мой победный
салют!
Как я выпалил остальные четыре патрона - и не помню.
Народ сыпанул из казармы, 5b4 кто в чем, кто куда. Мимо мелькнула было фигура в
тельняшке, но я перенял ее, бросился на шею человеку и кричал, кричал:
- Женька! Женька, ебит твою мать! Женька! Женька! Победа! Победа, блядь! Победа! -
по липу и шее катились слезы. У Женьки начались конвульсии, и я почему-то начал бить
его кулаком по лбу, изо всей силы. И не знаю, этот ли новаторский медицинский прием,
минуты ли высшего подъема предотвратили припадок, и Женька сказал:
- Пойдем искать старшину! Пр-рикончим его!
- Пай-йдем! - согласился я, - прикончим!
- Он же ж падла, подумал - бандеровцы, выскочил из каптерки и под нары...
Я думал, Женька врет от возбуждения, но старшина в самом деле оказался под нарами.
Женька вынул его оттуда, упирающегося, трясущегося, с полоумно оловянившимися
глазами, подтянул на нем кальсоны и пощупал сзади.
- Обосрался? - спросил я.
- Не-э, не успел, обоссался только! - под хохот и плач солдатни заявил Женька, и мы,
бросив старшину, прихватив по пути Мишу, горько и безутешно плачущего в углу, за
пирамидой с деревянными макетами винтовок, ринулись во двор, где такие же,
обалдевшие от радости люди бегали, кричали, обнимались, целовались и хотели, но не
могли придумать, что бы еще сделать такое, чтоб высказать, выразить, выреветь то, что
разрывало сердце, переполняло грудь, плескалось волнами, пластало людей
долгожданной радостью, долгожданным счастьем.
Пока шумел, кричал и волновался народ, наступило утро, рассвело, но ник 5b4 ак и никого
не могли собрать на построение и на завтрак. Шли кто как, кто когда, но в унылой
столовке, за унылыми длинными столами, сколоченными из двух неоструганных плах, с
дощатыми и тоже нестругаными сиденьями, за половником жидкого картофельного пюре,
проткнутого в середине - для масла, которое отчего-то везде и всюду забывали плеснуть
или плескали столько, что его и не видно было, или вместо масла пенился белый харчок,
победное, праздничное настроение поутихло. Попили жидкого, жестяными тазами
отдающего чая, съели хлеб со щепоткой сахару и попробовали снова выплеснуться в
праздничный, заказарменный мир, но ворота и все выходы из расположения полка снова
были заперты, удвоены возле них караулы, и только ползающие по крышам казарм
солдаты, устанавлива- ющие наверху красные флаги и свеженаписанные плакаты, да
громко ревевший у танкистов-соседей динамик - и напоминали, что ничего нам не
приснилось, Победа на самом деле пришла!
Сразу же после завтрака меня пригласили к дежурному по части и без лишних слов
препроводили на гауптвахту "за нарушение уставного порядка и оскорбление старшего по
званию".
- Вы мене ще помянете! Ще помянете! - грозил мне пальцем Гайворенко-Пивоваренко.
- Пр-рыкончим! Поки вы мэнэ прикончите, я вас сгныю у арестанской комори.
Гауптвахта располагалась рядом с прачечной. В подвальном помещении с низким
потолком было сыро и полутемно. Нары почти касались каменного пола, скрывшегося
под многодавним, притопт 5b4 анным слоем грязи; продолговатое окно было так мутно и
так грязно, что сколь я его ни тер, видимости не добавилось. Тогда я оторвал доску от нар
и вышиб стекло - до меня донесло музыку, говор, смех, и, вытащив осколки стекла из
квадратика рамы, я глядел на мимоидущие ноги, на вниз опускающуюся, запруженную
народом и красными флагами и цветами улицу. По случаю праздника гауптвахта была
пуста, сделалась для меня одиночкой. Я поплакал, лежа на нарах, потом поспал, потом
проснулся с чувством необлегченной обиды и заставил себя вспомнить о том, где и как я
встретил начало войны?
