Жанр: Электронное издание
Ustin-20
...дешь? - вдруг спросила Мелисса, и он не понял, о чем она
спросила.
На какую работу?.. Нет ничего, нет никакой работы, и мира за незашторенными
окнами тоже нет, нет вообще ничего, кроме них двоих, и он только что добрался до нее,
только что понял, как она ему нужна, понастоящему нужна, а она говорит что-то
загадочное!..
Но ему некогда было разгадывать загадки! Он знал только, что должен получить ее
прямо сейчас и отделаться от того скверного, что случилось с ними в последнее время, а
отделаться можно было только с ней, в ней, только вдвоем, один он не справится.
Он потащил ее на диван, где валялись его газеты, и бережно уложил и спихнул газеты
на пол, и еще некоторое время смотрел на нее сверху, как она лежит, вытянувшись и
крепко зажмурившись, такая красивая и такая необходимая ему, а потом он сорвал с себя
одежду, лег рядом и замер, потому что прикосновение кожи к коже было острым и
обжигающим, и нужно было успокоиться немного.
- Я люблю тебя, - сказала Мелисса Синеокова, не открывая глаз.
Наверное, он тоже должен был сказать ей что-нибудь в этом роде, например, что
обожает ее страстным обожанием, но говорить он не мог. Он мог только трогать, гладить,
узнавать по-новому, как будто он совершенно ее забыл, как будто не видел ее долгие годы,
а вот теперь вернулся из дальних странствий и не может поверить, что она лежит рядом с
ним, и принадлежит ему, и...
И...
- Ты делаешь мне больно.
- Прости.
Она вдруг засмеялась и немного подвинула его. Он был тяжелый, и двигать его было
трудно.
- Держи себя в руках, - сказала она. - Ты меня порвешь в клочки.
- Я тебя порву, - согласился Артемьев, не слыша себя.
Потом они больше не разговаривали, только двигались, дышали и жили друг в друге, и
на эти несколько минут, а может, столетий, остались на планете одни, совсем одни.
А может, это была и не планета, а нечто другое, потому что вокруг что-то со свистом
летело, неслось и падало, осыпалось тысячей брызг, и они оба знали, что так не бывает и
то, что это случилось с ними, - волшебный подарок, который дается не всем, а только
избранным, таким, как они, оказавшимся на своем диване в центре Вселенной.
Когда времени совсем не осталось, он понял, что у нее закрыты глаза, зажмурены
очень крепко, и он сказал:
- Открой глаза.
Наверное, она не слышала его, и напоследок он всмотрелся в ее лицо, искаженное
гримасой страдания, и попросил еще раз:
- Открой глаза.
Ему нужно было видеть ее душу и заниматься любовью с ее душой, а не только с телом,
и первый раз в жизни он понял, что душа есть, точно есть, он видит ее прямо перед
собой!..
Она распахнула глаза, поймала взглядом его взгляд и больше уже не отпускала.
И он ее больше не отпустил.
Когда все закончилось и они лежали на берегу, выброшенные силой вселенского
прибоя, сцепившись вялыми влажными пальцами, Артемьев подумал лениво, что все
изменилось. Все изменилось неожиданно и навсегда и никогда уже не вернется обратно.
Он попал в зависимость, и эта зависимость или дарует ему неслыханную свободу, или
убьет его. Оба варианта вполне возможны.
Мелисса шевельнулась, что-то зашуршало, и оказалось, что она лежит на газете.
Выяснилось, что Артемьев успел скинуть с дивана не все газеты.
Мелисса вытянула длинную ногу, выгнула шею, увидала газету и как ни в чем не
бывало пристроила ногу обратно. Артемьев вытащил из-под нее газету и бросил на пол.
Если бы это было возможно, он бы полюбил Мелиссу еще сильнее, за эту самую газету,
на которую она как ни в чем не бывало положила ногу.
В ней все было настоящим, таким настоящим, каким только может быть, и это
радовало и пугало его.
- Ну, - спросила самая настоящая Мелисса Сииеокова и лениво укусила его за плечо, -
что это были за танцы?
