Жанр: Электронное издание
Nastya03
...ет
"Давыдофф", подав тем самым условный сигнал о необходимости срочной связи,
и стал наблюдать за киоском.
Он вовсе не имел намерения вступать в контакт с теми, кто его шантажировал.
Убийство Морозова ошеломило его. Ведь Анастасия сделала все,
как они хотели, почему же они нарушили обещание? Почему убили Морозова?
Выходит, верить им нельзя и все их слова о том, что Надя будет возвращена
немедленно, как только уляжется волна и опасность минует, могут оказаться
ложью. Может быть, девочки уже нет в живых? Он не имеет права
ждать, он должен найти их и сам спасти своего ребенка. Больше никаких
переговоров и обещаний, на них полагаться, как выяснилось, нельзя. Надо
проследить, кто снимет сигнал, и взять его за горло. Так, по цепочке,
можно дойти до Главного, а уж у него он вырвет свою дочь, даже если придется
его убить.
Ларцев внимательно смотрел в сторону киосков, но ничего интересного
пока не происходило. Сам продавец никуда не выходил, продавцы из соседних
киосков - тоже. Надежда была на то, что сигнал должен снять кто-то
из постоянно находящихся в торговой зоне, то есть продавец, который и
должен выйти, чтобы позвонить и сообщить о подаче сигнала. В случае, если
этим человеком оказывался не продавец, а покупатель, которому продавец
просто сообщает, что Ларцев купил пачку сигарет "Давыдофф", вся затея
теряет смысл. Отследить покупателей он не сможет. Но все-таки надежда
была... Он мерз на мокрой холодной лавке, наблюдал за киосками и думал
о Наде. Как она там? Кормят ли ее? Не заболела ли?
Мысли его плавно перетекли на то, что шантажировавшие его люди обладали
практически всей мыслимой информацией о девочке: куда и когда она
ходит, когда и чем болеет, какие отметки получает, с кем дружит. За Надей
следили постоянно, но информация была такая, которую не всегда можно
получить обыкновенным наружным наблюдением. Казалось, этих людей информируют
и учителя, и врачи из поликлиники, и родители ее подружек. Хотя
Ларцев понимал, что этого просто не может быть. Как же это у них получается?
Внезапно он напрягся. Эта женщина. Лет за 40, крепкая, полноватая, с
простым лицом, незамысловатая и слегка небрежная одежда, гладкие русые
волосы, в которых заметна седина, стянуты на затылке простой резинкой.
Он в последние полтора года видел ее на каждом родительском собрании.
Когда умерла жена, Ларцев перевел дочь в самую ближнюю к дому школу,
чтобы ей не приходилось много раз переходить дорогу. Раньше ее отводила
и приводила Наташа, поэтому они могли позволить себе роскошь учить ребенка
во французской спецшколе. Теперь для Ларцева главным стало другое
- близость дома к школе, и девочка уже полтора года училась в обыкновенной
школе, от которой до дома было десять минут ходьбы и только один перекресток.
На родительские собрания он ходил исправно, но ни с кем не знакомился,
кроме родителей Надиных подружек.
Запоминать лица на таких собраниях ему казалось бессмысленным, потому
что, во-первых, не все родители считают нужным посещать школу, во-вторых,
ходят то мамы, то папы, то бабушки. Собрания проводились каждую
четверть, и каждый раз Володя видел новые лица. Только эта женщина...
Она была на собраниях всегда. И всегда - что-то записывала. Это было совершенно
непохоже на остальных, которые откровенно умирали от скуки, потому
что про своего ребенка и так все знают, перешептывались, комментируя
слова классного руководителя, некоторые женщины вязали, засунув
клубки шерсти поглубже в парту, отцы, как правило, читали спрятанную на
коленях газету или детектив. И только эта женщина внимательно слушала.
Ларцев наконец поймал и сформулировал смутное впечатление: все родители
отбывали повинность, а она - работала.
Чем больше он думал о ней, тем больше странных деталей выплывало из
памяти.
...Он опоздал на собрание и, войдя в класс, не стал пробираться к
задней свободной парте, а сел сразу же у двери, рядом с ней. Она, как
всегда, что-то писала, но с появлением Ларцева мгновенно убрала блокнот.
