Жанр: Электронное издание
razvod
...сли,
конечно, не вы сами их достали, Сергей
Константинович, но в таком случае попрошу вас меня...
Кое-как натянув свитер, Сергей выскочил из ванной. Аристарх Матвеевич
маялся под дверью, подшитые валенки
содеяли еще один грязный островок на чистом полу, но Сергею было не до того.
Комната "с витражом" дохнула на него холодом - может, потому, что
Сергей нагрелся в ванной, а может, потому,
что окно прикрыто неплотно.
Так и есть.
В пылу погони он не заметил, что по всей комнате раскиданы бумаги, и
выдвинуты ящики дедовского письменного
стола, и сквозь пустотелые пластиковые папки просвечивает древний персидский
ковер, а один ящик даже вывернут прямо
на пол. Старые желтые квитанции, телефонные книжки, исчерченные Тимом, чужие
черно-белые фотографии, газетные
вырезки, вязальные спицы, фарфоровая собачка с отбитой лапой, капроновая лента,
которую вплетали в косы
первокласснице Кире - и в самой середине след грязного башмака.
- Бумаги, - бормотал Сергей, - бумаги.
Он поехал в Малаховку именно за бумагами и не сказал об этом ни единой
живой душе.
- Вот именно об этих бумагах я и говорю, - затянул от двери Аристарх
Матвеевич, - я так понял, что для вас это
тоже неожиданность. Верно, Сергей Константинович? Согласитесь, что это более чем
странно!
- Более чем, - подтвердил Сергей задумчиво, - что более, то более!..
Тяжеленное кресло с неудобной спинкой валялось на боку за столом -
очевидно, именно его уронил загадочный
жулик, когда кинулся спасаться, и Сергею показалось, что где-то обвалились
балки. Под креслом на полу тоже лежали
придавленные бумаги.
Что именно он мог искать?
Рукопись в пластиковой папке с отпечатками пальцев?
Рукописей была целая гора, и как в ней теперь разобраться, Сергей не
знал. Он присел на корточки и стал проворно
просматривать листы, исписанные крупным, четким Кириным почерком:
"...появление американских военных советников в Панкисском ущелье
свидетельствует скорее не о том, что
грузинское руководство вступило, наконец, в борьбу с международным
терроризмом..."
"...таинственный и вездесущий министр печати и информации Дмитрий
Потапов, известный всем поклонник
легкого жанра - никто из государственных деятелей не уходит с такой легкостью от
щекотливых вопросов..."
"...ежегодное послание президента Федеральному собранию, задержавшееся
в этом году почти на полтора месяца и
все же состоявшееся на этой неделе, заставило всех государственных чиновников на
время позабыть..."
Господи, сколько чуши написала его жена и сколько еще напишет!..
Как она всегда обижается, когда он так говорит о ее писанине! Но ведь
это правда!..
Сергей Литвинов, всю жизнь занимавшийся теоретической физикой, обо всем
на свете, кроме теоретической
физики, думал примерно одинаково - чушь.
Вот. Нашел.
"...вся современная проза, которая, насколько можно судить по книжным
развалам, сосредоточилась сейчас именно
в женском детективе. Вечный спор о том, что можно считать литературой, а что
нельзя, какая именно литература "высокая",
а какая "низменная", борцы за "высоту" литературы, кажется, начали проигрывать.
Рассуждения о том, что тиражи ничего не значат, - это просто
попытка..."
И так далее, несколько страниц подряд. Сергей не нашел ни начала, ни
конца, ни того места, из которого были
изъяты "полстранички", обнаруженные в портфеле у мертвого Костика, но читать
внимательно ему было некогда.
С бумагами в руках он поднялся с корточек и огляделся. Насколько он мог
судить по характеру разгрома,
любознательный жулик, более всего интересовавшийся именно бумагами, эти рукописи
отбросил за ненадобностью.
Что, черт побери, он искал?
- Аристарх Матвеевич, - сказал он замученному чувством вины старику,
топтавшемуся рядом и сокрушенно
бормотавшему, как он недоглядел, - вы помните, как Кира месяц назад приезжала и
жила здесь несколько дней?
