Жанр: Электронное издание
Ustin-19
...пьяного омерзительного лица,
бессмысленных глаз, отвратительного перегарного рта, из которого вываливались, как
вонючие жабы, страшные непоправимые слова.
Он прятался от него под столом. Стол был низенький, шаткий, купленный для его
детских занятий, когда он начал ходить в детский сад. Влезть под него было трудно, но
Родионов влезал и сидел там, прижимая медведя, которого он тоже прятал, потому что
переживал за него. Он был тогда маленький и не понимал, что спасать нужно не медведя,
а мать, на которую было направлено пьяное отцовское бешенство.
Он понял это в один день. Тот самый, который запомнился ему вилкой и желтым
электрическим светом.
Отец орал и буйствовал, Родионов сидел под столом, тиская потными ладошками
медведя, и уговаривал себя вылезти, чтобы спасти мать. Ему было очень страшно, так, что
он боялся описаться, и от этого возможного унижения у него темнело в глазах, и он
заставлял себя вылезти, и все никак не мог заставить, а потом все-таки вылез и пошел.
От страха он ничего не видел и слышал только приближающийся отцовский крик, а
мать совсем не было слышно, и он даже подумал: вдруг отец убил ее?.. Что тогда он будет
делать?
Он спрятал медведя, сунул в кровать и завалил одеялом, чтобы отец не убил и медведя
тоже, и потом, подгоняя себя, выскочил на кухню. Отец орал и швырялся, и маленький
Родионов обрадовался тому, что мать жива. Она мыла посуду, повернувшись к нему
спиной, и это была не спина, а наказание господне - напряженная, узкая, как будто
раненая. Увидев перепуганного, но храброго от трусости сына, отец схватил вилку и
швырнул ее об пол, она подпрыгнула и впилась Родионову в ногу - не слишком сильно, но
так, что на всю оставшуюся жизнь страх остался у него в сознании именно этой вилкой,
впившейся в ногу.
После этого родители развелись, и Родионов долго не мог поверить, что на свете
бывает такое счастье - тишина и покой, постоянный, всегдашний, без ожидания, как
гильотины, прихода отца, без гадания, завалится он сразу спать или еще будет их мучить!..
Он переболел этим страхом только годам к пятнадцати, но до сих пор еще, в свои
тридцать восемь, когда подступали проблемы, его все тянуло под стол!
Теперь страх той самой вилкой впивался ему в мозги и ворочал там, колол так, что
волосы на затылке вставали дыбом.
Он постоял на лужайке, а потом пошел вокруг дома, все убыстряя и убыстряя шаг, но
Маши не было видно нигде, и тогда он вернулся в дом, и стал заглядывать во все комнаты
подряд, и не поверил своим глазам, когда увидел ее в какой-то пятой или шестой по счету
гостиной. Она сидела, подперев щеку кулаком, и читала газету.
- Маша, твою мать!..
Она подняла голову, и изумление, написанное у нее на лице, немного отрезвило его.
- Дмитрий Андреевич?..
- Почему ты не берешь трубку?! Я тебя ищу уже... уже... - Он посмотрел на часы, но
ничего хорошего не высмотрел. Получалось, что он ищет ее уже минут десять - не
слишком долгий срок.
- Какую трубку?
- Телефонную!
Она растерянно похлопала себя по карманам.
- Я, наверное, мобильник в номере забыла, Дмитрий Андреевич. В смысле, в комнате.
А что случилось?
Родионов вошел и сильно захлопнул за собой дверь. Тишина, вошедшая вместе с ним,
мгновенно заняла все свободное место. Они оказались словно отрезанными от всего мира
- так стало тихо.
- Ничего не случилось. То есть пока ничего не случилось! Тебе нужно срочно отсюда
уезжать, вот что!
Она смотрела на него во все глаза.
- Как... уезжать? Куда уезжать? Мы никуда пока не можем ехать, нас же предупредили!
Родионов вытащил у нее из рук газету - она проводила ее глазами - и сел на диван
рядом.
- Если ты на самом деле видела убийцу, - выпалил он, - тебе опасно оставаться здесь.