- Какие танцы? - перепугался Артемьев. - Где... были танцы?
- Ну, вот только что. Когда ты говорил, что больше меня не хочешь и вообще спать со
мной никогда не будешь, а пойдешь и запишешься в монахи.
- Разве я так говорил? - усомнился Артемьев.
- Говорил, - подтвердила Мелисса.
- Быть такого не может.
- Мо-ожет! Так что за танцы?..
Он приподнялся на локте, придвинулся к ней еще ближе, хотя диван был широкий и с
него трудно было свалиться. Но ему хотелось быть рядом с ней, как можно ближе. Так,
чтобы невозможно быле даже представить себе, что они смогут когда-нибудь не то что
расстаться, а просто... разъединиться друг с другом.
- А почему танцы, а?
Его совершенно не интересовали танцы, и вообще он почти не слушал, что именно она
говорит, но ему хотелось, чтобы она говорила, чтобы вечер еще продолжался, чтобы
отступившее чувство вины, выглядывавшее из-за поворота, подольше к нему не
возвращалось.
Оно вернется, он знал это точно.
- Анекдот, - объявила Мелисса и зевнула. - Приходит еврейская девушка к раввину и
говорит: "Ребе, Исаак пригласил меня на танцы. Можно мне с ним пойти?" - "Не-ет, -
отвечает раввин, - Тора танцы запрещает!" - "А погулять? Можно мне с ним пойти
погулять?" - "Отчего же, - говорит раввин, - погулять можно. Тора это разрешает!" - "А
если на прогулке Исаак захочет меня поцеловать? Можно это?" "Можно, - соглашается
раввин, - Тора это разрешает!" - "А если от поцелуя он так меня захочет, что овладеет
мною?" - спрашивает девушка и краснеет. "И это можно, - отвечает раввин. - Тора это
разрешает". Девушка еще больше краснеет и продолжает: "А если он станет овладевать
мной и лежа, и сидя, и стоя..." - "Что-о? - в ужасе кричит раввин. - Стоя?! Стоя - это уже
танцы, а Тора танцы запрещает!"
- Класс, - оценил Артемьев.
Мелисса повозилась немного, потерлась о него носом и спросила:
- А давай мы с тобой тоже будем и сидя, и стоя, и лежа! Нам ведь танцы никто не
запрещает!
Артемьев засмеялся.
Все правильно. Все именно так, как и должно быть. Все может быть именно так и
никогда не будет подругому. Уж больше он, Василий Артемьев, этого не допустит
- А помнишь, как мы в первый раз?..
- Лучше ты мне не напоминай!
- Ну почему же? По-моему, к тому моменту, когда я все-таки сообразила, что ты
намереваешься затащить меня в постель, у тебя уже галлюцинации начались. От
переизбытка гормонов в крови.
- Не было у меня никаких галлюцинаций, - оскорбился Василий Артемьев. - Это тебе
показалось. И вообще, вовсе не я тащил тебя в постель.
- Как не ты?! - поразилась Мелисса. - А кто ж тогда?!
- Это ты меня тащила, - буркнул Артемьев.
— Ну да!
- Не "ну да", а да!
— Нет.
— Да.
- Содержательно, - оценила Мелисса, и они помолчали, припоминая.
Дело происходило в гостинице, где все было чужое - чужой обед, чужие люди, чужие
шикарные постели. И они тогда были чужие. То есть почти чужие.
То есть уже было понятно, к чему все идет, но шло как-то не слишком быстро.
Медленно как-то шло.
Они целовались в его машине, когда он привозил ее домой, просто до одури и кругов в
глазах. Мелисса, которая никогда ничего подобного не проделывала, была убеждена, что
целоваться в машине неприлично и так делают только озабоченные подростки или какието
совсем уж невменяемые взрослые.
Но было так хорошо целоваться с ним в тесноте и темноте автомобильного салона,
пытаясь приспособиться, чтобы рычаг переключения передач не впивался в ребра и не
задевал никаких важных и нужных органов, и это было очень сложно, почти невозможно.