Я снова поплакал и снова уснул.
Вдруг засов загремел, как в кинокартине, где возмущенный и разъяренный пролетариат
освобождает любимых большевиков, как в кино же, лязгнуло железо, распахнулась дверь,
и, как в патриотическом кино же, яростный раздался возглас революционного моряка:
- Выходи!
В дверях стоял всамделишный пьяный и взбешенный моряк - Женька, сжимающий в
кулаке гранату-лимонку, которая при ближайшем рассмотрении оказалась замком. За ним
маячил еще кто-то и еще кто-то.
В отдалении, за спинами бойцов ныл постовой:
- Ну мне ж попадет, ребята! Ну зачем же вы замок сорвали? Ну, меня ж посадют...
Женька никого не слушал и никому не подчинялся. Он презрительно бросил замок в угол
подвала, приблизился ко мне, вынул из-за пазухи недопитую бутылку, выковырял из
одного кармана мятую кружку, из другого луковицу, еще похлопал себя по всем карманам
5b4 и более ничего не нашел. Он налил мне полкружки зелья и сказал:
- Для начала маленько, а то худо будет, - и возгласил, мотая бутылкой перед
столпившимся в дверях народом: - За Великую Победу! За нашу славную Победу! Ур-раа!
- и припал к горлу бутылки, глотнул и сунул ее в народ. А я тяпнул из кружки жидкой,
противной жидкости и задохнулся, прижав ко рту рукав гимнастерки.
- Эй, ты, попка! Отдай человеку обмотки и ремень! - скомандовал постовому Жорка.
- Да оне же у старшины. Мне же попадет! Вы чё делаете, бляди!? Это ж нападение...
Трибунал же мне и вам.
- Молчи! Выпей и заткнись! Дайте ему выпить! Ярик, у тебя чё-нибудь осталось?
- В мэни трошки е! - высунулся из толпы Миша из Грицева, к моему удивлению
маленько выпивший и все еще плачущий. Он отдал Жорке чуть початую бутылку чистой
водки. - Хороныв. До свитлого дня хороныв. Вид хлопцив прятав. Я на часы ей вымэняв.
- И, заливаясь слезами, продолжал. - Я ж просыв. Просыв того часового: "Пусты мэнэ
до Выти, пусты мэнэ до Выти. Мы умисти посыдымо. Мабуть, выпьем, дэнь-то який!". А
вин: "Нэма ключа, нэма ключа..."
Женька завез по плечу Мише:
- Все мы контуженные - люди союзные. Выпей, Витек, выпей еще! Ты ж ее, эту Победу,
выстрадал! Они по три раза ранены, да? Старшина... - и вдруг взвился. - Пойдем!
Пойдем кончать эту падлу!
Меня быстро разобрало, и мы ворвались в каптерку старшины. Женька снова с замком в
кулаке, я с бутылкой. Каптерку мы заперли на задвижку, о 111c ставив за дверьми толпу
любопытных.
- Та хлопцы! Та шо вы? Та яж як лучче хотив... служба ж... - лепетал старшина,
вжавшись в угол каптерки.
- Ладно! - сказал Женька и побрякал замком по лбу старшины. - Не будем такой день
мы губить и поганить. Но мы тебя все равно кончим! - и сделал многозначительную
паузу. - Так кончим, что ни одна собака следов не найдет! Понял?!
Старшина, слабея ногами, садился на топчан, ничего не отвечал.
- Понял, спрашиваю?
- Поняв, хлопни, поняв! - лепетал старшина и показывал в изнеможении на тумбочку.
- Там, там...
На тумбочке в пузырьке была валерьянка. Женька презрительно оттолкнул ее, вылил из
моей поллитровки остатки водки и сунул кружку старшине:
- Вот что тебе сегодня надо пить. Пей! За Победу, которую мы раздобыли, и для тебя!
Пей! И дело разумей!..
Старшина покорно выпил водку и в ту же кружку накапал валерьянки и, ее выпив, сипло
сказал, прослезившись:
- Спасибо, хлопцы! Ох и трудно ж з вамы, ох трудно!
