Жанр: Электронное издание
Shalosti
...вых русских, демократов и продажных баб, он только
изумлялся, - нет, не тому, что Феде удалось придумать этот бредовый
политически-националистический коктейль, - а тому что нашлись охотники
употребить его в пищу для ума. Впрочем, наличие последнего у Нахаленка вызывало
сильные сомнения: чтобы такое схавать, нужно вовсе мозгу не иметь... Самое же
поразительное, что мальчишка ведь не дебил, не умственно отсталый; разве что по
юности не разобрался? Да ведь двадцать три уже!
Хотя, сказал себе Кис, и совсем взрослые и даже вроде бы умные
попадаются в сети – хоть партийных лидеров, хоть «гуру» в сектах, все одно. Так
чего уж с Антона строго спрашивать...
- У вас политическая партия? – спросил он полуутвердительно.
Антон важно кивнул.
- Из четырех человек? – подковырнул Кис.
- Зачем же? Мы взяли одну существующую партию и просто навели в ней
порядок... – Антон вдруг заговорил баском, явно подражая чужой интонации,
должно быть Артиста.
- Какую же это партию вы «взяли»?
- Ага, - сказал Антон, оживившись, - значит, этого ты не знаешь! А я
тебе не скажу!
- И не надо, сам найду. И как же вы до таких светлых идей добрались?
Ведь, насколько мне известно, Федя был бездельником и неудачником.
- Да так... – пожал плечами мальчишка, - от скуки. Стояли мы как-то
у дискотеки...
... Вышло все от скуки. От нечего делать получилось. От тоски
неудачника.
То есть, Федя, конечно, неудачником себя не считал... Впрочем, чего
врать самому себе: был он неудачником и занудой, которой вечно проклинал
несправедливую судьбу...
Федя был артистичен по натуре. Сын школьной уборщицы и рабочего,
балованный и ленивый, но - откуда что взялось! - обнаружилась в нем тяга к
искусству. Он ходил в драмкружок районного дворца пионеров и мечтал о карьере
актера. Вот закончит он школу, вот поступит в театральное училище...
Но только для этого надо сдать экзамены. А для этого прочитать много
книжек.
Загвоздка была в том, что Федя не любил читать. Катастрофически не
любил, сам вид книги навевал на него скуку, и умственное напряжение, связанное
с восприятием черных противных слов, тараканами сидевших на белой бумаге,
утомляло его и вызывало отвращение. Он мог прочитать книжонку-другую, он легко
схватывал любую информацию и играючи запоминал с чужих слов, он мог цитировать
по памяти целые отрывки, - но читать эти горы литературы?... Он мечтал о
сцене, он видел себя в разных ролях, он даже целые спектакли ставил в
воображении – эффектные, сочные, яркие, - и уже успел решить, что ему нужна
карьера не актера, а режиссера...
Но только для карьеры режиссера нужно было прочитать еще больше
книжек и еще много чего написать на экзамене, а Федя не только читать не любил,
но и писать.
Федя с трудом закончил школу, до аттестата его дотянула мать: в
ногах валялась у директора школы, чтобы не отчислили, чтобы хоть с троечками,
да оставили... Какие уж тут экзамены в театральный!
Вот и остался талантливый Федя со своим талантом один на один.
Работать не хотелось, что вполне естественно: человеку с творческими
наклонностями претил грубый физический труд, а на какой иной труд он мог
рассчитывать, не имея образования и ненавидя интеллектуальные усилия? Как,
впрочем, и любые другие тоже.
А народ вокруг суетился. Из каких-то углов и щелей вдруг повылезли
немытые мужики и сопливые подростки, которые резко наводнили все нижние сферы
первоначального накопления капитала, как то торговля - сигаретами, пивом,
первыми импортными продуктами, - мелкий дворовый рэкет и валютные операции в
масштабе районной «Березки». И Федя тоже пустился приторговывать, чем мог, пока
не остановился на пиве – другого дела, которое не требовало бы труда, но
приносило деньги, он не нашел. Но денег хотелось. Причем больших и сразу. А
почему нет? Другие-то как-то сумели хапнуть! Попытался было подъехать к одному
парню со двора, который, Федя знал, занимался наркотой, хотел в долю войти – но
тот и говорить с ним не стал: у Феди даже во дворе была репутация человека
ленивого и безответственного.
