Жанр: Электронное издание
Ustin-20
...оты, ни труда,
чирик - и нету ее, улетела! Куда бы Бэзилу улететь, да так, чтобы никто его не нашел?!
Поднялся и опустился шлагбаум - какая-то машина заехала на асфальтовый пятачок,
который в редакции шикарно называли "паркинг". Как все "паркинги" в центре Москвы,
был он крошечный и неудобный, машины стояли в один ряд, кроме того, ровно три
четверти мест было "абонировано" начальством, а из оставшихся два были "гостевыми".
Поставить машину на "паркинг" считалось в коллективе большой удачей. Из машины
вышла секретарша Марьяна, покопалась в салоне, выставив на обозрение идеальную
попку, обтянутую идеальной черной юбкой, переступила ногами.
Бэзил Оойеп вздохнул печально.
...нет, ну почему - как клевая девчонка, так всегда мимо кассы, а?! Нет, ну вот почему в
мире такая несправедливость наблюдается?!
Марьяна обошла свою машину, открыла и закрыла багажник - зрелище еще печальнее,
потому что открылся превосходный обзор Марьяниной задницы, - и канула за елочки. Там
пролегал короткий путь к редакционному крылечку, знаменитому на всю Москву дверной
ручкой. Ручка была бронзовая, в виде человеческой руки, показывающей фигу. Что
именно хотел сказать дизайнер, присобачивший такую ручку на дверь солидного и
процветающего
издания, так и осталось загадкой, но крутым хакерам она очень нравилась. Время от
времени они сообщали друг другу, что "вот было бы круто, если бы вместо руки был
пениc"!
- Значит, так, - неожиданно басом сказал рядом Алекс Killer, - будем выжидать. Нет, а
чего такого-то?! Нет нас и не было ни в каком Питере! И никто не докажет, что ту
голосовую программу я писал! Да мы и не знаем, пошла она в дело или не пошла!
- Да сто пудов пошла, как же она не пошла, когда нас специально под это дело в
Питер...
- Этого мы не знаем, - перебил его Алекс. - И вообще сидим тише воды, ниже травы,
пятаки не высовываем!..
- А если мамку посадят?
- Да мамка сама разберется, она тертая! Самое главное, чтобы нас не припекли, а на
остальное... - и Алекс, не будучи покладистым котенком и мышонком, развесисто
сформулировал, что именно нужно сделать "с остальным".
Бэзил Gotten ни в чем не был согласен со своим напарником, но решил не спорить -
место было уж больно неподходящее. Еще какая-то машина остановилась недалеко от
стоянки, и Бэзил все время на нее косился.
Ну и ладно. Если Алекс козел, так пусть и дальше козлит, а Бэзил еще подумает, как он
может себя "обезопасить". В конце концов, он и сам может пойти и сдаться, Алекс для
этого ему вовсе не нужен.
Совершенно упавшие духом, но старающиеся бодриться, они побрели к редакционному
крылечку, и даже фига их не вдохновила, и ни один из них и не вспомнил о том, что
"было бы клево, если б вместо нее был пенис".
Некоторое время перед входом в редакцию ничего не происходило, а потом открылась
дверь той самой машины, которая остановилась недалеко от стоянки. Дверь открылась, и
из нее вышел человек.
Самый обыкновенный человек в костюме и с портфелем - таких костюмов и портфелей
в редакции было великое множество.
Помахивая портфелем, человек дошел до "восьмерки" Алекса Killer Кузяева, быстро
оглянулся по сторонам и вставил в замок блестящую штучку.
Некоторое время она не хотела поворачиваться, скрежетала и за что-то цеплялась.
Насвистывая сквозь зубы, человек продолжал свои попытки. Железка вдруг вгрызлась
поглубже, провернулась, и дверь как будто ослабла. Не торопясь, человек убрал свою
железку в карман, поставил портфель на мокрый асфальт, еще раз оглянулся и открыл
дверь. Машинное нутро, как перегаром, дохнуло на него застарелой сигаретной вонью,
запахом прокисшей еды, должно быть, еще юношеским потом от какого-то барахла, кучей
сваленного.