- Еще бы! - воскликнул сосед. - Конечно, конечно, помню! Мальчик
отдыхал с бабушкой, а у вас были дела, и Кира
Михайловна жила здесь одна.
- К ней... никто не приезжал?
- Почему не приезжал, конечно, приезжали! С работы приезжали, несколько
раз! Она даже пожаловалась, что вот,
мол, вырвалась на недельку из городского шума, так сказать, убежала от жизненной
суеты, но и тут ей не дают покоя.
Кира никогда не сказала бы "от городского шума" или "жизненной суеты".
- Я потому так и подвел вас, Сергей Константинович, что машина эта у
ворот показалась мне очень знакомой, я
даже решил, что это вы приехали! Теперь мне трудно разобраться, их так много
стало, этих машин, не то, что раньше, когда
в пятьдесят шестом мы с Виленой Игоревной купили "Победу"! - Он поморгал
старческими глазами, сунулся поближе и
спросил с надеждой: - Может, чайку, а, Сергей Константинович? С малиновым
вареньем, а? Леночка варит замечательное
варенье, даже, я бы сказал, конфитюр! И чаю горячего! Сегодня на станции
продавали калачи, и я, знаете ли, не удержался,
купил. Горячий индийский чай с калачом и малиновым вареньем! В качестве
компенсации, так сказать, за причиненные
неудобства.
- Не было никаких неудобств, - сказал Сергей неловко, - что вы,
Аристарх Матвеевич! Я... мне... я боюсь, что...
Старик покивал, как бы ободряя Сергея, как бы заранее прощая ему отказ
от индийского чая с калачом и вареньем,
и переступил своими мягкими валенками, и Сергей продолжил решительно:
- Я сейчас приведу здесь все в порядок. Мне ведь решетку надо на место
поставить! И... - по привычке он взглянул
на часы, - ...минут через сорок приду к вам. Договорились?
- Конечно! - пылко воскликнул Аристарх Матвеевич, вознамериваясь
немедленно броситься и обрадовать Леночку;
что у них сегодня будет гость, который по достоинству оценит ее "конфитюр". И на
некоторое время можно будет даже
вообразить, что к ним приехал сын, много лет назад утонувший во время какой-то
дальней экспедиции, и Леночка станет
суетиться и ухаживать, и достанет чистую скатерть, и чашки с пастушками и
пастухами, и уберет со стола обувную коробку,
полную лекарств, - свидетельство того, что время уходит, его почти уже нет, и
ничего не изменить, не поправить, не начать
заново, и никому не съесть весь малиновый "конфитюр", который она такая
мастерица варить!..
- Спасибо, - пробормотал старик, как будто Сергей сделал ему невесть
какое одолжение, - большое спасибо, Сергей
Константинович!.. У нас калитка немного... покосилась, так вы ее толкните
получше.
- Я через забор, - улыбнулся Сергей. Спрашивать об этом не следовало,
но он все-таки спросил:
- А из Кириных гостей никто... на ночь не оставался?
- На ночь? - наивно удивился сосед. - Нет, ну что вы! Здесь же до
Москвы недалеко! Все, кто приезжал, сразу же и
уезжали.
Значит, героя-любовника она в Малаховку не взяла. Глупо было
радоваться, но Сергей все-таки обрадовался.
- А кто у нее тогда бывал, вы не запомнили? Аристарх Матвеевич подумал
немного.
- Нет, - сказал он виновато, - не запомнил. Какой-то мужчина был,
солидный. Прошел и поздоровался. Девушка
какая-то, сильно надушенная. Раньше считалось дурным вкусом, а сейчас... - Тут
он сконфузился немного. - Валентина
Степановна приезжала, да! Заходила к нам с Леночкой.
Лицо его осветилось приятным воспоминанием, как к "ним с Леночкой"
заходила Валентина, и он продолжал:
- И еще один приезжал, но в дом не заходил. Машина такая... большая,
темная.
- Как не заходил?
- Да вот не заходил, Сергей Константинович. Я на почту ходил, за
газетой. Мы, знаете ли, на почте получаем,
потому что в последнее время газеты стали воровать. Вышел, стоит машина. Возле
нее мужчина курит. Я поздоровался, и
он мне кивнул. Я, наверное, с полчаса ходил. Возвращаюсь, машина все стоит, а он
все курит. Увидел меня, сел и уехал.