После обеда, среди двора собрался народ и построен был поротно, вынесено было знамя
полка, явились разряженные офицеры, и начался митинг, вялый, с казенными речами и
патриотическими призывами, - хвастаться-то конвойному полку особо нечем, а без
хвастовства и бахвальства какой у нас может быть митинг, какое собрание, но для
выкриков, лозунгов и битья себя в грудь, конечно, наскреблось кое-что в истории и этого
полка и в головах его бравых офицеров. Главное было орать здравицу Сталину и при этом
желательно прослезиться, тогда и у нас, у всех, у рядовых, недобитых, закладывало в груди
и нутро окутывало горячим паром. Такие уж мы люди русские, чувствительные люди, от
веку слезой расслабленные. - перебьем друг друга и досыта наплачемся, обнаружив, что
зря впопыхах перебили друг дружку.
Тут, на митинге в честь Дня Победы в городе Ровно я услышал цифру наших потерь на
войне - двадцать шесть миллионов человек. Но потом все "уточнилось" и цифра была
округлена. Да и что нам, такой огромной стране, какие-то шесть миллионов! В стране, где
людей называли винтиками и гордились свежестью этого технического термина. Где при
невинной акции - создании коллективного труда в сельском хозяйстве, смели с земли,
сжили со свету беспощадно карающей рукой новых хозяев земли русской, тучи народа, где
под видом борьбы за чистоту рядов партии и нового сообщества истребили и
самоистребились десятки миллионов "врагов народа" и столько же охраняло и
истребляло их, таким вот "ловким" способом, спасая свои шкуры от борьбы с истинным
врагом, которого пришлось добивать мальчишкам и не по разу раненным доходягам, коих
даже с большой натяжкой уж невозможно было назвать бойцами. И все же на фронте был
"катастрофический недокомплект", как говорит один честный герой в честной книге
Богомолова, и нам приходилось работать за десятерых, тащить фронт на плечах и
вернуться домой надорванными до того, что многие, переступив порог мирного дома, тут
же и примерли. Их тоже полагалось бы причислить к потерям на войне, хотя, и те потери,
которые мы понесли только на фронте, оказались невосполнимы, в русской нации
осталась такая брешь, которая никогда уже русскими людьми не восполнится, нации
нашей, молодой и доверчивой, не суждено вернуться с прошлой войны, а то, во что она
превратилась, - нацией уже назвать нельзя, это ассимилированный сброд, не
осознающий себя и своей земли, не имеющий устоев и своей культуры, сброд, из
которого, может, через века что-то и получится, но дано ли ему будет перевалить хотя бы
через ближний рубеж - двадцатый век, в который народ наш так и не узнает правды о
войне и ее истинных потерях.
В гнусной книжонке, написанной для "закрытого пользования" о Солженицыне, какой-то
чех или мадьяр все время называет цифру - двадцать семь миллионов, и "закрыто"
пользующиеся книгой, "закрытые люди" ни одной скобкой не опровергли эту цифру. Сам
Солженицын исчисляет количество потерь наших в сорок семь миллионов. Чванливый,
так и не сдавшийся в плен фельдмаршал фон Маннштейн в книге "Утраченные победы"
сообщает, что только к концу сорок третьего года от войны и голода мы потеряли
тридцать миллионов. Разумеется, фон Маннштейн и не знал, как и мы тоже не знали, что
в тылу у нас сытые и озверелые псы-костоглоты ежечасно и ежедневно гробили сотни
тысяч людей, необходимых фронту и нашему хозяйству, и били нас с тыла так ощутимо и
верно, как, может быть, наши доблестные парт 5b4 изаны не били фашистов-чужеземцев в
военном тылу.
И, наконец, еще одна прелюбопытнейшая деталь - почти через сорок лет после Победы,
действительно выстраданной, великой кровью и слезами народа нашего, завершился
многолетний, пристально отредактированный "труд" под названием "История Великой
Отечественной войны". Ну, к благородному слову "история" это словесное "варево" и
бумажная "стряпня" наших придворных генералов имеет мало отношения, но вот в
завершающем томе "истории" появилась коротенькая, однако очень любопытная и
интригующая добавка: наши потери на войне оказываются: "свыше двадцати миллионов".