Человек поморщился. Лезть в машину было неприятно, как ночевать в кибитке
монгольского кочевника.
Впрочем, он все сделает быстро. С некоторым усилием откинув переднее кресло,
благословляя всех инженеров-механиков, сконструировавших такую прекрасную машину
с таким прекрасным передним креслом, он покопался в куче барахла, сваленного на
заднем сиденье.
Там не было того, что он искал. Человек несколько секунд подумал. Он никуда не
спешил, и это было странно, ибо занимался он делом совершенно противоправным -
обыскивал чужую машину.
Внимательным взглядом он окинул салон, слегка поморщился, когда глазами
наткнулся на смятые бумажные пакеты, и одним пальцем поддел крышку "бардачка".
Оттуда лавиной хлынул всякий мусор, конфетные фантики, скомканные бумаги, а
напоследок съехали компакт-диски в прозрачных пластмассовых коробках и вообще без
коробок. Человек нагнулся и стал перебирать их. Некоторые он отбрасывал сразу, а другие
внимательно изучал.
На одном из дисков жирным черным маркером было коряво написано: "С-бург, заказ,
май". Человек усмехнулся, интуиция его не подвела, аккуратно спрятал диск во
внутренний карман пиджака, захлопнул дверь, даже подергал ее, проверяя, закрылась ли,
поднял с асфальта свой портфель и зашагал по своим делам.
От тишины можно было сойти с ума.
Мелисса Синеокова сидела на кровати и думала так: как бы мне не сойти с ума.
Что я буду делать, если вдруг здесь я рехнусь? Или умру? Вот что мне делать, если я тут
умру?
Тишина была убийственной. Она тоненько звенела в ушах, дрожала внутри головы, и
первый раз в жизни Мелисса Синеокова поняла, что такое слуховые галлюцинации, когда
звук рождается внутри черепа и мозг понимает, что этого звука нет, а уши слышат лавину,
грохот, обвал!
Которых нет.
Нет. Нет. Нет.
Вначале она пыталась говорить вслух сама с собой, но это оказалось еще хуже, потому
что жалобные, хриплые звуки, которые издавало ее горло, увязали в тишине, пропадали в
ней. И еще становилось очень жалко себя, несчастную, оказавшуюся "на грани безумия",
как она сама иногда писала в своих детективах.
- Ты не бойся, - шептала она себе, и от шепота, тишины и темноты слезы
наворачивались на глаза, начинали потихоньку капать, стекать, а уж потом литься ручьем.
Слезы попадали на губы и катились с подбородка, попадали на руки. Мелиссе они
казались очень горячими. Ей даже странно было, что слезы такие горячие, как кипяток.
- Ты не бойся, - шептала она и гладила себя по коленке, - мы что-нибудь придумаем!..
"Мы" - это как бы та Мелисса, которая снаружи, подбадривала ту Мелиссу, которая
внутри.
"Мы" - в этом была надежда, которая вдруг вспыхивала очень ярко, прогорала, как
спичка, и все вокруг снова погружалось во мрак.
Чирк, вспышка, жаркий и живой огонь, - меня будут искать и найдут! Меня увезли от
гостиницы среди бела дня, меня все видели, а у нашего издательства есть служба
безопасности, которая меня выручит!
Огонь слабеет, умирает, гаснет - я останусь тут навсегда! Он же ненормальный, тот
тип, что меня похитил! Господи, он совершенно ненормальный, и хуже всего, что он так
ни разу и не появился. Он приволок меня сюда и исчез, и с тех пор ни разу не появлялся!
И снова вспышка, и снова как будто озарение - Васька не даст мне пропасть, и Лера не
даст, они уже наверняка знают, сколько времени прошло, день, час, неделя!.. Это я сижу
тут в темноте и ничего не знаю, а они наверняка меня уже ищут и обязательно найдут!
Лера - и чтобы не нашла?! Такого не может быть, просто не может быть, и все тут!