Он тогда еще в душе улыбнулся, подумав, что ей, должно быть, точно так
же скучно, как и всем остальным, но она придумала себе занятие и сочиняет
что-то, письмо или, может быть, стихи. Потому и спрятала написанное...
...Классный руководитель объявляет родителям результаты городской
контрольной по русскому языку.
- Хотите посмотреть, насколько грамотно пишут ваши дети? - спрашивает
она, собираясь раздавать тетради родителям.
Женщина закашлялась, прижала к губам платок и вышла из класса.
...После собрания все родители толпой подходят к столу "классной"
сдавать деньги на завтраки. Все, кроме этой женщины, которая сразу же
направляется к двери...
...Он выходит из школы после собрания и на соседней улице, за углом,
видит, как эта женщина садится в машину, на водительское место. ВАЗ-99,
цвета "мокрый асфальт", с мощными противотуманными галогеновыми фарами,
мишленовской резиной на колесах, дорогие чехлы из натуральной цигейки.
"Надо же, - отметил про себя Ларцев еще тогда, - такая невзрачная с виду
женщина, а ездит на такой машине".
Присмотревшись, он заметил на заднем сиденье большой рюкзак, болотные
сапоги и охотничью куртку с патронташем...
Ларцев выругал себя за то, что не обратил на нее внимания раньше. Конечно,
почти вся информация о Наде, пришла с этих чертовых собраний. Надю,
которой стало плохо на втором уроке, приводили в пример, когда напоминали
родителям, что детей надо обязательно плотно кормить по утрам.
Про Надю говорили, когда просили родителей не давать детям в школу игрушки,
потому что игрушки эти порой бывают очень дорогими, они доступны
далеко не всем, и из-за этого случаются конфликты. "Вот недавно Надя
Ларцева чуть не подралась на уроке с Ритой Бирюковой, потому что Рита
принесла в школу куклу Барби, дала Наде поиграть, а когда хотела взять
ее обратно, Надя не смогла расстаться с красивой игрушкой". Надю упоминали,
когда строго внушали родителям, что нельзя отправлять в школу детей,
которым нездоровится, потому что они могут быть носителями инфекции.
Ах, если бы он раньше обратил внимание на все это!
Он сорвался со скамейки и быстро пошел к метро. Проехав две остановки,
пересел на другую линию и доехал до станции "Университет", где находилось
Московское общество охотников и рыболовов.
Когда по его просьбе перед ним выложили около тридцати учетных карточек
на женщин-охотниц, с фотографиями и адресами, он сразу увидел знакомое
лицо, мгновенно запомнил адрес и имя и, собрав карточки в стопку,
вернул их сотруднице МООиРа, не делая никаких записей.
- Нашли, что искали? - спросила она, запирая карточки в сейф.
- Нашел, спасибо.
Итак, Дахно Наталья Евгеньевна, Ленинский проспект, 19, квартира 84.
Глава пятнадцатая
- На место, Цезарь! - услышал Ларцев из-за двери властный голос. Послышались
шаги, дверь распахнулась. На пороге стояла та самая женщина.
- Здравствуйте, вы меня не узнаете? Мы с вами встречались на родительских
собраниях в шестьдесят четвертой школе. Помните? Я отец Нади
Ларцевой.
Женщина охнула и привалилась к двери.
- Вы хотите сказать, отчим? - уточнила она.
- Да нет, именно отец. А почему, собственно, отчим?
- Но как же так... - она растерянно заморгала. - Я думала, Надин
отец...
- Что вы думали? - жестко спросил Ларцев, входя в прихожую и закрывая
за собой входную дверь.
Женщина разрыдалась.
- Простите меня, ради Бога, простите меня, я знала, что добром это не
кончится, я чувствовала... такие деньги... я чувствовала.