Заработанные деньги Федя быстро проматывал на удовольствия. Им
овладела жажда, - та самая жажда, которая охватила всю нацию, – быть богатым
здесь и сейчас. Но «быть богатым» – озверевший от дикого капитализма совок
понимает это вовсе не так, как западный богач. Богач денежки считает и пыль в
глаза никому пускать не намерен. А одичавший от счастья держать толстую пачку в
руках совок денежки превращает немедленно в ту самую пыль, которую интенсивно
пускает в глаза всем и каждому. И потому денег не было никогда. И потому они
все время были нужны.
Впрочем, «удовольствия» ему удовольствия не доставляли: Федя жил в
агрессивном противоречии с миром, который его, такого талантливого, отверг и не
оценил, и в постоянной зависти к другим, преуспевающим и денежным. Версию об
отверженном таланте Федя сам придумал - и сам же в нее легко поверил, искренне
забыв о том, как по собственной воле бросил театральный кружок и подался в
«бизнес»...
Друзей у него было мало, – никому он не был интересен, с его вечными
жалобами: он-де великий актер и режиссер, а в этой гребаной системе никому не
нужен, вот на Западе людей на улице берут для съемок (это он как-то по
телевизору слыхал такую фенечку), а здесь он должен корячиться с утра до
вечера, торгуя пивом...
Все же пара-тройка преданных людей у него появилась: он угощал
пивом, а они, все моложе него, полублатные пацанята, не знающие, как и он, чем
себя занять, под пиво охотно слушали его рассуждения о жизни и о людях, полные
агрессивной зависти. Они разделяли этот взгляд на мир – сами были такими же
совершеннейшими бездельниками и, не имея ничего ни в карманах, ни за душой,
вместе с Федей наливались пивом и злобой к миру.
Его восхождение на вершины началось душным летним вечером...
Впрочем, тогда Федя еще не знал, что это начало славного пути. Тогда он просто
стоял недалеко от выхода из модной дискотеки, на которую у него не было денег –
заработанное он благополучно спустил, а новая партия пива была еще не продана.
Стоял и ненавидел всех входящих и выходящих оттуда людей, группами и в
одиночку, парней и девчонок.
Особенно девчонок. Феде с ними не везло. Они лихо западали на его
красивую внешность, но Федя быстро становился им неинтересен ни душевно, ни
материально. Его стенания по поводу несправедливого мироустройства поначалу
вызывали у них здоровое желание помочь, посоветовать, как-то организовать
Федину жизнь, чтобы он сумел реализовать свои таланты (а в них простодушные
девчонки верили – Федя был артистичен, Федя был эстет!) и, благодаря талантам,
найти достойный способ зарабатывать деньги...
Но затея это быстро доказывала свою абсолютную бессмысленность:
делать Федя решительно ничего не желал. Хуже того, очередная пассия быстро
начинала его немыслимо раздражать своей назойливой опекой. Федя был убежден,
что девушки должны его любить и вообще на руках носить за его мужские
достоинства, за его красивую внешность, за его отличные бойцовские качества в
постели... За его артистизм, наконец! Как он умел рассказать историю, как он
умел изобразить последний фильм в лицах! «А он из автомата: тра-та-та-та! А тот
ему из пистолета: пттюх, пттюх, пттюх! А тут цистерна как жжахнет! Бах-бабах! И
все легли. А тут эта телка выходит», - и Федя быстрым движением чертил контур
«телки» в воздухе, а потом выбрасывал ногу, словно шел на каблуках, и поводил
бедром...
Они же слушали, как завороженные! Они же говорили, что после него
можно в кино не ходить! Они же сами простые, как три копейки! Им такой
подарок, как Федя, и не снился! Но нет, начиналось всегда, как по программе, с
каждой новой девицей – одно и то же: «Надо тебе учиться, надо тебе поступать,
надо тебе готовиться...» Почему «НАДО»? Кому он и что должен? Ничего! Никому! И
пошли все на... Кому не нравится – иди вон!
Они и шли вон. Сначала радовались, отхватив такого парня, потом –
шли вон. Без оглядки и без сожалений. С облегчением шли вон, словно от обузы
избавились... Бабье, сучки! Ясно, зачем его учиться подбивали: надеялись, что
он прославится и будет огребать такие бабки, что Кольке, который наркотой
торгует, не снились! А они, значит, при нем, при звезде экрана, на всякие
тусовки светские шастать будут, туалеты себе дорогие заказывать, по Каннам
разъезжать... Вот зачем им надо было заставить его учиться! Все под себя,
бабье! Если б у него были деньги, - они бы не нудили: сделай то, сделай се! Они
бы за счастье почли любой его каприз выполнить! Их не стало бы интересовать его
образование, даже если б у него три класса было; их не стал бы интересовать
источник его дохода, даже если бы он был киллером наемным, – все бы схавали, и
утерлись бы, и у ног бы ползали за красивые шмотки и цацки, за возможность
выйти в дорогой кабак и покрасоваться! У-у, твари продажные!