- Странно, - удивился Сергей, - может, он уже к тому времени вышел?
- Может, и вышел, - согласился старик, - только у него следы очень
приметные - хромает сильно, и палка, а у самой
калитки никаких таких следов не было. Снег шел, я это очень хорошо запомнил.
Александра Зубова ненавидела имя Аллочка, которое прилепилось к ней,
когда ей было месяцев пять, с тех пор
никак не отлеплялось.
Это имя стало ее врагом, ее "пятой колонной", ее камнем преткновения.
Оно просачивалось за ней повсюду, как
керосин в мясной пирог в романе Джерома. Сначала оно просочилось в детский сад,
и она вынуждена была вести себя в
соответствии с этим ужасным именем - носить банты и оборки, шепелявить, учить
гнусные стихи "белая береза под моим
окном" и отбиваться от мальчишек, которые не давали ей житья. Потом оно
просочилось в школу, и там началось все
сначала - белые колготки, локоны, гнусные стихи.
В институт оно тоже просочилось. И вот теперь на работу.
Ей и так приходилось труднее всех. Из-за отца, который был богат,
знаменит, уважаем, запечатлен во всех
журналах и показываем во всех телевизионных передачах. Почему-то считалось, что
дочь такого отца может быть только
избалованной идиоткой или наркоманкой при последнем издыхании, на худой конец.
Аллочка боролась изо всех сил, стремясь доказать окружающим, что она
такая, какая есть, и величие и могущество
ее отца, в тени которого она произрастала, не имеют для нее никакого значения.
Работа началась для нее очень скверно. Конечно, она ни за что не попала
бы в такой "продвинутый" и элитарный
журнал, как "Старая площадь", если бы не ее фамилия и не звонок старого друга в
Нью-Йорк, где пасся владелец "Старой
площади", бывший трибун, борец и демократ. Бывший трибун порадовался, что
"девочка уже большая", и моментально
перезвонил Константину Сергеевичу Станиславову, нынешнему трибуну, и тот,
немного морщась, взял ее на работу.
В первом же материале, который она с такой гордостью отдала в печать,
президент был назван Василием
Васильевичем.
Аллочка знала совершенно точно, как зовут президента, потому что отец
дружил с ним еще с давних, не
президентских времен, а мать в своем ателье, не переросшем тогда в Дом высокой
моды, одевала его жену, и на рыбалку
они вместе ездили, и с горки детей катали, и в бане парились - на "первый пар"
мужики, женщины и дети следом.
Костик разорался так, как будто Аллочка совершила государственное
преступление. Он ничего не слушал, мотал
красивой головой, багровел и выкатывал глаза.
- Что вы себе позволяете, дорогуша?! Вы что, спятили совсем?! Вы где
учились? В совпартшколе?! Я вам покажу,
как такие ляпы в печать сдавать! Вы у меня вылетите и даже оглянуться не
успеете, а папочке вашему можете от меня
привет передать! Я вас с треском уволю, и вашей следующей работой будет "Вестник
колхоза имени Лопе де Вега"!
Потом еще был Гонконг в центре Европы, фамилия Евгения Максимовича
оказалась Примусов, Давос был
переименован в Навое, а Аляска вошла в состав России.
"От Калининграда до просторов Аляски" - вот как было написано в
Аллочкином материале, и ничего подобного она
не писала.
Она же не сумасшедшая, на самом-то деле!
Вчера Константин Сергеевич вновь закатил ей скандал - ужасный,
унизительный, слышный на всю редакцию! Он
снова орал, встряхивал головой, багровел, а она ни слова не могла вставить в
свое оправдание, он не желал ничего слушать,
он сразу понял, какая идиотка Аллочка, и был рад, что его мнение так
блистательно - и точно подтверждалось!
А сегодня его уже нет. Нет в живых. Его убили.