Она распахивала на нем дубленку, пристраивала ладонь на сердце и целовалась так,
как не целовалась никогда - не с кем было. От него всегда хорошо пахло, не слишком
парфюмерно и не слишком "натурально", и ей нравился нагретый кашемир его водолазки
и тоненький запах овчины от короткой дубленки. Он был настойчив, но без навязчивости,
и очень хорошо держал себя в руках, и в какой-то момент ее стало это задевать.
Почему ничего не происходит, а? Он ничего не хочет? Или ничего не может? Или чегото
выжидает?
Потом, в той самой гостинице, выяснилось, что мужчина, который может держать себя
в руках, - это взрыв, фейерверк, салют наций, который происходит, когда он отпускает
себя на волю!
В гостиницу они притащились, потому что там проходил какой-то форум
кинематографистов или что-то в этом роде, а Мелисса как раз и была
"кинематографистом", по ее сценариям снимали какие-то фильмы. Очень благоразумно и
очень в духе своих тогдашних отношений они забронировали два разных номера и честно
собирались в них поселиться, но в первый же вечер, провожая Мелиссу, Артемьев
поцеловал ее на пороге ее номера, и все случилось.
Все случилось и было так неожиданно хорошо для обоих - совершенно неопытной
Мелиссы и излишне опытного Василия, - что показалось неправдой. Для того чтобы
удостовериться, что все это на самом деле происходит с ними, они занимались любовью
все время, что шел кинематографический форум, даже из номера не выходили, а потом
быстро уехали, так, чтобы их никто не заметил, как нашкодившие детсадовцы.
Потом Мелисса развивала какую-то свою писательскую теорию о том, что, если уж им
так повезло, что с первого раза все сложилось, да еще так хорошо сложилось, значит,
вмешалась судьба, фата-моргана, и все такое, и "это я его привел на встречу к тебе", как
поет Максим Леонидов!..
Артемьев в ее теории не вслушивался, ему просто было с ней хорошо, так хорошо, что
он и думать забыл о том, что у него было какое-то "прошлое" и в том прошлом ему
казалось, что все уже кончено и больше ничего хорошего не будет.
- О чем ты думаешь?
- О тебе.
- А что ты обо мне думаешь?
Артемьев заставил себя подняться и сесть, словно оставлял позади ее тепло, ее любовь
и все хорошее, что было этим вечером.
- Мы должны найти того, кто тебя похитил, - сказал он совершенно трезвым голосом. -
Он сделал это раз и сделает опять, я тебе точно говорю.
Она беспокойно завозилась - ей не хотелось слушать про похищение. И думать не
хотелось.
- Больше того, - продолжал Артемьев, - я совершенно уверен, что это сделал кто-то из
своих.
- Как?!
- Так.
- Почему?! И кто из своих мог это сделать?
- Я не знаю. Но та фотография, помнишь, которую ты оттуда прихватила, никогда
нигде не публиковалась.
Мелисса тоже села и в тревоге уставилась на него.
- Это наш личный архив, - продолжал Артемьев, - я знаю точно, потому что это моя
фотография. Это я тебя снимал.
- И...что?
- А то, что я отдаю эти фотографии только в твое издательство, и больше никуда.
Следовательно, это кто-то из наших знакомых или кто-то из издательства.
- Этого не может быть.
- Может, - сказал Артемьев.
Константинов знал, что его ждут, но должен был заехать к матери - завезти Фемару для
Леночки, да и вообще они сто лет не виделись, а он начинал сильно скучать, когда
подолгу не видел родителей.
Сестра давно жила отдельно, у нее была семья - племянница, которую Константинов
любил сильно, и зять, которого Константинов сильно не любил. Впрочем, он всегда знал,
что Ленкин муж станет для него проблемой. Все ему казались недостойными уродами по
сравнению с его красавицей и умницей сестрой, которой требовался особый уход, подход
и заход.
Почему так повелось, что лекарство для сестры покупает именно он, теперь уже и не
вспомнить, но именно оно словно объединяло брата и сестру, служило связующим
звеном.
- Мам, это я, открывай!
Загремели замки, дверь распахнулась, мать, кругленькая и маленькая, смешно
потянувшись, обняла его за шею.