И снова умирание, чернота - она никогда, никогда отсюда не выберется! Она не
помнит даже, сколько они ехали, может, день или два! И не знает, сколько времени она
здесь сидит.
Часов не было. Васька подарил ей в прошлом году очень дорогие, и она "жалела их
носить". Он ругался и подкладывал часы ей на столик перед зеркалом, и она надевала, но
все время помнила о них, поднимала манжету, проверяла, на месте ли, и заодно смотрела
время, как пятиклассник, который никак не может дождаться, когда кончится
ненавистное природоведение!
Очухавшись от беспамятства. Мелисса некоторое время не могла понять, где она и что
с ней, и вдруг подумала, что умерла и ее похоронили заживо, как Николая Васильевича
Гоголя, согласно известной легенде.
И тогда, зажмурившись в абсолютном мраке, чувствуя, что темень давит ей на глаза, на
переносицу, на череп, она вскочила - сильно закружилась голова, так что пришлось
взяться за нее двумя руками. Но это простое движение убедило ее, что она не в могиле,
что она жива!
Мелисса долго сидела, держась за голову, а потом попробовала встать.
Руки и ноги целы, точно целы, и даже слушаются, вот только в голове звон и во рту
сухо. Сухо и как-то очень неудобно. Неудобно от того, что язык разбух и не умещался на
своем привычном месте, цеплялся за зубы, и хотелось откусить от него хоть часть, чтобы
ой стал немного поменьше.
Тут Мелисса поняла, что непременно умрет от жажды. Сухо было не только во рту, но
и в глотке, и, кажется, в желудке тоже сухо. Так сухо, что стенки прилипли друг к другу, и
только большой глоток воды спасет ее, разлепит ссохшиеся внутренности. Чем больше
она думала о воде, тем невыносимей хотелось пить, и язык разбухал все больше, и она
вдруг задышала ртом - от страха, что задохнется, ее разбухший язык не пропустит в легкие
ни глотка воздуха.
Темнота была абсолютной, как бывает, наверное, в могиле, и никто из живых не
должен видеть такую темень, ибо она предназначена только для мертвых!..
Вот тогда Мелисса заплакала в первый раз, и эти слезы вдруг помогли ей. Слезы
вымыли сухость изо рта и горла, стекли в слипшийся желудок, и язык уменьшился в
размерах, и она стала длинно и глубоко дышать носом, стараясь надышаться впрок и
понимая, что это невозможно.
Потом она нашла воду. В полной темноте она шарила руками и нашарила что-то
плоское и с острыми углами, кажется, грубо сколоченный стол, или, может, козлы,
которыми пользуются деревенские плотники, когда рубанком сгоняют душистую завитую
стружку к краю длинной и звонкой сосновой доски.
Как бы ей хотелось сию же секунду стать деревен ским плотником, чтобы в
просторном сарае, где пахнет сеном и деревом, стояли самодельные козлы, а вдоль стены
были навалены смолистые доски, а она водила бы рубанком по желтой древесине,
щурилась на утреннее солнце, которое вваливается в распахнутые щелястые двери,
слушала, как под крышей, попискивая, возится какая-то птаха!
Она шарила руками. Кажется, там было очень пыльно, и в палец, почти под ноготь,
воткнулась щепка. Дальше - она нащупала, наваливаясь на доски животом, - была стена,
тоже деревянная. В этот момент что-то свалилось на пол, глухо стукнулось и покатилось,
Мелисса слышала, как оно катилось и, похоже, булькало.
Это бульканье заставило ее сглотнуть слюну, которой не было во рту, только язык, как
ржавая терка, прошелся по изнемогшему нёбу. Она повернулась на звук, вытягивая шею и
едва дыша. В полной темноте она проворно опустилась на колени и поползла в ту
сторону, куда укатилось то, что так волшебно булькало. Так волшебно и так похоже на
воду. Лбом она стукнулась обо что-то непонятное, повернула и снова зашарила руками, и
нашарила!
В пластмассовой бутылке была вода, примерно половина емкости, и Мелисса жадно
выпила ее всю до капельки, и потом еще высосала остатки, и, тяжело дыша, утерла рот.