Ты понимаешь?
- Нет, - честно сказала она. - Не понимаю. И потом, я его не видела!
- Если ты его не видела, это еще не значит, что он не видел тебя! Он же мог тебя
видеть, когда ты заглянула в эту проклятую ванную! Это ты хоть понимаешь!?
- Я... не думала об этом.
- А ты подумай. Подумай, подумай!..
Теперь он как будто сердился на Машу за то, что она заставляет его переживать за нее,
хотя она и не делала этого вовсе!
- Он не мог меня видеть, потому что ванная очень большая. Зеркало было совсем
запотевшим, и я...
- Да говорю я тебе, что раз ты не видела его, это совершенно не значит, что он не видел
тебя! А ты тут сидишь с какими-то, твою мать, газетами и глазами хлопаешь!
- Я не хлопаю глазами!
- А что ты делаешь?!
- Я пытаюсь ответить на вопрос, почему Лида Поклонная впала в истерику, и почему
Нестор говорил все время по-украински и вдруг стал говорить по-русски, и чем ее так
запугал Стас Головко, который толковал о каких-то сроках!
- Да какое нам дело до Нестора и Стаса Головко! Ты что, совсем ничего не
понимаешь?! Пока ты здесь, тебе угрожает опасность, соображаешь?!
Она посмотрела на него и снова уставилась в свою газету.
- Хочу вас обрадовать, Дмитрий Андреевич, - пробормотала она. - Пока мы здесь, нам
всем угрожает опасность.
- Да не всем, а тебе, потому что никто из нас не мог видеть убийцу, а ты могла! И о
том, что ты его не видела, он не знает! Все всерьез. Маша! Все совершенно всерьез!
- Я знаю, - сказала она. - Я сразу знала. Это вы не знали, потому что... пишете
детективы и вам все представляется сюжетом. А это не сюжет. Это как раз... всерьез.
И они замолчали, сидя бок о бок, как нахохлившиеся воробьи.
Может, оттого, что Маша сказала "всерьез" и какое-то странное, не виданное им
раньше выражение промелькнуло в ее глазах, а может, оттого, что он так испугался за нее,
когда понял, что она оказалась как будто за стеклянной стеной, и там, за этой стеной,
опасно, а с этой стороны вполне спокойно, и он ничего не может сделать для того, чтобы
попасть туда к ней, за стеклянную стену, или оттого, что тишина была третьей в этой
комнате, заставленной громоздкой кабинетной мебелью, и Маша сидела, понурившаяся и
печальная, он вдруг обнял ее за шею робким студенческим движением, так что локоть
выпятился и уперся в диванную подушку.
Обнял и притянул к себе, к своему лицу, к щеке, которая словно загорелась, когда ее
коснулась прохладная и обжигающая женская кожа.
"Я не хочу, - подумал он. - Я не хочу сложностей!.."
Все время она была как бы в стороне и не участвовала в том, что он называл своей
"личной жизнью", и он всегда повторял себе - и ей! - что на работе они только работают,
и никаких романтических грез у них нет и быть не может.
Теперь ему казалось страшно важным ее поцеловать.
Он взрослый человек, и никакого особенного смысла он не вкладывал в простой
поцелуй, да и вообще это дело нехитрое, простое дело, и ничего оно не означает, и он
даже думать не будет, просто поцелует ее, и все, и точка, и хватит, и это ничего, совсем
ничего не означает...
Она вздохнула и обняла Родионова за шею, слегка подвинув его выпирающий локоть, и
глаза у нее были закрыты, а он подсматривал сквозь ресницы!..
У нее оказалась тонкая и нежная кожа, которая странно сияла, или ему казалось, что
она сияет? Она осторожно дышала, и с нежностью, поразившей его самого, большим
пальцем он потрогал ее горло, вверх и вниз.
Уже пора было остановиться, потому что поцелуй затягивался, уводил их в нечто
совсем другое, необъяснимое, невообразимое и - самое главное! - невозможное на этом
диване, в комнате, полной кабинетной мебели, где, кроме них, была только тишина, и
больше ничего.