Константинов вынул из кармана пакет:
- Мам, это Ленкина Фемара. Ну, как вы тут?..
- Да все нормально, а у тебя-то как? Что-то по телевизору все говорят про вашу газету и
еще про то, что депутата какого-то застрелили.
- Да ну его, депутата, мам! - перебил Константинов. - Ты мне лучше скажи, как Ленка и
вы с папой?
- Да что с нами будет, Саша, - и мать улыбнулась доброй улыбкой. - Что-то Милочка
давно не звонила. Здорова она?
Милочкой мать называла его мулатку, Тамилу Гудкову.
- Здорова, все нормально, мам.
Он едва удержался, чтобы не начать переминаться с ноги на ногу, - он торопился, и
мать не должна была это заметить.
- Ты скажи ей, чтобы позвонила, Сашенька. Мы без нее скучаем. Ты бы женился на
ней, хорошая девочка, умница. И мне недавно сон приснился, что я коляску катаю, а там
ребеночек. И бант красный, значит, девочка у нас. И как будто соседку встречаю, а она
мне говорит - что это у вас, внучек, что ли? А я ей отвечаю - внучка у меня, внучка! А она
будто бы мне и говорит, и еще таким голосом противным - а что-то мы и не видали
невестку вашу и не знали, что она беременная, а я ей...
- Стоп, - вдруг сказал Константинов.
Странная мысль, до того странная, что даже дыхание перехватило, вдруг откуда ни
возьмись возникла у него в голове. Она оказалась там, огляделась и твердо встала на ноги.
Да, пожалуй. Да, наверное, так и есть.
Соседка говорит противным голосом, что не видела беременную невестку...
Ах, черт возьми!..
- Мама, мне нужно ехать. Прямо сейчас.
- Саша! Стой, куда ты?! Оглашенный! Хоть бы чаю выпил!
- Некогда мне, мамочка!
Он сбежал на один пролет, вернулся и поцеловал ее изо всех сил.
- Мамочка, ты лучше всех! - Он опять ринулся вниз и уже с площадки закричал: - На
Тамиле я женюсь, точно!
- Не забудь, скажи, чтобы позвонила!
- Скажу!..
Он должен был срочно добраться до работы и там срочно поговорить с Любановой.
Садовое кольцо сейчас стоит, пробки до горизонта, и, плюнув на машину, Константинов
побежал в метро.
Конечно, конечно, как это сразу не пришло ему в голову!..
Стиснутый со всех сторон потными майскими человеческими телами, он старался
спокойно думать.
Бандерлоги, Алекс и Бэзил, получили заказ на голосовую программу. Они выполнили
его, съездили в Питер - кто только не был в Питере, когда там происходили все
интересные события! - вернулись в Москву и затаились, как коты, написавшие в хозяйские
тапки.
Если бы не диск, невесть как оказавшийся на столе у Марьяны, никто никогда не
догадался бы, что телефонный звонок Торцу, который якобы сделала Лера, это просто
игра, и играют в нее ее собственные компьютерщики.
То есть не так чтобы совсем собственные, но свои, редакционные.
Им пообещали хорошо заплатить - "забашлять", как выразился печальный Алекс Killer,
когда начальница повлекла его к допросу. Они и не отпирались, сразу во всем сознались и
только глядели перепуганными детскими глазами на "взрослых", которые нынче решали
их судьбину.
Ничего хорошего взрослое решение им не сулило.
Никаких денег им не дали, заказчика они в глаза не видели, и Константинов им верил.
Диск они сохранили потому, что им очень нравилась эта взрослая жизнь, где они
совершают настоящие "поступки" и за это им грозит настоящее "наказание".
Как диск появился на столе у Марьяны? Откуда он там взялся?.. Охранник на входе
клялся и божился, что никого чужого в то утро в редакции не было. Даже внештатники не
приходили.
Значит, кто-то из своих, на кого никто не обратил внимания, просто пришел и положил
его на секретарский стол.
Возникает два вопроса. Первый - зачем это было сделано? И второй - кто из своих мог
запросто войти в приемную, так, чтобы Марьяну это не насторожило?