После четырех попыток сойтись с разными девушками, закончившихся
одинаково неудачно, Федя весь женский род стал глубоко презирать и серьезные
отношений больше ни с кем заводить не желал. Пустился было в «просто секс», но
любительницы последнего едва не отбили у него напрочь естественную
физиологическую потребность. За пару лет «просто секса» он такого навидался,
чего его самая изощренная фантазия представить не могла. Но больше всего –
больше групповух и прочего непотребства, - в память врезалась одна сцена: он
свалился с температурой под сорок, в бреду и в поту. Открыл воспаленные глаза
от какого-то непонятного беспокойства и обнаружил... Что на нем трудится
страшненькая панковатая девица, ни лица, ни имени которой он вспомнить не смог!
Увидела, рвань, что предмет находится в рабочем положении (чему виной была
исключительно температура под сорок) и решила свое удовольствие поиметь!
Федя весь свой любовно-сексуальный опыт подытожил: все они
одинаковы, все ненасытны, и все так и норовят мужиком попользоваться! Хоть
деньгами, хоть... Но особенно деньгами!
И потому, разглядывая у дискотеки красивых, дорого и вызывающе
одетых телок, которые ему не принадлежали и принадлежать не могли, Федя
ненавидел их страстно. Все они были куплены, куплены с потрохами, со всеми
этими соблазнительно выглядывающими из глубоких вырезов сиськами, с этими
аппетитными попками, туго обтянутыми микроскопическими юбками, с этими нежными
ляжками, нахально сотрясающимися при каждом шаге на высоченном каблуке!
Куп-ле-ны!
Но – не им.
Эти роскошные самки принадлежали отвратным, самодовольным, жирным и
старым богачам. По той простой причине, что у них есть деньги. Наворованные. Те
самые деньги, которые никак не даются Феде в руки. Как и красивые, дорого
упакованные, вернее распакованные, услужливые девочки.
И от этого хотелось выть. Это было в высшей степени несправедливо.
Это было еще обидней, чем неоцененные таланты.
Именно тогда он произнес фразу, предопределившую его дальнейшую
жизнь: «Это несправедливо, - сказал Федя, - что красивые девочки трахаются со
старыми богатыми уродами. Красивые девочки должны трахаться с красивыми
мальчиками. Такими, как мы. Правда, мужики?»
И в блеске ответных взглядов троих верных щенков загорелась заря его
новой жизни.
- От скуки, значит... – Алексей решил, что пришла пора подытожить
разговор. - Итак, Антон, у тебя есть два варианта, - либо ты мне веришь и
делаешь так, как я сказал, либо – ты мне не веришь и бежишь бегом меня
закладывать своим. Только запомни: в этом случае ты не доживешь и до вечера.
Теперь выбирай.
- А чего это ты такой добрый? Чего это ты пришел мою жизнь спасать?
- Слушай, малец, ко взрослым надо на «вы» обращаться... А ты,
значит, думаешь, что всем на всех наплевать, как тебе? Ты думаешь, что мир вот
так именно устроен: каждый за себя, а остальных можно в штабеля складывать и по
ним идти вперед, к своим паскудным деньгам, которые ты потом прокутишь в один
день с девками? Или девки тебя уже не интересуют, перетрахался? Что ж тебя
интересует, безмозглый ты мой?
- Деньги. Деньги – это власть, - серьезно ответил Нахаленок.
- Власть над швейцаром, который тебя пустит туда, куда не пускает
других? Власть над официантом, который тебе жрать принесет и туфлю оближет
заодно? Власть над продажными девками, которые тебе все остальное оближут за
деньги? Шмотки купить? Машину? Что еще? На острова съездить? Ладно. А дальше?