И он сам сто раз говорил ей про "рамки"!
Эту арию про "рамки" Маша ненавидела.
Во Франкфурте, после какого-то нелегкого дня на книжной ярмарке, полного встреч,
интервью, громогласных немцев-издателей и энергичных до искр из глаз литературных
агентш, они вернулись в гостиницу довольно поздно, но Родионов вдруг еще придумал,
что они должны выпить. Выпить в лобби-баре "Шератона", где они жили, он посчитал
почему-то слишком банальным, и Маша, всегда и во всем с ним соглашавшаяся,
потащилась нога за ногу искать "типичный немецкий" бар. Ничего такого не было
поблизости - все закрыто, и бюргеры уютно почивали в своих кроватках, укрывшись
клетчатыми теплыми одеялами, но они все-таки нашли бар, крохотный, с двумя игровыми
автоматами и алюминиевой стойкой. Возле стойки стояли три неудобных стула, и какието
люди играли на автоматах в футбол и громко переговаривались и хохотали. Хозяйка
разговаривала по телефону и налила им виски, продолжая болтать.
В этом баре они зачем-то напились. Впрочем, напился один Родионов, а Маша - нет,
потому что мысли о завтрашних издателях и агентшах словно держали ее за горло
железной рукой и не давали расслабиться. А Родионов напился, стал рассказывать какието
истории из жизни своих армейских друзей - никогда Маша не знала, что он служил в
армии, и он подтвердил с гордостью - служил, да еще как!..
И вот тогда, совершенно пьяный, он в первый раз и сказал ей про эти самые "рамки".
Он еще что-то договаривал про армию, а потом вдруг замолчал, уставился на нее и
заявил, что есть "рамки, которые он никогда не решится переступить". Она прекрасно
понимала, что он пьян, и не стала ничего уточнять, ловить его на слове, добиваться
объяснений.
Он потряс головой, допил неизвестно какой по счету стакан виски и сказал, что,
пожалуй, пора идти. На улице Маша взяла его под руку, потому что шел он все-таки не
слишком прямо, и Родионов, посмотрев на ее руку, опять заявил, что "рамки" были, есть
и будут всегда!..
Неизвестно, какой из этого следовало сделать вывод - может быть, такой, что не будь
этих самых проклятых "рамок", все у них сложилось бы просто прекрасно, но Маша
сделала единственный возможный для себя.
У нас никогда и ничего не будет, кроме "рамок", словно сказал он ей. И не надейся
даже!..
Теперь он целовался с ней так, как будто она была последней женщиной на земле,
уцелевшей после вселенской катастрофы, и именно к ней он стремился всей душой и
телом и отдал бы остаток жизни только за то, чтобы продолжать целоваться с ней,
прижимать ее, трогать и трудно дышать.
У него бешено колотилось сердце, и Маша слышала, как оно колотится, и удивилась
тому, что слышно так хорошо.
Наверное, Родионов закончил какую-то специальную школу, где учили целоваться так,
как он, - волшебно, изумительно! - и Маша почти не могла этого вынести. Он ничего не
делал, только целовал ее, держал осторожно и легко, так что в любую секунду она могла
отстраниться или оттолкнуть его, но она не отстранялась и не отталкивала.
Если бы это было возможно, она бы не остановилась никогда. Ну вот никогда, и все
тут.
От него хорошо пахло, и губы его были приятными на вкус, и Маша не могла
вспомнить, когда она целовалась последний раз, должно быть, никогда, и что при этом
испытывала!..
И все-таки остановился он, а не она. Дмитрий Андреевич Родионов, знаменитый
писатель-детективщик Аркадий Воздвиженский, вдруг оторвал ее от себя, как будто
отсадил в угол, пристально и вопросительно глядя ей в глаза.
Маша Вепренцева молчала и косилась в сторону, как провинившаяся собака-колли, а
ему хотелось, чтобы она тоже посмотрела на него - может быть, он тогда что-нибудь
понял бы, или оценил бы, или... или...
- Маш, ты...
- Дмитрий Андреевич...
Тут они замолчали, стыдливо, как две красны девицы, заставшие доброго молодца за
купанием голышом в пруду.
