Жанр: Электронное издание
razvod
...поворотом на стоянку, Кира помахала им
рукой, и Батурин махнул в ответ, а
Аллочка не стала, постеснялась.
Со всех сторон в стеклянные двери шли люди, и Аллочка радовалась, что
идет вместе с ними. Идет на работу.
Потом все это вспоминалось отчетливо и даже болезненно - свежее утро,
запах дождя, машин, духов и
просыпающейся зелени, тяжелые шаги Батурина у нее за спиной, и люди, спешащие на
работу.
В вестибюле Кира их догнала.
- Привет, - сказала она озабоченно. - Гриш, мне надо с тобой
поговорить...
Все дальнейшее случилось в одну секунду, упало на них, как черная
простыня.
Возле стеклянных дверей снаружи с визгом затормозила машина, и из нее
посыпались люди в черных масках и с
автоматами - неизвестно сколько.
В одну секунду они оказались внутри, заполнив все помещение, и
автоматная очередь оглушительно ударила в
потолок, и белая пыль повисла в воздухе.
- Всем лечь на пол!!! На пол, вашу мать!!
Батурин стал медленно поворачиваться, откуда-то бежал растерянный
охранник, и автоматная очередь вдруг
остановила его, согнула пополам и швырнула на пол.
- Мать честная! - пробормотал Батурин.
- На пол!! На пол, кому сказано!! Всех замочу, суки!
Батурин дернулся вперед, закрывая собой Киру и Аллочку, автомат в руке
одного из тех как будто сам по себе
повернулся, и Батурин упал назад, повалив тяжелым обмякшим телом их обеих, и
больше не шевелился.
Кира видела, как стремительно и страшно опустела улица, как будто
вымерла или затаилась в ожидании мировой
катастрофы. Две минуты назад ей казалось диким, что они лежат тут под дулами
автоматов, а люди вокруг, за "карантинной
зоной", огороженной чистыми стеклами и толстыми стенами старого дома, живут
обычной жизнью, идут по делам, катят
коляски, смеются и разговаривают друг с другом, как две молоденькие девицы,
которых Кира проводила глазами, а теперь
она поняла - лучше бы шли, и разговаривали, и катили коляски, чем вот так -
остаться один на один с бедой.
Несколько перепуганных человеческих особей на плиточном полу и
несколько уверенных человеческих особей с
автоматами. И больше никого. Нигде.
Помощи ждать неоткуда. Помощь не придет. Помощь приходит вовремя только
в американском кино.
Брюс Уиллис, "Крепкий орешек".
Кира прикрыла глаза, потому что прямо перед ее носом остановился
обшарпанный рыжий ботинок. Такие ботинки
очень уважает Тимофей, особенно если они не только обшарпанные, но и не слишком
чистые.
Кире стало нехорошо.
Сколько же лет этому, в рыжих ботинках? Тринадцать? Пятнадцать?
- К стене! - рявкнул трудноопределимый голос, и маска наклонилась к
ней, она чувствовала чужой запах и чужое
тепло. - К стене!
И зачем-то он вдруг ударил прикладом ей в ребра.
Взвизгнула Аллочка, и ее он тоже ударил - раз и два. Аллочка
всхлипнула, как подавилась, и затихла. Кира
старалась дышать, но это было трудно, почти невозможно.
- В следующий раз убью, - пообещал рот в прорези черной маски, - если
только шевельнетесь, суки!
Сквозь красный туман в голове Кира подумала, что он плохо себя
контролирует, почти визжит, не может держать
себя в руках.
Они нас убьют, поняла она очень отчетливо. Им все равно. Им нечего
терять.
В эту секунду вдруг стало ясно, как это - когда окружающим ничего не
стоит тебя убить. Им нет дела, жива ты или
нет. Им было бы даже удобнее, если бы ты умерла.
Откуда-то издалека вдруг наплыл и пропал вой сирены, и рыжие ботинки
пропали из поля ее зрения.
Она умрет, но у Тима останется Сергей. Она умрет, но Сергей никогда не
бросит Тима. Она умрет, им будет
недоставать ее, но они будут вдвоем, и Тим не пропадет.