Вот, представь, у тебя все это есть: жрачка, шмотки, машины, цепь в пять кило
золота на шее, красивые девки, острова, пальмы, дача-крепость под Москвой... Ну
и с кем ты на даче жить будешь? Со шлюхами? Да они тебе обрыднут через месяц. С
кем на острова поедешь? С друзьями? Да нет у тебя друзей, мальчик, у тебя есть
только подельники, которые готовы тебя разменять при первой же игре! Чем душу
заполнишь? Чем жить будешь? Своим отражением в зеркале с цепью до пупа и
прикидом от Версаче? И сколько ты так протянешь, онанируя и кончая от своих
«денег» и своей «власти»? Чего я такой добрый, спрашиваешь? Проще пареной репы:
жаль мне тебя. Тебя твоя мать жалеет? Уж наверняка. Жалеет, потому что любит.
Вывод простой: не все деньгами меряется.
- Вы что ль, тоже меня любите? – ухмыльнулся Нахаленок.
- Вот дурень... Я тебе объясняю то, чего твои куцые мозги никак
освоят: не все деньгами и шкурными интересами меряется. Впрочем, как хочешь. Я
тебе сказал: у тебя два варианта. Выбирай.
- Есть еще третий...
- И какой же?
- Сбежать, - Антон тоскливо посмотрел в окно.
- Беги. Уже придумал, куда?
- Нет... Но можно спрятаться где-то, потом за границу...
- Ну-ну. Тебя мама до сих пор супчиком кормит, куда же это ты
собрался? Один, без языка, без денег? Что-то у тебя, конечно есть, но ты быстро
потратишь. А дальше? Работать ты не умеешь, образования у тебя нет, никто тебе
не поможет, и никому ты там не нужен. Ни родителей, ни друзей – никого. Оно
тебе надо?
- Ага, лучше в тюрьме сидеть! Да вы знаете, сколько мне дадут?
- Это как повернется. За помощь в поимке опасных преступников тебе
могут сильно скостить... В общем, Антон, тебе решать. Я все сказал, можешь
вытряхиваться из машины. Встретимся на месте, если решишься. Не забудь, как и
что делать. Главное, сразу падай!
Нахаленок выползал из машины нерешительно, как будто что-то хотел
еще спросить, или что-то хотел получше понять, в чем-то удостовериться... Но,
так и не сказав ни слова, закрыл за собой дверцу «Нивы» и ушел к подъезду, не
обернувшись.
Кис проводил его взглядом, качая головой. Он сильно рискнул,
пустившись в откровения с мальчишкой, но выбора у Алексея не было: ему одному
не уберечь пацана, если тот сам себе не поможет. А уберечь хотелось: в его
глупой и озорной беспечности было что-то симпатичное, что-то от шалопая
Ваньки... Теперь, если Нахаленок его заложит Артисту, весь план Киса провален.
Но Кис был уверен, что не заложит. Не оттого, конечно, что
просветлился, слушая Кисову проповедь, но просто сдрейфит: Кис ведь пообещал,
что малец до вечера не доживет, если наябедничает... И, кстати, так оно и
будет. И парнишка должен почувствовать своим хитрованским нутром, что детектив
не блефует...
Друг молодежи.
Помнится, в годы его юности ходила такая тупая шутка : «темнота -
друг молодежи». Кис уже давно не молодежь, но темнота нынче ему действительно
будет другом.
Он еще раз посмотрелся в зеркало: ну, на Стасика он, конечно, никак
не похож, но ведь бандиты нисколько не сомневаются в том, что на этой даче
прячется Стасик, следовательно, ничего не подозревают и в темноте не
разберутся, а крепко приклеенная бородка свою роль сыграет.
Кис погасил свет. Полвторого ночи. Пора. Он открыл ставни двух окон,
пустив в комнату немного ночного света от луны и отдаленного фонаря: чтобы у
бандитов не возникло соблазна зажечь верхний свет.
«Ну что, мужики, все путем?» - спросил он в пространство. И, получив
из пространства утвердительный ответ, сообщил: «Тогда я отправляюсь в койку».
Лежать пришлось долго. Нахаленок сказал: в два. Но в два их все еще
не было.
Кис вспоминал услышанный от Антона рассказ и представлял себе
Артиста, Федю Горика, «берущего партию»...
В этом он наверняка поднаторел. Формирование банды – это опыт, после
которого можно что хочешь сформировать – хоть политическую партию, хоть секту,
хоть террористическую группировку. Главное – найти, против кого объединиться. В
природе не существует более мощной объединяющей силы, чем ненависть. Придумай
врага, вызови к нему ненависть, кинь, как кость, мало-мальски складное
идеологическое обоснование – и пожалуйста, у тебя под рукой послушная армия,
готовая броситься по в нужном направлении только потому, что ты, якобы, увидел
там врага. А с идеологическим обоснованием у Феди все в порядке: немножко
демагогии и бери дураков тепленькими...