Черт возьми, лучше "рамки", чем это стыдливое молчание, недаром он не хотел
сложностей и боялся их!
- Простите меня, Дмитрий Андреевич.
Вдруг он взбесился.
- Не смей извиняться!
Она помолчала.
- Хорошо. Не буду.
Он встал с дивана - не с первой попытки, потому что диван словно затянул и притопил
его, и вместо того, чтобы встать красиво и элегантно, он некоторое время припадочно
дергался, стаскивая себя с плюшевой обшивки, потом все-таки стащил, отошел и закурил.
Маша из угла дивана следила за ним.
- Ничего не произошло, - буркнул он, - не смотри на меня так!
Она еще помолчала немного.
- Ничего мне нельзя! - вдруг сказала Маша обычным голосом. - Извиняться нельзя,
смотреть тоже нельзя! А что можно?
Это был спасательный круг, и он ухватился за него, как хватается утопающий.
Ничего не случилось, вот что означал этот ее обычный голос. Ничего не случилось, и
мы можем быстренько забежать за эти самые "рамки". Это уже трудно, но пока еще
возможно, и если ты выбираешь побег, я предоставляю тебе такую возможность. Давай.
Беги. Путь свободен. Конвой смотрит в другую сторону.
И он предпочел побег.
Сейчас некогда было раздумывать, почему побег и от чего такого ужасного его смогут
защитить эти "рамки", но одно он знал совершенно точно. Там, за ними, намного
безопаснее, чем с этой стороны.
- Можно поговорить, - буркнул он, и Маша поняла, что спасательный круг принят. -
Давай поговорим, Маш, а потом... разберемся.
Разбираться было не в чем, но она согласилась - потом так потом. Она всегда и во всем
с ним соглашалась.
- Я шел сказать тебе, что мы должны немедленно уехать. Если он тебя видел, то не
оставит тебя в живых.
- Мы не можем уехать, - возразила она. - Нас не отпустят. Только Кольцовы уехали, да
и то потому, что они... Кольцовы! И вы это отлично понимаете, Дмитрий Андреевич!
- Да, - согласился он, - понимаю. Просто я за тебя испугался.
- А я нашла одну интересную статью.
- Какую еще статью, Маша?
- Вот тут. - И Маша разложила газету так, чтобы было видно, какую именно статью она
нашла. - Это о национальном украинском искусстве и о национальной украинской
литературе.
- Маш, ты о чем?!
- Дмитрий Андреевич, когда вы ушли, Нестор стал мне рассказывать, что Мирослава
всем помогает, всех содержит и печатает сборники молодых поэтов, понимаете?
- Ничего не понимаю.
- Вот и я ничего не поняла, потому что он вдруг заговорил по-русски. То все была "кава
з вэршками", а то вдруг говорит совершенно нормально, и акцент совсем...
незначительный. Он мне рассказал, какая Мирослава замечательная и что украинская
литература жива и здорова практически только благодаря ей. В смысле, Мирославе
Макаровне.
- Ну и что?!
- А то, что я вспомнила, что я где-то недавно видела и про возрождение национальной
литературы, и про молодых поэтов, и про альманах.
- Да и пес с ним, с альманахом!
- Да нет! Не пес! Я нашла статью, вот она. - Маша зашуршала газетой. - Это та же
"Киевская Русь", в которой напечатано про развод Поклонных. Только про них на
тринадцатой странице, а про альманах "Возрождение" на пятой. Вот, вот, посмотрите!
Родионов посмотрел.
Газета была как газета, и даже первый лист ее источал непередаваемый, насыщенный
лимонно-желтый цвет. На фотографии, которая производила впечатление черно-белой, но
раскрашенной красками, как флаг в фильме Сергея Эйзенштейна "Броненосец
Потемкин", изображались две полуобнаженные красотки, обнимавшие одного
полуобнаженного мужчину. Красотки хищно скалились в объектив, а мужчина держал их
обеих за ноги. "Любовные игры втроем", - гласил заголовок, и несколько строчек о том,
как необходимо разнообразие в сексуальной жизни.