С утра в редакции началась паника, постепенно переросшая в тихий конец
света. Никто не работал, телефоны
подпрыгивали и разрывались от звона. Мужская половина мрачно курила на лестнице,
женская утирала глаза и шептала
друг другу в уши, что "бедный Костик вернулся к старой любовнице, а она его
и...". Милиция задавала вопросы и копалась в
кабинете главного, всегда сдержанная и холодная Кира Ятт, вдруг ставшая
растерянной, не выходила из своей комнаты,
куда еще утром прохромал Батурин и тоже с тех пор не показывался.
Аллочка честно рассказала капитану Гальцеву, что накануне главный на
всю редакцию орал, что он ее уволит, но,
кажется, капитана это нисколько не заинтересовало. Он спросил еще что-то про
статью, которую когда-то писала Кира и о
которой Аллочка ничего не знала, а Магда Израилевна "по секрету" сообщила, что в
портфеле у Костика обнаружилась
"записочка", а в "записочке" Кира угрожает с ним разделаться. - Вот когда Магда
Израилевна сказала "записочка", Аллочка
с ужасом, от которого остановилось сердце, - на самом деле остановилось, как
будто сжатое ледяной рукой, - поняла, что
знает, кто его убил.
Телефон зазвонил, и Аллочка подпрыгнула на своем стуле. Телефон у нее
на столе почти никогда не звонил - она
никому не была нужна.
Аллочка схватила трубку и задержала дыхание, чтобы "алло" прозвучало
солидно и красиво. Звонила мать.
- Зайка, ты как там, - весело спросила она, - я тебе звоню, звоню, а
мобильный не отвечает!
- Мама, я на работе, - прошипела Аллочка, стреляя глазами по сторонам,
не слышит ли кто, как с ней разговаривает
мать. Как с маленькой.
- Ну и что? Или ты занята?
- Занята.
- Как у вас дела?
- Плохо, мам. Я потом тебе расскажу.
- Что случилось? - встревожилась мать. Она вечно тревожилась об отце и
об Аллочке, как будто отцу было
четырнадцать, а Аллочке - семь.
- Мам, я тебе все расскажу потом!..
- Ну, когда же потом? По вечерам ты мне не звонишь, и вообще это была
совершенно идиотская идея - жить одной.
Мы скучаем, и ты без присмотра.
- Мама!
- Зайка, поедем с нами в Париж. Мы летим в пятницу. У отца какие-то
дела, а я уж с ним заодно. Поедем, а? Мы с
тобой хоть погуляем. Там сакура цветет, и яблони на Елисейских Полях. Мне
сегодня звонила Фру.
Так звали жену отцовского делового партнера.
- Мам, я не могу, у меня теперь работа.
- Ну, на выходные, конечно. Работу пропускать нельзя. - Мать и отец
всегда воспитывали Аллочку "правильно".
- И на выходные не могу. Мам, у нас тут такое творится!..
- Не пугай меня, зайка.
- Я тебя не пугаю.
- Тогда тем более я должна забрать тебя в Париж, - сказала мать
решительно.
- Мам, в Париж я не поеду. - ответила Аллочка тоже очень решительно.
Возле ее уха, за которое она все время заправляла волосы - беда с этими
волосами, хорошо хоть локонов давно нет!
- вдруг произошло какое-то движение, и вкрадчивый голос прошептал игриво:
- Почему девочка не хочет с мамочкой в Париж?
Аллочка дрогнула и уронила трубку. Трубка заскакала по столу, свалилась
и повисла на перекрученном шнуре.
Леша Балабанов подхватил ее и галантно вручил Аллочке.
- Спасибо, - косясь на него, пробормотала она.
- Не за что.
- Зайка, что случилось, где ты там?
- Мам, все в порядке, я тебе перезвоню.
- Подожди, - попросила мать, и Аллочка поняла, что она встревожилась
всерьез, - папа спрашивает, не приедешь ли
ты сегодня ужинать.
- Я не знаю!
- Дим, она не знает.
В отдалении послышался отцовский голос, потом что-то быстро сказала
мать, Аллочка не разобрала, что именно, и
еще кто-то что-то сказал, и мать вернулась к ней.
- Аллочка, - голос изменился, стал строгим. Такой голос бывал у матери,
когда дочь получала "нелепую" тройку или
капризничала "из-за пустяков", - правда, что Костю убили? Папе только что
позвонили.
- Да.