Ничего. Не так страшно.
У стеклянных дверей, через которые она утром входила в редакцию, злясь
на портфель, у которого так некстати
развалился замок, сейчас стояли трое. Один все время оглядывался по сторонам,
словно боялся, что из стен на них и впрямь
выпрыгнет бравый Брюс Уиллис, "Крепкий орешек". Все трое были в масках -
прорезанные глаза и рты, как у черепов. У
одного был автомат, а что у двух других, Кира не видела. Тот, что в рыжих
ботинках, вдруг громко выматерился за
колонной, раздался удар, вскрик и короткий хлопок.
Трое у дверей оглянулись, и один спросил как-то очень буднично:
- Ты че?
Вообще, если не считать масок, они вели себя очень буднично и просто -
никаких звериных оскалов, никакого
волчьего воя, никаких дьявольских штук. И от этого становилось особенно ясно -
они безжалостны, как насекомые, и
равнодушны, как ледяной бетон. Они убьют всех, если им будет так удобнее - без
заложников. Или не убьют, если не будет
времени с ними возиться.
- Тут сучара с мобильником игралась, - проинформировал тот, который был
в рыжих ботинках. Он нервничал
больше всех. - Теперь не играется.
- Брось ты их! - с досадой сказал второй и снова повернулся к двери: -
Иди сюда лучше.
- Пристрелю как собаку первого, кто шевельнется, - проинформировали
рыжие ботинки и пошли к дверям,
наступая на пальцы, сумки, кошельки и очки. Какая-то женщина, Кира ее раньше не
видела, отдернула руку, и ее он тоже
ударил в ребра - просто так, потому что шел мимо.
Просто так. Просто так.
Рядом захрипела Аллочка, и Кира сильно вздрогнула, косясь в равнодушные
спины. Они смотрели в окно, за
которым была мертвая, как после ядерного удара, улица, и где-то снова тоскливо и
тяжко завыла сирена.
Не отрывая от них глаз, Кира подтащила Аллочку повыше - тащить было
трудно, потому что Аллочка ничем ей не
помогала, руки болтались, ноги беспомощно волоклись по плиточному полу -
сантиметр, еще сантиметр, еще один.
Лоб у Киры вспотел.
Если она застонет, ее убьют. Они услышат и убьют ее, потому что это
будет их раздражать, или потому, что она
стонет, когда они приказали не стонать. Ее нужно подтащить к себе и заткнуть ей
рот. Как-нибудь. Чем-нибудь. Чтобы она
могла дышать, а стонать не могла.
Если они увидят, что я шевелюсь, меня тоже убьют. Мне приказали не
шевелиться. У них автоматы, и им все
равно, жива я или нет. У них автоматы, и они не чувствуют ничего, стреляя в
людей.
Что вы чувствуете, когда прихлопываете наконец комара, который звенит у
вас над ухом? Облегчение? Радость?
Сострадание? Да нет же! Вы не чувствуете ничего, совсем ничего, потому что вам
нет до комара никакого дела, до его
жизни и смерти, до его предназначения, возраста, материального и семейного
положения!
Спасибо за внимание, с вами был Ларри Кинг в программе...
Кира закрыла глаза и тут же вновь их открыла, потому что один из них
вдруг быстро пошел в ее сторону,
придерживая болтающийся на плече автомат. Кира знала, что он идет убивать ее.
Она перестала тянуть Аллочку и уткнулась носом в пол. По крайней мере,
она не станет на это смотреть.
Она не будет смотреть, как ее убивают.
Нужно потерпеть, наверное, недолго. Потерпеть, только и всего. Она
перетерпит, а потом увидит все это сверху -
вестибюль, плиточный пол, залитый кровью, трупы охранников, насекомых в масках,
Аллочку, мертвого Батурина.
Может быть, он еще не слишком далеко ушел, и она догонит его по дороге.
Вдвоем не так страшно. Хотя там,
дальше, и так не страшно. Страшно здесь, перед порогом. А там...
Трусиха, говорил Сергей, посмотри, какой хорошенький, и показывал ей
паука, а она визжала и боялась.
Почему она боялась паука? Разве паука можно бояться?