Родионов, не будучи ханжой и лицемером, а также мракобесом и чернокнижником, на
фотографию посмотрел все же с некоторым отвращением и опаской, словно это именно
его призывали разнообразить таким образом свою сексуальную жизнь.
- Маш, ты... зачем мне это суешь?
- Да вот, посмотрите!
- Куда?!
- Вот статья про развод. А вот про альманах "Возрождение" и молодых поэтов! И про
Мирославу написано, что она практически просветительница Екатерина Вторая!
- И что?
- А то, - с торжеством сказала Маша Вепренцева, - что обе статьи подписаны одним и
тем же человеком, видите? "Л.И. Старопупков".
- Какой... Л.И.? - не понял Родионов.
- Л.И. Старопупков. Ну, это, должно быть, шутка такая, в общем, неважно.
Родионов посмотрел на подпись - и впрямь Л.И. Старопупков! - и воззрился на Машу.
- Да шут с ним, со Старопупковым! Просто и ту, и другую статью написал один и тот
же человек! И написал он ее вчера, потому что это, - и Маша потрясла перед Родионовым
фотографией с красотками и мустангом, - сегодняшняя газета!
Он вдруг заинтересовался. Она увидела, как глаза, словно подернутые морозом, вдруг
стали живыми и заинтересованными. Он сунул недокуренную сигарету в вазу,
располагавшуюся на столе, подошел и посмотрел.
- Сегодняшняя, - сказал он. - Ну да. Сегодняшняя газета.
- Значит, материал о разводе мог быть написан только вчера, правильно? Ну, или
раньше когда-нибудь, но до этого никто ничего про развод не знал.
- Ну да, да.
- И обе статьи писал один и тот же человек! Вот этот самый Старопупков!
- И этот человек, - подхватил великий детективщик Аркадий Воздвиженский, - кто-то
из гостей, потому что только кто-то из гостей мог, так же как и ты, подслушать разговоры
Лиды и ее мужа.
- Я не подслушивала, Дмитрий Андреевич.
- Только я не понял, при чем тут Нестор? Кто угодно мог подслушать и напивать
статью!
- Нестор утром, когда кофе принес, вдруг начал мне рассказывать про Мирославу и еще
про то, что российская литература заполонила украинский рынок, и про сборник
"Возрождение", и про все остальное. Прямо по тексту, понимаете?
Родионов задумчиво почесал себя за ухом, отчего, как обычно, стал похож на большую
собаку.
- То есть ты хочешь сказать, что Нестор и есть этот самый Старопупков, который
написал обе статейки?.
Маша торжествующе улыбнулась.
- Именно это я и хочу сказать. Он и есть журналистская крыса или шлюха, как там
Лидочка выражалась. Засланный казачок. Да, а еще он мне сказал, что работает здесь
совсем недавно! Я-то была уверена, что он такой... постоянно действующий мальчик на
побегушках, а он как раз свежеиспеченный, понимаете?
Родионов кивнул.
Все это нисколько не приближало их к развязке драмы, однако на одну тайну стало
меньше.
Вчера утром Родионову не было никакого дела до чьих-то тайн. Черт возьми, ему
никогда не было дела до чужих тайн, ему вполне хватало своих, детективных!
- Нам надо пойти и поговорить с ним, - сказала Маша решительно.
- Зачем?!
- Затем, что Лида мне надоела. - И она прищурилась, как будто прицелилась. - Я не
хочу больше слышать, что я шлюха, прислуга и прихвостень грязных писак. Я хочу, чтобы
она при мне поколотила этого самого Нестора. Или вставила ему каблук в... одно
уязвимое место.
Родионов развеселился:
- Ты кровожадная, да?
- Еще какая. И потом, меня сегодня очень напугал этот их продюсер. Как его там?
Она отлично помнила, что продюсера зовут Матвей Рессель, но, как и Родионов,
который то и дело "забывал" имена своих бывших жен, называть его по имени не хотела.
- Как он тебя напугал?!
Она сердито махнула рукой и так же, как он недавно, в несколько приемов поднялась с
дивана и одернула сзади пиджак, словно военнослужащий перед строем.