Вагон трясло и качало, Константинов думал.
Не так-то много людей, если уж разобраться, просто так приходят в приемную
главного редактора. Ну, от силы человек пять.
Он сам, Константинов. Левушка Торц, конечно. Рома Полянский, тезка гениального
режиссера. Тамила, но она не в счет, она не может быть ни в чем замешана, Константинов
знает это точно. Редактор отдела бизнеса, но он уже неделю в отпуске. Главный бухгалтер
никуда сам не ходит, за него ходит Лев Валерьянович, такое у них разделение труда.
Пожалуй... пожалуй... больше никого.
Да, и еще, конечно, сама Марьяна.
Вполне может быть, что диск подложила она сама, а потом разыграла небольшой
спектакль, почему нет?..
Итак, всего пятеро - Торц, Полянский, Марьяна, Тамила и он сам.
Ни он, ни Тамила диск не подкладывали, значит, либо Торц, либо Полянский, либо
Марьяна.
Кроме того, бандерлоги на импровизированном следствии признались, что диск
валялся у них в авто и они понятия не имеют, как он попал на стол к Марьяне! В авто -
попросту говоря "восьмерке" - не работала сигнализация, и вскрыть ее можно заколкой
для волос или пластмассовой вилкой.
Но о том, что сигнализация не работает, могли знать только свои! Те, кто ежедневно
приезжает на парковку и ставит машину рядом со злополучной "восьмеркой"!..
И еще Тамила, и то, что случилось с самим Константиновым в Питере! И мать, которой
приснился сон!..
Константинов не стал ждать троллейбуса и две остановки до редакции пробежал
бегом.
Он ворвался в приемную главной редакторши, пролетел мимо изумленной Марьяны и
распахнул дверь.
Лера смотрела прямо перед собой. На столе лежала какая-то длинная бумажка,
похожая на авиационный или железнодорожный билет.
- Лера, мне нужно с тобой поговорить!
- Странно, - сказала она язвительно. - И мне нужно с тобой поговорить.
Он тяжело дышал и не сразу заметил, что у нее совершенно черное лицо, и под глазами
фиолетовые тени - свидетельство сильных душевных переживаний.
- Как это понимать? - И через стол она бросила в его сторону бумажку, похожую на
билет. Она полетела плохо, завертелась и приземлилась под столом для переговоров.
Константинов полез под стол.
Бумажка и оказалась билетом - его собственным билетом в Санкт-Петербург, с
номером его паспорта и фамилией.
- Выходит, в славном городе были все, - безжизненным голосом сказала Лера. - Только
я об этом не знала.
- Я хотел тебе сказать, - растерянно выговорил Константинов. - Я специально хотел
тебе сказать...
- Почему не сказал?..
- Где ты взяла билет?
- Там же, где и диск. На столе у Марьяны. Ты плохо его спрятал, Саша.
Она закурила, встала и пошла "на крышу".
- Лера!
- Видеть тебя не хочу.
- Лера, я тебе все объясню.
- Это не то, что я думаю, да? Это не билет в Питер, а билет на сеанс массового гипноза
с вынесением тел, да?
- Лера, кто-то морочит тебе голову! Специально. Чтобы ты теряла время, понимаешь?
Сначала программисты, потом я! И их, и меня кто-то специально подставляет,
понимаешь?!
- Нет, не понимаю, - отрезала она. - Подставляют - это когда наводят на ложный след.
Они что, не писали ту программу?! А ты что, не ездил в Питер?
- Я ездил, - признался Константинов. - И они писали. Но они просто болваны, а я
ездил... совсем не по этому делу.
- Ты имеешь в виду убийство депутата? Это ты называешь делом? - любезно
осведомилась она.
- Да, да! Ты послушай меня, пожалуйста, послушай!
Она вернулась за стол, сцепила руки и уставилась на него своими глазищами.
Константинов прошелся по кабинету, дернул на себя стул и плюхнулся на него. Стул
скрипнул и покачнулся.
- Я ездил в Питер, потому что Тамиле позвонили и сказали, что за деньги готовы
продать информацию о ее ребенке.
- Что-о-о? Ты с ума сошел, Константинов!