Можно себе представить, сколько "мужества", гибкости ума, крючкотворства,
изворотливости было проявлено, чтоб "протащить" в сей исторический "труд" это
коротенькое словцо, дающее полную свободу читателю думать как угодно, вести
арифметику войны на свой лад. Но к счастью или к сожалению - не знаю, как и думать,
"историю" мало кто читает, доверяют ей лишь школьники да выжившие из ума старики.
Из романа "Прокляты и убиты"
Об одиночестве
На войне очень часто настигает человека, прежде всего молодого, чувство одиночества,
подавленности, заброшенности, особенно когда бредешь в ночи, в снегу, голодный,
холодный, не то, чтобы враждебность в душе несешь, нет, а вот, как бродяга, ты никому не
нужен и обречен, и все теснится в тебе чувство горечи, недоумения - куда иду? Зачем?
Какая сила толкает меня?
Непонятность этой давящей силы постоянна, из-за нее является чувство обреченности, и
уж если дежуришь один, или на посту стоишь в непогоду, чего только не передумаешь и
все время зло на тех, кто окопался в близком тылу, в безопасности, тепле, сытости и кто
делает все - любую подлость, любое предательство, чтоб только самому спастись,
охранить себя.
Со временем враждебность к немцам притуплялась, становилась общей: работа и работа
- привычно, а вот к своим врагам она делалась непримиримо-острой, больной и в связи с
этим написать надо главу "Колесо 5b4 " и затем переправу Игоря Швычкова,
комсомольца с донесением.
Ему разрешено было командиром, если доберется на ту сторону реки живой (шансов
мало), остаться там, но на него налетело столько политруков, комсомольских и надзорных
деятелей, заградотрядников, что он понял: убьют, растерзают, но столкнут в воду, ибо им
самим не хочется на плацдарм, - это предательство ближнего, благословенного
всеобщим предательством и демагогией, в основе которой шкурничество.
Игорек, начитавшийся "Как закалялась сталь" и тому подобных книг, первый раз попал в
переплет на Оке, когда подстрелил немца, пришедшего за водой, потом попал в
штрафную за колесо и вот, ему орут: "Трус! Изменник!.." Орут самые настоящие подлецы
и трусы, а на руке Игорька пятна от линзы, жег тело свое в пионерах, готовясь к
испытаниям войны...
Из романа "Прокляты и убиты"
Мне сон приснился...
Мне сон приснился, будто я мертвый. В какой-то склеп, в подвал ли, в яму ли вошел. Там
в белье иль в тлелых гимнастерках, друзей-окопников всех в сборе я нашел...
Почувствовав шаги над головой, они зашевелились, хрустя костьми. Глаза их задрожали,
поло, встречь дырами открылись, и дух их, остатки ль сгоревших словесов пустых над
ними закружились. Они смотрели на меня с немым мучительным вопросом, смотрели
долго, никуда не торопясь. На том собраньи, многолюдном, безголосом, среди друзейсоратников
ложась, устало я вздохнул, меня не торопили. Подвинулись друзья, меня к
себе пустив. Они не умерли, они отвоевались и на том свете память, братство сохранив.
Молчал я долго, мысли собирая,
И напрягалась память в голове,
И словно бы ту память согревая,
Друзья придвинулись ко мне. 5b4
И дрогнула душа от встречи братской.
Их кости и покой оберегая от забот,
Я им сказал: спокойно спите, други.
Мир на земле, огонь повсюду вашей кровью залит,
И только тихие деревни по России,
Без вас осиротелые, все мрут и мрут.
С деревьев голых, старых и больных.
И долгим вздохом, затяжною непогодой
Их провожает русская земля,
Сама от зябкого сиротства ежась,
Лохмотья собирая на б
...Закладка в соц.сетях