Какое-то время она еще проживет. Не умрет от жажды. Не задохнется от распухшего
языка.
Сидя на полу посреди тьмы, она снова заревела, и ревела долго, в голос. Проревевшись,
она крепко вытерла лицо ладонями, доползла до кровати - она точно знала, что это
кровать, потому что слышала, как тряслась холодная пружинистая сетка под волглым
матрасом, уселась и стала думать.
У нее долго это не получалось - думать, - и приходилось все время возвращаться из
мрака. Усилием воли возвращаться.
"Значит, так.
Меня похитили. Прямо от гостиницы, среди бела дня. Как в кино. Какой-то человек
позвонил и сказал, что меня ждут на съемках в павильоне на улице Чапыгина и сейчас за
мной приедет машина. Потом тот же голос позвонил и сказал, что машина приехала".
Тут начиналось ужасное, и Мелисса еще немного поплакала, чтобы дать себе
отдохнуть.
Она села в эту машину, маленькую и страшненькую, совершенно ни о чем не
раздумывая, потому что звонивший ей человек говорил все "правильно" - он правильно
назвал передачу, в которой ей предстояло сниматься, правильно назвал улицу, где должны
были проходить съемки, - сто раз Васька возил ее на Чаплыгина, - и вообще говорил
какие-то правильные слова и называл ее Людмилой, а не Мелиссой. Так ее называли
только "свои".
И машинка, маленькая и страшненькая, не показалась ей странной, подумаешь! На
каких только машинах ее не возили!
Однажды на склад, где она должна была подписывать книги для Тамбовской областной
библиотеки, ее вез грузовой "москвичок", именуемый в народе "каблук".
Невразумительный мужичонка рулил "каблуком" словно из последних сил, а может, ей
так казалось, потому что мотор все время глох, и мужичонка, отчаянно жуя
"беломорину", наваливался на руль, суетился, дергал "подсос" и все время повторял:
- Да что ж ты, милай!.. Ну, давай, давай, милай!..
Как будто машина была лошадью.
Кроме того, Леша Денисов из рекламного отдела, улыбаясь извиняющейся улыбкой,
подложил ей под ноги несколько запечатанных пачек с книгами, которые нужно было
"захватить" на склад, откуда завтра пойдет "транспорт". К груди будущая знаменитая
писательница прижимала объемистый портфель, в котором утром привезла редактору
Ольге Вячеславовне рукопись.
- Мила, - Ольга Вячеславовна улыбнулась, взглянув на папку, которую Мелисса гордо
водрузила перед ней: принимай, мол, работу! - Вы можете не распечатывать текст и не
возить такие тяжести. Зачем? Я сама распечатаю.
- А разве... так можно? - пробормотала Мелисса растерянно. Редакторша
представлялась ей существом высшей касты, небожительницей, олимпийской богиней,
которая не должна утруждать себя распечатыванием ее рукописи!..
- Ну конечно, можно! - уверила Ольга Вячеславовна, и Мелиссе показалось, что она с
трудом удерживает смех. - Я давно хотела вам сказать, но все время забываю!
Таким образом на склад они прибыли через несколько часов мучений - машина глохла,
мужичонка ее заводил, портфель съезжал с коленей, ноги, задранные сверх всяких
приличий и представлений о здравом смысле, затекли и казались чужими. Кроме того,
печка в "каблуке" наяривала так, что Мелисса поминутно утирала мокрый лоб, а на
сиденье под ней, должно быть, натекла небольшая лужа.
Зато со склада ее забрал "Мерседес" генерального директора, и она почувствовала себя
пастушкой, внезапно вознесшейся прямиком в принцессы.
Итак, машина нисколько ее не удивила, и она не запомнила ни номера, ни марки,
только бейсболку, в которой был водитель. Что-то в этой бейсболке показалось ей
знакомым, и все тянуло заглянуть под козырек, в лицо тому, кто за ней приехал, но он
как-то ловко уворачивался, да и времени у нее особенно не было.