- Нет, - твердо сказал тот. - Лера, у нее был ребенок. Давно, семь лет назад. Она
родила, и он умер в роддоме. То есть ей так сказали, что он умер, а потом оказалось... что
не умер.
- Саша!
- Лера, послушай! Ей выдали тельце, и она уже собиралась его похоронить, но ее отец...
У нее же какой-то очень высокопоставленный отец!
- Я знаю.
- Он почему-то вдруг засомневался, что это его внук. Не знаю, почему, я не спрашивал
никогда. Ну, провели экспертизу, установили, что это чужой ребенок, и где ее -
неизвестно. Был скандал, всех поувольняли, но что толку?..
- Саша, это бред, - неуверенно сказала Лера.
- Лера, это не бред! И с тех пор у нее идея найти ребенка. Она уверена, что он жив, и
когда нам предложили информацию о нем...
- Почему - нам?
- Потому что я с ней живу, - бухнул Константинов. - Я ее люблю.
- Быть не может, - сказала Лера почти весело. - Ты только себя любишь.
- Лера! - взмолился он.
- Да, хорошо. Больше не буду.
- Я поехал в Питер. Она же из Питера, Тамила, и все сходилось! Тот человек сказал, что
он живет в Питере и знает о ее ребенке. В поезде я засомневался, что-то уж больно
странно все выглядело'
- Ну и что?
- Ничего. Он пришел на встречу, я сказал ему, что никаких денег не дам, пока он не
даст информацию. Ну, он повернулся и ушел. Он ничего не хотел мне продавать, никаких
сведений! Он просто хотел выманить меня в Питер, где готовилось убийство депутата!
- Зачем?
- Чтобы запутать тебя, ментов, федералов и всех, кто будет искать убийцу! Садовников
кинул "Власть и Деньги", у нас проблемы, и предполагается, что у нас с тобой роман.
Почему я не могу пойти и застрелить его из... романтических чувств к тебе?
- А ты можешь застрелить кого-нибудь из романтических чувств ко мне?!
- Это и называется - подставить, Лера! - закричал Константинов. - Пацанят подставили,
да еще и использовали по полной программе, и меня тоже! Да еще сделали так, чтобы ты
обязательно об этом узнала! Даже билет подложили, видишь, какая забота!
- Ну и что, что?! - тоже закричала Лера. - Что из этого следует, я не понимаю!
Он помолчал.
- Ты знала, что у Тамилы Гудковой когда-то был ребенок? Знала, Лера?
Она не смотрела на него, курила и отводила глаза.
- Лера!
- Знала.
- Откуда?!
- Какая тебе разница?
- Это важно. Откуда ты знала, Лера?!
- Из досье, - сказала она неохотно. - Ты же знаешь Сосницкого! У него пунктик по
поводу проверки. Всех проверяют, кто приходит на работу, всегда. Я по должности
обязана знакомиться с досье. Я и знакомлюсь. А наша служба безопасности все
раскопала.
- Лера, кто еще, кроме тебя, в редакции имеет доступ к файлам службы безопасности?
- Никто.
- Точно?
- Ну, только... - она осеклась и посмотрела на Константинова. - Этого быть не может,
Саша.
- Может, - сказал Константинов упрямо. - Никто не мог вытащить диск из машины
этого придурка-программиста, не зная, что не работает сигнализация. Никто не мог
подложить этот самый гребаный диск на стол к Маръяне, а он был здесь именно в это
время! Никто не имеет доступа к файлам. Начальник службы не в счет, если бы он
подворовывал информацию, он бы давно стал королем шантажа, а ничего этого нет.
Никто, кроме него, не мог взять у меня из ящика стола этот проклятый билет. Не
возбуждая подозрений взять, понимаешь?..
Он помолчал, потом встал и быстро попил воды из лейки, которой Лера поливала
цветы. Утер рот и посмотрел на нее.