Секретарша вбежала в кабинет и замерла на пороге, хватая ртом воздух,
как будто сошла с марафонской дистанции
за три метра до финиша.
- Что? - спросил Сергей недовольно. Она молчала, только открывала и
закрывала рот. Он передразнил ее - едва
заметно.
- Что?! - повторил он. - Да что с вами?!
- Сергей... Константинович... - прохрипела секретарша.
- Я! - бодро, как на линейке, отозвался Сергей. - Что случилось, Ирина
Федоровна? Переворот? Крах? За один рубль
дают тридцать долларов?
- Кира... Кира... Михайловна...
- Да. Звонила? Заезжала? - Сергей швырнул бумаги и вдруг забеспокоился
- секретарша тряслась с головы до ног и
на самом деле не могла связать двух слов.
- Нет... нет. Сергей Константинович, там у них... беда.
- Где беда? Какая беда? У кого - у них?!
- В редакции, - секретарша выпалила это ему в лицо и вдруг опустилась
на стул, как будто совсем обессилев.
Сергей, наоборот, вскочил. Затылку стало холодно.
- Что в редакции?! Да будете вы говорить или нет?!
- Бандиты напали, - скороговоркой сказала секретарша, - по
телевизору... в новостях... экстренный выпуск. Только
что.
- Ка... какие бандиты?! - крикнул Сергей, понимая, что это уже
случилось, хотя он так толком и не понял, что
именно, но оно случилось, самое плохое, что только могло случиться, и ничего уже
не вернуть, и ничего не поправить, и это
изменит все, как меняет война, или гибель Атлантиды, или падение Тунгусского
метеорита.
Ирина Федоровна посмотрела на него - в глазах у нее было озеро из слез,
страха и любопытства.
- Бандиты напали, - непонятно начала она, - и всех держат в заложниках.
Говорят, что есть... убитые. Несколько
человек. Говорят, будут штурмовать. Что делать, Сергей Константинович?!
Некоторое время он смотрел на нее. Потом, сбрасывая со стола бумаги,
которые падали и разлетались по всей
комнате, проворно откопал на столе телевизионный пульт и нажал кнопку.
В эфире было полное и безмятежное спокойствие. На первом канале
придурковатый милиционер чистил пушку. На
втором придурковатый певец пел песню. На третьем придурковатый комментатор
говорил речь. На четвертом...
- ...пока не сообщается. Сейчас в прямом эфире наш корреспондент Максим
Бобров. Максим, что в данный момент
происходит на месте событий и есть ли уже комментарии официальных лиц?
- Здравствуйте, Катя. К сожалению, мы находимся довольно далеко от
здания редакции еженедельника "Старая
площадь", которое три часа назад было захвачено террористами. Прибывший на место
происшествия спецназ оцепил здание
и несколько прилегающих улиц, и пресса сразу оказалась за линией оцепления.
Насколько я знаю, движение на улице
Маросейка закрыто, и сейчас идет эвакуация людей и припаркованных машин.
Ожидается прибытие мэра Москвы, но пока
не сделано ни одного официального заявления по поводу разыгравшейся здесь
трагедии...
- Максим, есть ли сведения о жертвах? - встряла ведущая, и
корреспондент в кадре поплотнее прижал наушник.
Вид у него был очень юный и странно растерянный.
- По словам очевидцев, беспорядочная стрельба в здании еженедельника
продолжалась довольно долго, хотя вряд
ли сотрудники редакции и даже охрана могли оказать сколько-нибудь серьезное
сопротивление террористам. Известно
совершенно точно - когда на место событий прибыло руководство МВД, на чем
настаивали бандиты, из окна на втором
этаже был выброшен труп. Это сделано, чтобы продемонстрировать серьезность их
намерений по отношению... к
заложникам, и здесь говорят, что...
- Максим, известно ли, сколько в здании террористов?
- Пока... пока нет, но один из руководителей отряда быстрого
реагирования, с которым мне удалось переговорить,
сказал, что от трех до семи человек.
- А требования? Какие требования выдвигают бандиты, Максим?