Они еще не выехали с Вознесенского проспекта, когда он... когда он...
Как только она вспоминала о том, что случилось, ее начинало тошнить, до сухих
спазмов, до слез, которые катились и падали крупными каплями, пока желудок
выворачивался наизнанку.
- Тихо, тихо, - говорила она себе между спазмами и зажимала рот липкой ладонью, -
тихо, тихо...
Но ничего не помогало!..
Как будто снова отвратительная струя ударяла ей в лицо, и она, еще на какую-то долю
секунды успев удивиться, начинала умирать. Сознание меркло, и в горло как будто
заливали жидкую резину, от которой невозможно было дышать, и она текла в желудок и
скоро заполнила его, и ее стало рвать, и... дальше она ничего не помнила.
Очнулась она уже здесь, в полном мраке, и у нее не было часов, и она даже не могла
определить, сколько времени провалялась в этой могиле!..
Нельзя отчаиваться. Никогда. Из любого безвыходного положения всегда найдется, по
крайней мере, два выхода.
Так всегда говорил Василий Артемьев, и он, Василий, уж точно не одобрил бы ее
рыданий.
Впрочем, так же точно он не одобрил бы ее беспечности, когда она села в машину к
чужому человеку, не удосужившись ничего проверить!.. И ее героизма, когда она решила
непременно ехать на съемки, несмотря на температуру. И уж точно ей попадет за то, что
она вообще потащилась в Петербург без него. И еще за то, что не позвонила, и еще за то,
что потерялась!..
Думать о том, как Васька будет ее ругать, как станет буйствовать, как покраснеет,
когда начнет орать, было так хорошо, так надежно и ободряюще, что она начинала изо
всех сил прислушиваться и вглядываться в темноту, почти уверенная в том, что дверь
сейчас распахнется - знать бы, где тут дверь! - и он появится на пороге, очень сердитый и
встревоженный.
Дверь не распахивалась - а может, ее и вовсе нет, этой двери, и Мелиссу замуровали
навечно! - и никто не появлялся на пороге.
Убийственная тишина раздирала мозг, обвалы и лавины грохотали в ушах, и она даже
петь пыталась, чтобы не сойти с ума, а потом решила, что должна "действовать".
Как именно "действовать". Мелисса не знала, но недаром она писала детективы! В
детективах герой или даже героиня рано или поздно обязательно начинали "действовать"
и "действовали" иногда самым идиотским образом, и авторша ничего не могла с ними
поделать! Ну ничего!.. Они не слушались, и все тут!..
Мелисса Синеокова сползла со своей трясучей металлической сетки, зажмурилась,
постояла так, а потом открыла глаза, все еще надеясь, что кошмар исчезнет, и она откроет
их в гостиничном номере с видом на Исаакий, и окажется, что у нее просто поднялась
температура и все это было горячечным бредом, только и всего.
Она открыла глаза в той же самой темноте, завыла сквозь стиснутые зубы и стукнула
себя кулаком по бедру.
- Перестань, - прошипела та Мелисса, которая снаружи той, которая внутри, -
перестань сейчас же, истеричка, тряпка! Сама влезла в неприятности, так давай вылезай,
что ты стоишь, как дура!..
И она медленно двинулась вперед, осторожно переставляя ноги и вытянув вперед
напряженные руки.
Помещение показалось ей довольно большим и... абсолютно пустым. Тот самый стол,
или козлы, на которых она нашла бутылку с водой, и металлическая кровать с трясущейся
сеткой, а больше ничего и не было. Стены были влажными и холодными, на ощупь не
слишком понятно, деревянные или нет, но холодная влажность наводила на мысль о
настоящей тюрьме или о каком-то мрачном подземелье, в которое ее заточили.
И темнота, темнота!.. Не может быть такой темноты... на поверхности. Обязательно
найдется щель, сквозь которую просочится хоть один маленький слабый лучик, но здесь
не было лучика, ни одного!