... Они появились около трех, когда Кис уже изнемогал от
бессмысленного лежания и философских размышлений. Сначала были слышны тихие,
аккуратные шаги нескольких пар ног, сделавшие проверочный круг по саду. Кто-то
сошел с дорожки и неосторожно чавкнул башмаком в оттаивающей земле. Затем
легонько скрипнули ступени крыльца. Небольшая пауза, и замок тихо щелкнул. В
прихожей снова зависла пауза: собирались, прислушивались, привыкали глазами к
темноте.
Спустя пару минут первый силуэт возник на пороге, за ним второй.
Огляделись. И две черные тени одновременно и безмолвно заскользили в сторону
дивана, на котором лежал, укрывшись по уши, Кис.
Его сдернули резко, в две пары рук, и потащили на середину комнаты.
Кис висел в крепких руках и бормотал что-то неразборчивое испуганно и сонно.
Краем глаза увидел, как еще двое появились на пороге, прямо напротив Алексея и
державших его людей. Он не ошибся: напротив него оказался Нахаленок в паре с
еще одним, довольно высоким типом. Кис, как положено сонному Стасику, начал
приходить в себя, задергался в чужих руках, забормотал хрипло: «Вы чего,
мужики, вы чего?..»
- Давай, - негромко скомандовал тот, что держал Алексея под правую
руку.
Высокий тип вытащил пистолет и Кис разглядел навинченный глушитель.
Тот, кто был слева от него тоже полез в карман.
- Падай! - крикнул Кис и его команда прозвучала громче, чем сухие
щелчки двух выстрелов.
Он рухнул на пол, успев заметить удивление на лице Нахаленка, -
детское удивление, с которым смотрят на фокусника в цирке, вытащившего за уши
кролика из совершенно пустой шляпы... Увлекая за собой обоих стоявших рядом
мужчин, Кис столкнул их лбами по ходу падения. Вслед за ним и Нахаленок упал
под ноги тому, кто стрелял в Киса, опрокидывая напарника на пол.
В то же мгновение вспыхнул свет, и трое мужчин образовались в
пространстве комнаты, словно материализовались из воздуха. Двое бросились к
Кису, один к Нахаленку. Еще спустя минуту пистолеты были изъяты, трое бандитов
смирно лежали на полу лицом вниз в наручниках, а мужчины удовлетворенно
оглядывали картину. Один протянул руку Нахаленку, чтобы помочь ему встать.
- Ну вот, - сказал Кис, стаскивая с себя теплый и толстый спортивный
костюм, в котором он «спал» и под которым обнаружился пуленепробиваемый жилет,
- а ты, Антон, мне не верил... Теперь убедился? Вставай, все уже кончилось!
Но Антон не двигался.
- Серега, что с ним? – спросил Кис, подходя.
- Ранен в грудь. Без сознания. Срочно Скорую!
... Когда на даче появились врачи, Нахаленок был уже мертв. Кис
стоял, качая головой и, не замечая этого, глядел, как застегивают мешок на
бездыханном теле, как под молнией исчезает лицо Антона, такое молодое, такое
удивленное и такое безнадежно неживое...
И даже когда тело вынесли, он все еще стоял, уставившись на дверь,
за которой исчезли носилки, и все еще качал головой, бормоча: «Я же тебя
предупреждал, Антошка, сразу падай, сразу...»
Новая мама у новой дочки.
Кис впал в депрессию, как в спячку. Ничего не хотелось делать,
никого не хотелось видеть. Конечно, дела делал, конечно, с людьми встречался –
следствие шло полным ходом. Стасик был торжественно водворен в свою квартиру;
Федя Горик и компания дружно сидели и значительно менее дружно давали
показания; жены-заказчицы привлекались к уголовной ответственности, лгали и
выкручивались; проводились очные ставки, - все шло своим чередом. А Кис все
перебирал в уме детали разговора с Нахаленком, все винил себя, что не сумел как
следует вдолбить мальчишке в голову, что дело нешуточное и дружки его, которым
он так беспечно доверял, были всерьез намерены принести его в жертву... Все
стояло перед глазами его удивленное лицо, когда Кис крикнул «падай!», словно
Антон так и не поверил детективу до конца и запоздало изумился, убедившись, что
тот рассказал ему не детскую страшилку, а страшную правду... Эх, Антошка, на
мгновение бы раньше ты упал, всего лишь на мгновение...