- Об этом тоже ничего пока... не известно, как и о том, будет ли
предпринят штурм здания, или спецслужбы
позволят террористам покинуть его. Отсюда само здание мы не видим, видна только
стоянка и...
Камера мазнула по кустам и углам домов, по голым веткам деревьев,
уткнулась в грязный ряд далеких машин, и
Сергей увидел красный "Фиат".
Красный "Фиат", принадлежавший его жене. Все, почему-то подумал он, и
это слово колокольным звоном ударило
в виски и в уши. Все.
Она там.
Он прибавил громкость так, что голос корреспондента загремел в тесном
кабинете, и секретарша сильно вздрогнула
на своем стуле.
- ...тоже ничего нельзя сказать, хотя нам только что сообщили, что
руководитель Центра общественных связей ФСБ
должен через несколько минут сообщить журналистам...
Контролируя непослушные пальцы, Сергей набрал номер. Нужно было что-то
делать с собой, и он стал считать
вдохи и выдохи.
Раз, два. Три, четыре. Пять, шесть. Семь, восемь.
- Машину, - сказал он в толстую несчастную секретарскую спину. Внезапно
он забыл, как ее зовут, - отправьте
машину прямо сейчас.
- Куда, Сергей Константинович? Три, четыре. Семь, восемь. Пять, шесть.
Голос Киры сказал ему в ухо, что ее сейчас нет дома, и предложил
оставить сообщение.
- Тим, - позвал Сергей, - Тим, это я. Трубку возьми. Возьми сейчас же
трубку!
Он сбивался со своего идиотского счета и начинал считать сначала.
Сына не было дома, и Сергей даже представить себе не мог, где он может
быть и что он станет делать, когда... когда
узнает. Он посмотрел на часы, чтобы понять, в школе он или уроки кончились, и
потом оказалось, что так и не понял.
Нужно ехать, сказал он себе. Нужно ехать.
- Куда машину, Сергей Константинович? - спросила секретарша, но он
ничего не знал про машину.
Как только он положил трубку, телефон вдруг бешено зазвонил - его
личная линия, - и в приемной зазвонил, и в
кармане у него затрясся мобильный, настроенный на "режим вибрации".
Секретарша кинулась в приемную, а он выхватил мобильный. Может быть,
Тим догадался позвонить.
Звонила мать.
- Сережка!
- Да, - проскрежетал он, - да, я знаю.
- Папа сказал, что он сейчас за тобой заедет и вы вместе... Ты где,
Сережка?
- На работе.
Странно, что она не понимала, что он не может говорить. Совсем не
может.
- Сережа, я тебя прошу, я тебя умоляю, один никуда не езди в таком
состоянии! Сейчас приедет папа! Он уже
выехал, он с тобой поедет! Может, она где-то задержалась и не пришла на работу!
Ты ей звонил?
- Нет.
- Не звонил?!
- Она пришла на работу, мама. Там ее машина, я видел.
- Ну и что машина, подумаешь, машина! - заспешила мать, и Сергей снова
начал считать.
Раз, два. Три, четыре. Семь, восемь. Нет, как-то еще.
- Позвони ей, Сережа!
Он не мог сказать, что боится звонить. Боится так, как никогда еще
ничего в жизни не боялся.
- Мама, - выговорил он, - если я найду Тима, вы его заберете. Верни
отца домой, пусть он едет к школе и заберет
Тима. Поняла? Прямо сейчас.
- Сережка, ты один не...
- Мама, ты поняла меня?
Что-то мешало ему, лезло в голову, и он вдруг понял, что это звонит
телефон у него на столе. Он швырнул
мобильную трубку, не дослушав мать, и схватил другую.
Там тоже кто-то что-то говорил, но он перестал слушать, как только
понял, что это не его сын.
В приемной громко разговаривали, он морщился как от зубной боли -
разговоры ему мешали. Ему всегда мешали
разговоры, он привык работать в тишине, и никто не смел в середине дня орать у
него в приемной, а сейчас орали, как будто
имели на это право, а он из-за этого никак не мог вспомнить, что ему нужно,
чтобы завести машину.
Ключи! Ключи, твою мать!..