Леша Балабанов присел на корточки перед ее столом, подпер подбородок
рукой и теперь в упор на нее смотрел.
Аллочка не знала, куда деваться, отводила глаза и вертелась в кресле.
- Как это случилось?
- Мам, я пока ничего не знаю! Я вам перезвоню. Папу поцелуй.
- Поцелуй папочку, мамочка, - встрял Леша и сладко улыбнулся.
- Дим, она тебя целует. У него другая трубка, он не может с тобой
поговорить. Он спрашивает, не нужна ли его
помощь. Или... чья-нибудь еще.
Аллочка улыбнулась, несмотря на то, что Леша не отрывал глаз от ее
физиономии. Масштабы отцовской помощи
были ей хорошо известны.
Звонок Генеральному прокурору, звонок министру внутренних дел, звонок
шефу Совета безопасности - кто там
еще есть из великих и могучих?
- Пока ничего не надо, мам. Точно. Я вечером постараюсь приехать.
- Если хочешь шашлыка, можем пойти в "Ноев ковчег". Хочешь?
Мать знала, чем Аллочку заманить. Ей было три года, когда родители на
своей первой машине поехали
путешествовать, и "ребенка с собой потащили, шальные", как говорила бабушка.
Войны тогда не было, были графитовые
горы, нерусское небо, жара, виноградники, море за перевалом. Под Сухуми за
каждым поворотом дороги веселые пузатые
грузины жарили мясо, родители заказывали себе по шашлыку. "А дэвочке, навэрно,
кашу?" - спрашивали грузины у
родителей. "Нэт, - развлекаясь, отвечал отец, - дэвочке два шашлыка". Трехлетняя
Аллочка в бантах и гнусных локонах -
ясное дело! - поедала мясо с кинзой, как заправский горец, а грузины стояли
вокруг и умилялись.
- Мам, короче, я тебе перезвоню, - измучившись под Лешиным прицелом,
выпалила Аллочка.
- Но шашлыка хочешь?
- Хочу! - крикнула она и бросила трубку.
- Ну что? - спросил Леша и взял ее за щеку. Она отшатнулась и
старательно заправило за ухо волосы. - Мамочка с
папочкой волнуются?
- Леш, тебе чего?
- Мне ничего, лапочка. Я пришел на тебя посмотреть.
Этого самого Лешу Аллочка Зубова возненавидела с первого взгляда. Он
был ненамного старше ее, но работал уже
давно, начал еще на третьем курсе института. Он гораздо лучше, чем она,
разбирался во всяких "подковерных" делах, легко
и красиво писал - конечно, не так хорошо, как Кира или Батурин, но все же
намного лучше Аллочки, - ничего не боялся,
брался за самые трудные задания и неизменно их выполнял, курил с Костиком
невиданные тонкие сигариллы и интимно
шептал в телефон, когда ему звонили барышни.
Почему-то он решил с ходу осадить Аллочку, как Емельян Пугачев -
крепость в оренбургских степях. Аллочка
перепугалась, пару раз надерзила, от приглашения "на чашку кофе" отказалась,
может быть, даже слишком решительно, в
коридорах проскакивала мимо, не задерживаясь ни на секунду. Все эти меры
возымели действие прямо противоположное
тому, на которое рассчитывала Аллочка.
Леша решил, что она "ломается и выкаблучивается", и потому усилил
натиск.
Больше он не ждал ее в коридорах, а являлся в отдел новостей - сам он
работал в отделе политики, - усаживался к
ней на стол и изводил ее вниманием и комплиментами. Внимание, по Аллочкиному
мнению, становилось все более
навязчивым, а комплименты все более сальными.
- Ну, как там мамочка с папочкой?
- Спасибо, хорошо. Леш, я прошу прощения, мне нужно...
- Ничего тебе не нужно, - прищурившись, сказал Леша. Аллочка была
уверена, что щурится он исключительно "для
шику". - Сегодня все равно никакой работы не будет, уж поверь мне, старому
морском волку. Да у нашей девочки никогда
особой работы не бывает, верно?
- По-разному, - натужно улыбаясь, выдавила Аллочка, - а у тебя что,
тоже нет никакой работы?