Родионов усмехнулся.
- Я была одна, он пришел и как-то так... угрожающе на меня надвинулся и стал что-то
говорить о судебном преследовании и что у него большие связи, и о том, что, если эту
статью написала я, он меня по судам затаскает. И еще про то, что Лида очень нервная и у
них с Андреем прекрасная семья. А я только вчера слышала, как он с ней разговаривал!
Если бы со мной так разговаривал мой муж, я бы его в тот же день взашей вытолкала...
Тут Родионов совершенно неожиданно для себя подумал, что у нее как пить дать
должен был быть какой-то там муж, ведь у нее дети. И, по идее, должен быть довольно
долго, потому что Сильвестру Иевлеву двенадцать, а Лере пять или шесть, значит, Маша
была замужем долго, несколько лет.
Почему-то эта мысль ошеломила его, как если бы он узнал, что до того, как поступить
на место его секретарши, она работала папой римским.
- А как с тобой разговаривал твой муж?
- Кто? - удивилась Маша и перестала одергивать пиджак. - Кто со мной разговаривал?
- Твой муж, кто, кто!.. Ты сказала, что если бы он с тобой разговаривал, как
Поклонный, ты бы его взашей вытолкала!
- Ну да.
- А как муж с тобой разговаривал? Не так?
Она посмотрела на него.
Ей не хотелось рассказывать.
Все это было ее личным делом, огороженной территорией, над которой висела
табличка "Посторонним В.", и никто не заходил туда уже давно. Собственно, никогда не
заходил.
Конечно, она влюблена в своего шефа, но вдруг оказалось, что влюблена как-то
немножко кособоко, неправильно, потому что ей решительно не хотелось пускать его в
свою "личную жизнь", туда, где "Посторонним В.", потому что она понятия не имела, как
он поведет себя там!
- Ну, - поторопил Родионов, не любивший затяжных пауз. - Что происходит? Почему
ты молчишь?
Она знала за ним такое. Задав вопрос, каким бы этот вопрос ни был, он безмятежно
ожидал ответа и продолжал приставать, даже если она явно не хотела отвечать или не
знала, что ответить. Никаких тонкостей он знать не желал. Он задавал вопрос и не
мытьем так катаньем добивался ответа.
- Я... не молчу, Дмитрий Андреевич. Я думаю.
- О муже? - Родионов не замечал никакого ее смятения. Или делал вид, что не
замечает.
Маша Вепренцева помолчала, а потом печально посмотрела на него. Достала из
кармана мобильник - все-таки он был в кармане! - протерла панель и аккуратно уложила
обратно в карман.
- Не было у меня никакого мужа, Дмитрий Андреевич.
- Как?! - совершенно искренне поразился великий писатель-детективщик. - А кто же у
тебя... был?
Маша усмехнулась странной усмешкой.
- А дети? - продолжал недоумевать детективщик. - Дети откуда?! Ах да!.. Прошу
прощения. Можно же и того... без мужа...
Он продолжал бормотать так некоторое время, и Маша наконец развеселилась -
видимо, писатель и знаток человеческих душ никак не мог допустить, что дети могут
появиться каким-то окольным путем, а не только в законном браке!
Она вздохнула, выдохнула и решилась, хотя несколько раз повторила себе с привычным
чувством некой оскорбленной гордости, что ему нет и не может быть дела до ее семейных
проблем.
В конце концов, она ни в чем не виновата! И не за что ей перед ним оправдываться, да
и место для разговора выбрано не самое подходящее!..
- Дмитрий Андреевич, Сильвестр и Лера - дети моей сестры.
Кажется, он ничего не понял.
- Что это ты придумала?!
- Я не придумала, Дмитрий Андреевич.
- Как?!
Тут она разозлилась.
- Да так! Ничего особенного в этом нет! И не делайте таких страшных глаз,
пожалуйста. Сплошь и рядом люди бросают своих детей! Вы что? Не знаете?
- Нет, я знаю, - сказал он растерянно. - Знаю, конечно. Но как-то я никогда не думал,
что...