- Сереженька! - растолкав народ, в кабинет влетела Инга, тараща
огромные прекрасные лихорадочные глаза. - Это
правда, говорят, что твоя англичанка там, где сегодня заложников взяли?! По всем
каналам показывают!
Сергей Константинович выглядел странно.
Наверное, из-за англичанки переживает, решила проницательная Инга. Надо
же, какой чувствительный! Еще
ничего и не случилось, заложники живы - не все, но большинство-то живы!
Освободят, куда денутся. Конечно, освободят!
- Пальто, Сергей Константинович! - пискнула секретарша и, как ребенка,
завернула его в пальто. Он просунул руки
в рукава. - И вы про машину сказали, а я так и не поняла...
В приемной раздался ужасающий топот, на секунду смолкли голоса, и в
кабинет влетел его сын. У него было очень
бледное, до зелени, остроугольное, взрослое лицо.
- Папа?!
- Пошли, - сказал Сергей. - Хорошо, что ты приехал, я тебя искал.
- Пап, что с мамой?!
- Я пока не знаю. Мы сейчас поедем и попробуем узнать.
В присутствии сына он не мог бояться так, как боялся до него. Он не мог
переложить на него то, что только что
случилось с ними. Он сильнее и старше, и именно он, Сергей, должен сейчас стоять
на краю, и прикрывать, и утешать, и
делать всезнайский вид, и отвечать за все - потому что рядом его ребенок,
который смотрит на него, и вместо лица у него
страх, даже розовые уши и короткие волосы излучают страх.
Только страх, и больше ничего.
Щека закаменела на холодном полу, и от холода, ввинтившегося в мозг,
Кира поняла, что сейчас ее убивать не
будут.
Еще не сейчас.
Аллочка перестала стонать, лежала очень тихо, Кира не могла расслышать,
дышит она или нет. Может, сознание
потеряла? Если тот, в рыжих ботинках, раздробил ей ребра, вполне могла потерять.
Хорошо, если она без сознания.
Волосы на затылке вдруг встали дыбом, и она поняла, что к ней
приближается что-то. Она не видела, что именно, и
боялась открыть глаза, но знала, что это близко, очень близко.
Шаги зазвучали за головой, потом тяжкий, как жернова на шее
утопленника, мат и снова совещание у стеклянных
дверей - далеко, судя по звуку голосов.
А это все приближалось.
Что?! Что это может быть?!
Кира открыла глаза, каждую секунду ожидая удара - не потому что им
зачем-то нужно ее бить, а потому, что они
приказывали не шевелиться, а она открыла глаза!
Рядом никого не было. Она повела шеей и даже дернула головой, чтобы
лучше было видно, и пустая улица
мелькнула перед ней, и лужи на широком крыльце за стеклом, и знакомая пепельница
на ножке, и кожаные кресла, и
стеклянный столик с журналами - новые всегда воровали, и охранники клали на стол
только старые журналы.
Густая черная лужа проворно пожирала чистый пол, подбираясь к Кириной
голове. Она ползла неслышно и широко
и наползла уже на руку Батурина, кончики его неподвижных пальцев были внутри
черноты, которая на пальцах становилась
красной.
Кровь, поняла Кира.
Из кого-то вытекала кровь - очень много. Разве в человеке может быть
так много крови?
Тот, в рыжих ботинках, убил кого-то, кто "баловался" с телефоном, и
ненужная больше кровь выливается наружу, и
течет по полу, и сейчас подберется к Кириным волосам.
Ее затошнило, она дернулась, пытаясь спрятаться от крови за Батурина, и
в голове вдруг стало просторно и пусто и
как-то необыкновенно гулко.
Из нее тоже потечет кровь, когда они застрелят или зарежут ее. Так же
много бесполезной черной крови на
плиточном полу.
Мимо опять протопали ноги - на этот раз торопливо, зазвенело
разбившееся стекло, обвалилось в ушах морозным
звоном. Почему-то свет мигнул и погас.
- ...Козлы вонючие, уроды, вашу мать, всех урою! Опять мат,
непродолжительный и страшный взвизг, удар, как
хлопок по резине. Кира знала, что это не резина, а слабая и хрупкая человеческая
плоть.