- У меня работа есть всегда, - объявил Леша, перехватил ее руку и
поцеловал пальцы. Аллочка едва удержалась,
чтобы ее не отдернуть. - Некоторым бриллиантики аист приносит, а мне на них
зарабатывать приходится.
- Скажите, какой работник! - фыркнула Катя Зайцева, огромная,
медлительная, похожая на бегемотиху. Никто
лучше Кати не писал коротких, изящных, иронинных эссе обо всем на свете. Катя
сидела за компьютером, попеременно
отпивала из двух чашек то кофе, то чай и откусывала от булки.
Аллочка вздохнула. Катя фыркнула не для того, чтобы защитить ее от
приставаний, а как будто наоборот, для того,
чтобы поощрить Лешу - такой у нее был тон.
- Я не верю, что это Кира, - объявила Катя, - не может такого быть.
- Это точно не Кира, - тихонько сказала Аллочка.
- Откуда ты знаешь?
- Знаю.
- Девочка, - пропел Леша, - что ты можешь знать? Не ты ли на прошлой
неделе Гонконг в Европу загнала? Или тебя
папочка в Юго-Восточную Азию не возил, денежек своих пожалел?
Аллочка уставилась в компьютер. Интересно, а материал в завтрашний
номер пойдет? Или весь номер переделают,
и ее заметочка опять не выйдет?
- Ну, - спросил Леша, - что ты смотришь? Что ты там видишь, Аллочка?
Буковки? Из буковок слова складывают,
знаешь?
- Леш, - не выдержала Аллочка, - шел бы ты отсюда, а?
- А то что? - Он заправил ее волосы за ухо, и на этот раз она не
удержалась, отшатнулась. - Папочке скажешь,
папочка охрану вызовет, и охрана плохого мальчика отшлепает?
Катя засмеялась из-за компьютера. Засмеялась опять с сочувствием к
Леше.
Что мне делать, подумала Аллочка. Единственный человек, который ее
выслушал и, кажется, поверил, что она не
делала ничего из той ерунды, которую ей приписывают, был Григорий Алексеевич
Батурин.
Батурин с его палкой, угрюмостью, темными внимательными глазами.
Может быть, ему рассказать о том, что она знает?
Нет, нельзя.
- Пойдем покурим, - предложил Леша, поднялся и пересел на стол, очень
близко, - или кофейку попьем? Сейчас
самое время кофейку попить. Того гляди ментура все опечатает, и останемся мы без
работы. Тебе-то все равно, конечно, а
мы, грешные, на шишки здесь заколачиваем, нам больше негде.
- Типун тебе на язык, - вставила Катя и вздохнула протяжно: - Ох-хохо...
Батурин приказал про Костика
душещипательно писать, а у меня что-то не выходит душещипательно-то!
- Спасибо, Леш. Я не хочу.
- Ты вот что, девочка, - вдруг произнес он со злобой, - ты кончай
ломаться. Если хочешь работать, веди себя
прилично.
Аллочка вытаращила глаза. Это она ведет себя неприлично?!
- Давай, - приказал он, - вставай! Отрывай задик от кресла, и пошли.
Пошли, пошли, сколько можно уламывать
тебя? Чай не маленькая! Или ты дура совсем?
- Пойду курну, - решила Катя и выбралась из-за компьютера. Компьютер
зашатался на столе, и чашки зазвенели, - а
вы тут смотрите не подеритесь.
Леша отряхнул безупречные светлые джинсы и потянул Аллочку за руку. Она
подалась назад.
- Ты чего, - тихо спросил Леша, - неприятностей хочешь? Так я тебе
организую, у тебя не то что Гонконг в Европе,
Токио в Тамбовской области окажется! Ты на папочку не больно рассчитывай,
папочки здесь нет! Ты бы поучилась с
людьми общаться для начала! Привыкла обо всех ноги вытирать, а об меня не
выйдет, лапочка.
- Леш, - сказала Аллочка как можно более убедительно, - ты меня с кемто
путаешь, наверное. Я об тебя ничего... не
вытираю. Я просто не хочу никуда с тобой идти.
- Лучше захоти. - Леша ласково улыбнулся. - Чтоб я тебя не заставлял. И
давай на будущее договоримся, лапочка.