Вера Лучникова все звала в гости, Кис все не шел... Наконец, веселым
апрельским днем, когда солнце брызнуло по газонам ярким золотом одуванчиков,
Алексей встряхнулся, запретил себе бессмысленно прокручивать воспоминания и
отправился к Вере в гости.
Вера уже перебралась из коммуналки Виктора, где скрывалась от
бандитов, обратно в свою квартиру, Виктор тоже был у нее, и атмосфера казалась
вполне семейной. Впрочем, он, пожалуй, не был, а жил у Веры: мужские вещи
появились то там, то сям. Раньше Кис их не замечал.
Алексей позавидовал – что-то в последнее время он все чаще завидует
чужому счастью... Конечно, это возраст. Чем дальше в лес, тем больше дров, а
хотелось вовсе не дров, да и вообще не в лес... Иными словами, приближаясь к
сорока пяти, Кис все отчетливее осознавал, что его семейное счастье вовсе не
впереди. Все уже, кажется, позади: счастье или нет, но, похоже, единственное,
что ему суждено... А как было бы славно вот так, вечерком, после собачьего дня,
придти в теплый дом, видеть любимые глаза, встречать улыбку... И ужин тоже было
бы неплохо, от пельменей у него уже скулы сводит, – думал он, усаживаясь за
стол и уплетая сочную отбивную.
Алексей, по правде говоря, пришел не просто в гости, он пришел по
делу, причем довольно-таки деликатному. Строго говоря, даже не по его делу, а
вполне чужому, в которое он взялся сунуть свой нос: так уж он был устроен, Кис.
Требовалось только найти удачный момент, в который можно было бы о чужом деле
поговорить.
Вера и Виктор расспрашивали о подробностях его расследования,
восхищались и живо одобряли его находчивость, вспоминали, как он спас Веру,
благодарили... Кис таял от комплиментов и оттаивал потихоньку от депрессии,
удовлетворяя одновременно их любопытство и свой аппетит.
- Я вот что никак не возьму в толк, - говорил Виктор, - эти женщины
шли на такое добровольно? Только чтобы остаться богатыми вдовами? Я, скорее,
убийство пойму, но это?...
- Ну... – искал слова Кис, - знаете, женщины тоже разные бывают...
Выручила Вера.
- Витюша, если бы ты иногда заглядывал не только в статьи по
кардиологии, но и в книги, которыми завален мой дом, то ты бы понял, - они не
только добровольно, но и охотно пошли на это: страха не было, условия и пределы
«изнасилования» были обговорены заранее, и все представлялись, скорее, как
сексуальная игра. А любительниц испытать острые ощущения намного больше, чем
тебе кажется... Тем более, что в результате они должны были стать богатыми и
независимыми, убийство было опосредствованным, сами женщины рук не марали и
даже как бы «пострадали»... Меня другое занимает, - обратилась она к Алексею, -
как они додумались до такого способа убийства и как на исполнителей вышли?
- «Исполнители» сами додумались, сами же и подсуетились. Их, а
точнее, Федора Горика, навел на эту мысль один из предыдущих случаев, в котором
любовник изнасилованной женщины, узнав о произошедшем, умер от инфаркта. Об
этом писала пресса, все о нем знали. Федя решил, что нашел «элегантный способ
убийства», и понял, что такую «услугу» можно продать. Он запустил в
оздоровительный комплекс, где паслись богатые дамы, Настю, сестру одного из
своих подельников. И Настена принялась всячески «оздоровляться» в компании
потенциальных клиенток. Послушав разговоры и войдя в доверие к некоторым из
них, она начала подъезжать к дамочкам с примерно такими разговорами: вот
повезло... осталась богатой и свободной... знаешь, если бы это не получилось
случайно, такое стоило бы придумать... это же гениально! комар носа не
подточит: ты – бедняжка жертва, а муж умер от инфаркта... чисто и красиво!
сердце слабое – оно ведь такое, рано или поздно откажет... но лучше рано,
верно? а что, я знаю кое-кого, кто мог бы такое дело организовать... если
честно, между нами, то даже интересно, - групповой секс, - лично мне всегда
хотелось попробовать... тем более, что муженек-сердечник вряд ли балует, а?
решиться трудно, но для такого дела... свобода и деньги хороши, пока молода –
стоит ли ждать, пока сост
...Закладка в соц.сетях