- ...через десять минут не будут выполнены, начнем мочить козлов! Всех
до единого! По одному в пять минут!
Засекай, твою мать! С этого начнем!!
Кричат с крыльца, с той стороны, поэтому так плохо слышно, но все-таки
слышно, и Кира половину оставшейся на
ее долю жизни отдала бы, только чтобы не слышать этого!
Она думала, что перетерпеть осталось чуть-чуть. Она думала, что
справится.
Не справится. Не перетерпит.
Все.
- Лежи тихо.
Шепот был почти неслышным, и она не поняла, кто шептал. Никто не мог
шептать.
Она замерла, на весу держа голову, потому что опустить ее значило
опустить в чужую кровь. И зажмурилась.
- Кира.
Она открыла глаза. Нет. Нет, не показалось.
- Кира, лежи тихо. Подложи руку под голову и лежи тихо.
Трое были у стеклянной стены. Один ушел к задней двери, и Кира слышала,
как он там шурует, матерясь и грохоча,
- баррикаду, что ли, возводит?!
Батурин у нее перед носом лежал так же мертво и неподвижно, как все это
время. Аллочка хрипло и коротко
дышала, между веками блестела полоска глазного яблока. Батурин не дышал.
- Кира.
Шепот был странный - как будто внутри ее головы, как будто только она
могла слышать. Рукав быстро намокал от
крови.
- Кира, помоги мне. Только молча. Ни слова.
Батурин. Но его же... убили?!
- Нож. С левой стороны, у щиколотки. Мне не достать. Давай.
Она зажмурилась изо всех сил, так что больно стало векам, и под веками
тоже стало больно. Больше никто не
шептал, и она стала осторожно вытягивать руку - по сантиметру.
- Пять минут!!! - проорали со стороны крыльца. - Пять минут, уроды,
твою мать!!! Автобус и деньги!
Грохот за спиной обвалился оглушительно, раздался сильный удар, и опять
мат. Кира мгновенно сунула руку
между собой и Батуриным. Он не шевельнулся, и она подумала, что он и не может
шевелиться, потому что он... убит. Они
сразу же его убили, как только ворвались в вестибюль. Охранников и Батурина.
Пальцы нащупали шершавую джинсовую ткань, под которой была нога -
теплая и живая. Если он убит, он не
может быть теплым. Или еще... может?
Зубы стучали, и Кира была уверена, что всем слышно, как они стучат.
Следующим движением она нащупала что-то странное, похожее на
переплетение ремней, а потом холодное и
металлическое. Нож.
Она потянула вверх, и ей показалось, что не могла вытащить очень долго
- ремни мешали, не пускали.
Значит, он жив?! Все это время он был жив?! Он рядом с ней - живой?!
Ногти царапали жесткую кожу батуринской ноги, и Кира вдруг
перепугалась, что она его поранит ножом - она же
не видит, где нож, а где нога!
Все. Вытащила.
- Под правую руку. Под правую руку, Кира. И телефон.
Телефон?! Какой телефон?!
- Три минуты!! Щас начну считать, твою мать! Давай, давай сюда, сука,
на колени! Ноги! Ноги врозь, голову вниз!
Ее первую пристрелю как собаку! Никаких переговоров, твою мать! Раньше надо
было! Давай здесь! И автомат мне!..
Краем глаза Кира видела шевеление за стеклянной стеной, и двое из тех
троих, которые были у нее перед глазами,
вдруг залегли и, как в кино, выставили вперед автоматы и локти устроили
поудобнее, чтобы ловчее было стрелять в тех, кто
должен прийти с той стороны стекла.
- Быстрее.
Телефон оказался в его заднем кармане - увесистый, старомодный. Должно
быть, носить его в заднем кармане
очень неудобно. Зачем он его там носил?
Кира ткнула ножом в неподвижную батуринскую руку, и нож моментально
исчез, как будто его никогда не было.
Кира перестала дышать.
- Телефон.
Она добыла телефон и тоже сунула в направлении его руки.
Аллочка вдруг пришла в себя, задышала коротко и бурно, дернулась, и
Кира сильно толкнула ее ногой. Она затихла,
только таращилась вверх, на нее - глаза были перепуганные, как у маленького
Тима, когда он боялся грозы и знал, что она
все равно будет.