Еще раз выставишь меня идиотом перед кем-нибудь, пеняй на себя. Поняла?
Он соскочил со стола и пошел к дверям, но остановился и оглянулся.
- Сегодня вечером ты идешь со мной прошвырнуться, - заявил он, - давай
звони мамочке и говори, что ты занята.
И занята будешь долго, всю ночь. Я тебя жду в семь у твоей машины.
- Леша, слава богу, - торопливо проговорила в коридоре Магда
Израилевна, - скорей, тебя Батурин спрашивает. Что
ты прохлаждаешься, не знаешь, какой у нас сегодня день?! Аллочка, вы тоже ничем
не заняты? Я сейчас сброшу на ваш
компьютер фотографии, нужно к каждой придумать маленький текст. Справитесь?
- Справлюсь, - угрюмо ответила Аллочка.
Ей хотелось плакать, и она совсем не знала, что теперь делать.
Кира ввалилась в квартиру, швырнула портфель и плюхнулась на пол. Рядом
с портфелем.
Из глубины квартиры показался Тим. У него было настороженное лицо, уши
торчали, и волосы с одного боку
примяты, должно быть, с утра.
- Мам, ты чего?
- Ничего. Устала.
- А почему ты на полу сидишь?
- Потому что я устала.
- А... ничего плохого не случилось?
Все плохое случилось вчера, когда застрелили Костика. Почти у нее под
дверью застрелили, а сегодня они с
Батуриным ездили к его родителям. Только что вернулись. С ними ездил милиционер
по фамилии Гальцев.
Вспоминать об этом было тошно. Так тошно, что Кира закрыла глаза и
взялась за влажный лоб, чтобы немножко
утихомирить черную птицу, которая долбила ее лоб изнутри.
- Где Валентина?
- Она ушла, мам. Я сказал, что она вполне может уйти. Она к врачу
пошла, у нее этот... склероз.
- Ревматизм, - поправила Кира автоматически. - Почему она мне не
позвонила? Ах, да...
Она выключила телефон, когда поехала к родителям Костика. И Батурин
выключил.
Родители все равно ничего не заметили бы, даже если бы их телефоны
звонили непрерывно.
Когда Кира в сопровождении капитана Гальцева спускалась к машине, тот
спросил у нее, как бы между прочим,
когда Костик стал ее любовником и почему они расстались.
Костик никогда не был ее любовником. Поэтому они никогда не
расставались.
За всю жизнь у нее появился только один любовник - Сергуня. До него был
Сергей - муж, любовник, все на свете.
- Мам, хочешь есть? - Тим придвинулся поближе. - Валентина мяса
натушила и сделала такую штуку с картошкой.
Кира не хотела есть, но сказала, что хочет, чтобы не пугать Тима.
- А... папа где?
- Я не знаю.
Лицо у него вытянулось.
- Как? Он же сказал, что к тебе на работу поедет!
- Он был у меня, но потом уехал, и я его больше не видела. Я не могла с
ним заниматься, у меня выдался очень
трудный день.
- И он тебе не позвонил? - упавшим голосом спросил Тим.
- Нет, - отчеканила Кира, - с чего ты взял, что он должен мне звонить?
Что ты все придумываешь, Тимка?! Я тебя
умоляю, остановись. Ты ведь уже большой.
- Ну и черт с вами! - неожиданно злобно закричал сын.
Отец ужасно его обманул. Он сказал, что приедет, а уже почти восемь, и,
конечно, он не приедет, и весь хитрый и
тонкий план рухнул, а он так старался, так верил в свой план!..
- Тим, мы сто лет назад развелись. У многих родители разводятся, не
только у тебя!
- Плевать мне на многих! - заорал ее ребенок и сделал неприличный жест.
- Мне на всех плевать!
- Тим!
Он повернулся к ма.тери спиной и хотел гордо уйти в свою комнату, но не
выдержал и зарыдал. Зарыдал постыдно,
громко, на всю квартиру.
Как же так?.. Зачем отец его обманул? Он никогда не врет, его отец! Он
сказал, что вечером приедет к ним, а
козлина не приедет, и Тим проводил его до двери и долго смотрел с балкона вниз,
на огни машины, пока Ва
...Закладка в соц.сетях