Может, она в подземном бункере?.. Глубоко под землей, на многие сотни метров
простирается подземный город, где ведутся страшные научные эксперименты,
бесчеловечные настолько, что все их участники давно изгнаны из общества. Для этих
экспериментов постоянно нужна свежая кровь и плоть, и людей воруют прямо с улиц,
воруют и привозят сюда, на перевалочную станцию. Сейчас в полу зажгутся тысячи ламп,
раздвинутся невидимые раньше двери, и безмолвные, безучастные роботы в серых
скафандрах появятся прямо из стен. Холодными негнущимися руками они подхватят
Мелиссу и поволокут ее на бойню, где из нее выкачают всю живую кровь и вместо крови
закачают синюю жидкость, и на спине у нее вырастет гребень, а на груди чешуя!..
- Не хочу, не хочу, не хочу, - зашептала авторша детективных романов, - не хочу, не
надо!..
Василий Артемьев очень сердился на Мелиссу, когда она, начитавшись
соответствующих газет и насмотревшись "Журналистского расследования" по телевизору,
начинала рассказывать ему нечто подобное, к примеру, о подпольной лаборатории, где у
детей изымают органы для богатых заморских старичков, умирающих от скверных
болезней.
- Ты же образованная тетка! - гремел Василий. - Что ты несешь ахинею?! Ты хоть
представляешь себе, сколько показателей должно совпасть, чтобы орган одного человека
подошел другому?! Ты хоть представляешь себе, какого масштаба должна быть твоя
лаборатория, чтобы в ней все это можно было производить?! Это ни фига не лаборатория,
это целый научный институт! Ты когда-нибудь слышала о подпольных научных
институтах?! Нет, вот о подпольных научных центрах мирового масштаба ты слышала
когда-нибудь? В какое-нибудь обозримое время, после Нюрнбергского процесса, на
котором за такие штуки судили фашистских врачей!
- Да, но вот же сюжет, - оправдывалась Мелисса.
- У тебя в романе тоже сюжет! - не унимался воинствующий материалист Василий. - И
твой роман не имеет никакого отношения к жизни, как и этот, блин, сюжет!..
Сейчас, в темноте и тишине подземелья, Васькино неприятие "страшных историй" как
будто поддержало Мелиссу. Безмолвные тени в скафандрах отступили.
Нет, вряд ли здесь подземная лаборатория по превращению людей в "чужих".
Скорее всего, ее похитили в расчете на выкуп, а это означает, что Васька вскоре узнает
обо всем. И служба безопасности издательства узнает, и редакторша Ольга Вячеславовна,
и - самое главное! - Лера Любанова, которая поднимет на ноги всю Москву и весь СанктПетербург,
а также их окрестности!
Убивать ее нет никакого резона - если ее на самом деле похитили для того, чтобы
получить деньги! За нее, мертвую, никто никаких денег не даст, это же очевидно!
Это было совсем не так уж очевидно, но иначе Мелисса не могла себе позволить
думать.
Потом ее потянуло в сон, так неудержимо, что она едва доползла до своего трясущегося
матраса. В ушах тишина не просто грохотала, она рвала барабанные перепонки, как во
время тяжелого артобстрела, отдавалась в виски и в затылок, и Мелисса, со стоном
повалившись на кровать, обеими руками зажала уши. Ей показалось, что из ушей течет
кровь, что перепонки все-таки лопнули, и больше она уже ничего не помнила.
Человек с горящей свечой в руке проворно спустился откуда-то сверху, приблизился к
кровати, и желтый, ровный, немигающий свет свечи залил бледное и отекшее Мелиссино
лицо. Он некоторое время просто смотрел, а потом засмеялся от удовольствия.
И у нее в подсознании остался тоненький и слабый звук, как будто где-то далеко и
высоко над ней кто-то тихонько смеялся.
Она и вправду смеялась.
Он не поверил своим глазам. По шее тек пот, скатывался за рубашку.
- Саша, - выговорила она сквозь смех, - ты хотел наподдать мне... шваброй?!
- Как ты сюда попала?.. - спросил Константинов, очень старательно шевеля губами.
- А что такое?! Мне сюда больше нельзя?..