- Все это планировалось заранее. Все подгонялось одно за другим, и программисты, и
я, и ты. - Он улыбнулся. - Моей матери приснился сон, что она коляску катает, а в ней
ребенок. И соседка ей говорит, откуда, мол, взялся ребенок, ведь никто вашу невестку
беременной не видел!.. И я сообразил. Никто не видел Тамилу беременной. Никто об этом
ничего не знал, кроме тебя и... него.
- Но он не мог этого сделать!
- На курок нажать не мог, - поправил Константинов, - и, видимо, не нажимал. Но
участвовал - точно.
Они еще подумали, а потом посмотрели друг на друга.
- И что делать? - тоненьким голосом спросила Лера. - Сами мы не справимся.
Доказательств-то никаких нет.
- Когда ты встречаешься с Башировым?
- Завтра в три.
- Вот завтра в три ты у него и спросишь, что мы должны делать. Я думаю, что дальше
это уже не наше дело.
- Этого не может быть, - сообщила Мелисса Синеокова пожилой врачихе, - этого
просто быть не может!
- Почему? - спросила та, перестала писать и подняла очки на лоб.
В очках отразилось больничное окно, наполовину замазанное белой краской, выше
краски синее небо и зеленое дерево. И небо, и дерево извивались во врачихиных очках,
как будто плавали.
- Потому что этого не может быть, - упрямо сказала Мелисса и покосилась на свою
книжку, которая торчала из врачихиной сумки.
Вот интересно, узнает она меня или не узнает? И если узнает, что она обо мне
подумает? Что я гулящая? Сумасшедшая? Истеричка? Наркоманка?
Помедлив, врачиха снова опустила очки на нос и приготовилась писать.
- Я абортов не делаю, - сказала она довольно холодно. - Так что вам придется
обратиться к кому-то еще.
Каких еще абортов?!
От этого кошмарного слова Мелисса покрылась холодным потом и ее сильно
затошнило.
Так сильно, что она вскочила с места и ринулась к раковине, полускрытой раздвижной
белой ширмой. Добежав, она взялась за нее двумя руками, наклонилась, и сухие спазмы
волной прошли по животу и горлу. Мелисса тяжело задышала ртом.
Врачиха со своего места наблюдала за ней, и вид у нее был скептический.
Мелисса перестала тяжело дышать, зато начала икать, и отразившееся в зеркале
бледное лицо с каплями пота на переносице, с синевой под глазами, с родинкой на щеке,
у губ, показалось ей отвратительным.
Нет, нет, она не хочет делать аборт, она ни за что не согласна на аборт, она... умрет,
если еще хоть раз в жизни услышит это слово - аборт!
- Может быть, выпьете воды? - спросила врачиха. В голосе звучала сплошная ирония. -
Что это с вами? У вас уже были признаки токсикоза? Восьмая неделя - самое для него
время!
- Для кого? - хрипло спросила Мелисса, открыла воду и умылась. На бортике белой
раковины стояла металлическая кювета, а в ней что-то лежало. Мелисса не могла
смотреть на то, что в ней лежало.
- Для токсикоза, - пояснила врачиха, наблюдая за ней. - Я вызову сестру, она даст вам
успокоительное.
И потянулась к телефону.
- Не-ет, - завопила Мелисса.
Вот только сестры с успокоительным ей не хватало! Она и так по коридору
прошмыгнула мышкой, в очках и в платке, и сдернула амуницию, только когда за ней
закрылась дверь и она поняла, что одна в кабинете с наполовину закрашенными окнами,
то есть не одна, а с врачихой, которая за ее манипуляциями следила с интересом. И в
консультацию она приехала под вечер, так, чтобы было поменьше народу, чтобы никто ее
не заметил, не узнал, не стал просить автограф - в гинекологическом отделении!.. В
карточке у нее было написано, что она Людмила Голубкова, а никакая не Мелисса
Синеокова, и у нее была надежда, что врачиха ее так и не узнает - а вдруг повезет?!
- Слева чистое полотенце, - не вставая, сказала врачиха. - Вытрите лицо и вернитесь ко
мне, пожалуйста.
Мелисса послушно вытерла лицо и вернулась на жесткий клеенчатый стул.
- Так, - сказала врачиха. - Значит, если вы хотите, я напишу вам направл
...Закладка в соц.сетях