- Как только произойдет, в ту же секунду назад, за стойку, - опять
послышался шепот, и Кира поняла, что слышала
не только она, но и Аллочка тоже, потому что вздрогнула и стиснула Кирину ногу
изо всех сил.
Что произойдет? За какую стойку?!
Да, Все правильно. Прямо у них за спиной длинная мраморная стойка -
прилавок, за которым стоит гардеробщица,
когда принимает пальто. Она стояла там еще утром, когда была нормальная жизнь.
Нет, неправильно. Утром, когда еще была жизнь. Как же ее звали? Эльза
Филипповна? Эмма Федоровна? И
живали? Может, жива...
- Давай, Кира. С богом.
"Мертвый" Батурин вдруг стремительным движением выдернул из-под себя
свой старомодный телефон и, коротко
размахнувшись, метнул его в стекло. Стекло ахнуло, медленно-медленно треснуло
сверху донизу и стало осыпаться на
плиточный пол.
Трое тех как по команде оглянулись и замерли, позабыв про свои
автоматы. Незнакомая женщина, которую один
из них держал за голову, стала медленно валиться на бок, и в ту же секунду визг
завибрировал в воздухе, как будто сам по
себе, как будто не люди визжали, а весь воздух переродился в визг.
Вспомнив, Кира судорожно поползла за мраморный угол - ноги и руки не
слушались, слишком долго она лежала на
полу не шевелясь, и теперь затекшие мышцы не понимали, чего от них хочет
хозяйка. За волосы она волокла Аллочку, а
вокруг все дрожало от визга и грохота, сыпалось стекло, и казалось, что от крика
и мата сейчас обрушится потолок.
Один из тех, который строил баррикаду у задней двери, теперь мчался
прямо на них, комично вскидывая ноги и
разевая рот под маской. Рукой он прилаживал к себе автомат, и не приладил - нож
Батурина бесшумно, точно и очень мягко
вошел ему в горло, под самый подбородок. Блестящий и чистый кончик лезвия,
проткнув насквозь, нагло и победительно
высунулся чуть ниже затылка. Некоторое время бандит еще бежал с этим ножом в
шее, а потом наконец упал - грохнулся
животом вперед и больше не шевелился.
Он не добежал до Батурина одного шага, а до своих ему было совсем
далеко, да и не поняли они, что случилось в
этот, самый последний, момент.
Рывком, так что дернулось и подпрыгнуло тело, Батурин вытащил у
упавшего автомат и веером, от бедра, как в
кино, полоснул в ту сторону, где были остальные трое.
Крик, мат, рев каких-то машин, сизый от пороха воздух.
- На пол!!! На пол лечь!!
Кира видела его лицо из-за стойки, где всегда дежурила гардеробщица
Эмма Филипповна, - в углублении лежал
маленький кипятильник и стаканчик стоял, наверное, она чай из него пила, когда
народу было мало.
Он шел напролом, не пригибаясь и не торопясь, и автомат казался его
продолжением, и у него были узкие
сосредоточенные глаза, и он не хромал, словно позабыв о том, что должен хромать,
и Кира поняла, что сейчас его
непременно убьют.
Прямо сейчас, в эту минуту.
- Пресвятая Дева Мария, Матерь Богородица, смилуйся над нами, спаси,
сохрани и помилуй нас, грешных. Только
чтоб он не упал, Пресвятая, Пречистая Дева, потому что, если он упадет, значит,
все, значит, убили. Смилуйся над нами,
Пречистая Дева, спаси, сохрани и помилуй нас!
Она никогда не умела молиться и поняла, что кричит, кричит во все горло
эту свою нелепую молитву, только когда
вдруг на долю секунды упала тишина, чтобы тотчас же взорваться ужасом, воплем,
автоматными очередями.
В следующую секунду все остановилось.
Стремительные тени в камуфляже и таких же ненавистных черных масках,
пришедшие с "нашей" стороны,
заполнили то, что раньше было редакционным вестибюлем, и крик как-то сам с
...Закладка в соц.сетях