Очень глупо, но он забыл.
Во всей чертовщине последних дней, в этой идиотской игре в шпионов, в этой пакости,
которой ему пришлось заниматься, он совершенно позабыл о... Тамиле.
Ну, конечно. У нее были ключи от его квартиры, и, уезжая, он назвал ей то самое
"кодовое слово", будь оно трижды неладно, и вообще она часто приезжала сюда в его
отсутствие!
- Что с тобой, Саша?..
Сверху он посмотрел на нее, ничего не сказал и стал снимать ботинки. Снимать ему
было очень неудобно, и некоторое время он не мог сообразить почему.
А потому, черт возьми, что в правой руке у него все еще была зажата швабра!
В одном ботинке он зашел в ванную и аккуратно прислонил швабру к стене.
- Дай мне чего-нибудь поесть. Или попить.
- А может, и поесть, и попить?
- Можно и так, - согласился Константинов. Он вышел из ванной и стащил второй
ботинок. Подхватил за лямку рюкзак и поволок его по коридору в сторону спальни.
Рюкзак ехал и время от времени подпрыгивал, когда Константинов его поддергивал.
- Что с тобой, Саша? У нас... все в порядке?
Ничего у них не было в порядке, и сейчас он осознавал это особенно остро. Что может
быть в порядке после того, что произошло в Питере?!
- Саша?
- Кофе свари мне.
Она постояла на пороге спальни, внимательно на него глядя, потом повернулась и
ушла, очень красивая, странно красивая, настолько, что, глядя на нее, Константинов время
от времени ужасался - женщина не может быть такой прекрасной.
Высокая, длинноногая, смуглая, "мулатка, просто прохожая", Ясмин Ле Бон,
собственной персоной материализовавшаяся в его жизни, в его квартире и в его спальне!..
Угораздило меня с ней связаться! Зачем, зачем?! Мало ли других женщин, менее
красивых, менее смуглых и менее опасных?!
Беда приключилась с ним довольно давно, года два назад, когда он в первый раз увидел
ее в редакции "Власть и Деньги". Была какая-то очередная летучка, Лера ее собирала.
Константинов пришел, плюхнулся в кресло, и ногу на ногу пристроил совершенно поамерикански,
и откинул назад буйные кудри, которые поминутно падали на глаза. Он не
знал, в чем тут дело, но кудри, падающие на глаза, почему-то неизменно приводили в
восторг всех барышень юного, не слишком молодого и вовсе предпенсионного возраста.
Ну вот, пришел он на летучку, уселся, откинул кудри и вдруг столкнулся взглядом с
совершенно незнакомой девицей.
Девица смотрела на него насмешливо и словно даже с сочувствием к тому, что он
такой болван - ногу шикарно пристраивает и кудри закидывает, один в один поэт
Владимир Ленский! Совершенно неожиданно для себя Александр Константинов отчаянно
покраснел, и нога у него почему-то поехала, упала и стукнулась о пол.
- Тамила Гудкова, - представила Лера Любанова, загадочно усмехаясь, то ли на счет
ноги, то ли еще на какой-то счет. - Наш новый редактор женской рубрики. Еще не знаю,
как она будет называться, но с этого дня Тамила работает у нас.
И началась для Саши Константинова мука мученическая и казнь египетская,
ежедневная и ежечасная.
После истории с "изнасилованием" Алисы Брушевской, от которой его спас декан
Александр Иванович, Константинов женщин остерегался. То есть не то чтобы
остерегался, но словно все время ждал от них какой-нибудь подлости, которую рано или
поздно они совершат, непременно, непременно!.. Особенно, полагал Константинов, на
такие подлости способны исключительно красивые, богатые и успешные женщины, ибо
Алиса Брушевская была как раз такой. Он никогда с ними не связывался. У него были в
основном тихие матери-одиночки, преданно смотревшие в глаза, готовые варить борщи и
по утрам подавать пахнущие утюгом и уличной свежестью сорочки. Ни на одной из них
он не собирался жениться и только
...Закладка в соц.сетях