- А зачем вам об этом думать?! - спросила она запальчиво. - Это совершенно не ваше
дело.
- Да как не мое-то?! Как раз мое!
Кажется, Маша едва удержалась от того, чтобы спросить, когда это стало его делом, и
он почувствовал, что она удержалась.
- Маш, может, ты мне что-нибудь объяснишь?
Она опять достала телефон и опять протерла панель.
- Да что рассказывать, Дмитрий Андреевич? Нечего рассказывать. Моя сестра родила
Сильвестра, когда ей было шестнадцать лет. Только-только исполнилось. И она оставила
его в роддоме, не захотела брать. Ну, а мы с мамой взяли. Папа к тому времени уже умер,
а у мамы на работе было сокращение, и денег им совсем не платили, а с сестрой и того
хуже. Она нигде не работала и учиться не желала. Ей все... развлечений хотелось, а денег
на них не было. Да и еды в магазинах не было. Помните начало девяностых?
Дмитрий Родионов промычал что-то невразумительное, что должно было означать, что
он помнит.
В начале девяностых у него только-только начинался бизнес, очень успешно
начинался, между прочим. Он торговал компьютерами, деньги получал черным налом и
купил себе лимузин, кажется краденый. Он ужинал исключительно в дорогих ресторанах,
которых тогда в Москве было раз-два и обчелся, и покупал барахло только в "Ирландском
доме", который впоследствии благополучно разорился. Деньги он перестал считать после
того, как понял, что они вообще не кончаются, и еще из того времени ему запомнилось,
что тогдашняя его жена на левой руке носила золотые часы "Картье" - его подарок, а на
правой несколько гремящих пластмассовых браслетов. Тогда пластмассовые браслеты в
Москве были в моде.
- Ну вот. А мне было семнадцать, только-только стукнуло, у нас всего год разницы. И
мы с мамой решили Сильвестра забрать. И забрали. Сильвестром мы его назвали, а Элла
зачем-то записала его на фамилию того типа, от которого она родила, ну, а раз Иевлев, мы
решили, что пусть уж будет Сильвестр, как в "России молодой". А Элла на Север уехала,
на заработки вроде бы, и мы о ней года... три, наверное, вообще ничего не знали.
- И... что?
- Ничего. - Она пожала плечами. - Я работала, а мама растила Сильвестра. Я хорошо
зарабатывала, правда, вкалывать приходилось много. Мы в Троицком жили, в электричках
холодно, окна выбиты, и ходили они кое-как, без расписания. Я однажды даже в
обезьяннике ночевала, представляете?
- Почему?
- Да нипочему. На электричку опоздала, вокзал на ночь закрывали, ну, я и пошла в
дежурную часть, попросилась посидеть. Они пустили. Даже чаю мне дали. Хорошие
ребята попались.
- Хорошие, - согласился Родионов. - Очень хорошие ребята.
- Сильвестру мы ничего не говорили, потому что не знали, что с Эллой, где она,
появится ли... Она появилась, но уже с Лерой. Оставила ее нам и уехала.
- Как?! - поразился Родионов. - Опять?!
- Опять, - согласилась Маша. - И слава богу, что оставила, - добавила она торопливо, -
не приведи господи, если бы в детдом отдала.
- Но позвольте! - вдруг возмутился Родионов. - А если она тебе еще десяток привезет?
Ты всех возьмешь?!
Маша исподлобья посмотрела на него.
- Поня-атно, - протянул Родионов. - Поня-атно.
- После Лерки мы переехали из Троицкого в Москву. У нас была большая квартира,
которую папе когда-то дали. Мы ее поменяли на две, у мамы однокомнатная, а у нас...
двушка.
- Зачем вы переехали?
- Потому что она стала нас шантажировать.
- Кто?!
- Элла. Моя сестра.
- Как?! Чем?!
Маша пожала плечами.
- Тем, что заберет детей. Мы не можем ей их отдать.
Родионов смотрел на нее во все глаза.
- Но она все равно нас нашла. И время от времени приезжает, и я даю ей деньги.
Всегда. И не надо, - она повысила г
...Закладка в соц.сетях