Ее бессвязное бормотание постоянно прерывалось всхлипываниями, потом
она капала себе валокордин, судорожно пила воду, но в конце концов Ларцеву
удалось составить из разрозненных слов некое подобие рассказа. В
прошлом году к ней обратился один человек, который попросил ее посещать
родительские собрания в шестьдесят четвертой школе, в классе, где учится
Надя Ларцева. Он - отец Нади, но с женой расстался плохо, с тяжелейшим
скандалом, она слышать о нем не хочет и не пускает его к дочери. А ему
так хочется хоть что-то знать о девочке, о том, как она учится, как ведет
себя в школе, какие у нее проблемы, не болеет ли. Он казался таким
искренним, таким любящим и страдающим отцом, что отказать ему было невозможно.
Тем более что он предложил хорошее вознаграждение за столь необременительную
услугу.
- Кто он такой? - спросил Ларцев.
- Я не знаю. - Наталья Евгеньевна снова принялась плакать.
- Как он вас нашел?
- Мы вместе стояли в очереди в магазине. Очередь была длинная, мы
разговорились, он пожаловался на семейные проблемы... Вот и все. Больше
я его не видела. Он сам мне звонит.
- А как вы получаете от него деньги?
- Он кладет их в конверте в мой почтовый ящик, после каждого собрания,
на следующий день. Вечером после собрания он мне звонит, я ему все
рассказываю, а на другой день - конверт в ящике. Вы должны меня понять,
- всхлипнула Дахно, - я охотница, а это требует огромных денег. Машина
нужна, чтобы возить снаряжение, оружие нужно, боеприпасы, лицензии... А
я без охоты не могу, умру без нее. Я ведь родилась в Сибири, в заповеднике,
мой отец, егерь, к охоте приучил меня с младенчества. Отнимите у
меня ее - я задохнусь в городе.
Дахно оправдывалась, то и дело хватаясь за сердце, принимая сердечные
лекарства, всхлипывая и сморкаясь. Они сидели в просторной, но неуютной
комнате с разнокалиберной мебелью, явно купленной в разное время по случаю,
без единого замысла и стиля. Все стены большой трехкомнатной квартиры
были увешаны охотничьими трофеями и оружием. На пороге двери, ведущей
из комнаты в прихожую, торжественно возлежал огромный чистейших кровей
доберман по кличке Цезарь.
- Постарайтесь успокоиться, Наталья Евгеньевна, - мягко сказал Ларцев.
- Давайте попробуем с самого начала восстановить все, что вы помните
об этом человеке. Не торопитесь, подумайте как следует.
- Зачем вам этот человек? - вдруг с подозрением спросила Дахно.
- Видите ли, Наталья Евгеньевна, мою дочь похитили, и похищение организовал
именно он.
- Как?! - Дахно опять схватилась за сердце. - Боже мой, какой ужас,
какой ужас, - причитала она, схватившись за голову и раскачиваясь на
стуле. - Это я виновата, дура доверчивая, за деньгами погналась, поверила
подонку...
И все сначала: рыдания, капли, вода, покаянные слова, битье себя в
грудь. Ларцеву стало отчаянно жалко эту немолодую уже женщину, которую
огни большого города сначала привлекли, как глупого мотылька, а потом
обожгли. Девчонка из сибирского заповедника стала задыхаться в огромном
каменном, задымленном и загаженном городе, и единственной ее отдушиной
все годы была охота, как глоток свежести и природной чистоты.
От станции "Университет" к Дахно Ларцев ехал на метро, но при пересадке
на кольцевую линию наблюдатели его потеряли. Наступил "час пик",
толпы людей врезались друг в друга, толкались, мешали проходу, огибали
многочисленные книжные и газетные лотки, расплодившиеся в тоннелях и переходах.
- Давай быстро назад в МООиР, - скомандовал тот, что был пониже ростом
и постарше. Его напарник, симпатичный темноволосый паренек, ловко
лавируя, вывернулся из толпы и влился во встречный поток, расчищая собой
дорогу для старшего в паре.
Рабочий день закончился, и сотрудница МООиРа, с которой разговаривал
Ларцев, уже ушла. Взяв у дежурного ее адрес, наблюдатели сообщили о проколе
на Петровку, Жерехову, и помчались в Кунцево. Женщину с трудом уговорили
сесть в машину и вернуться на работу. Не скрывая раздражения, она
открыла сейф и швырнула на стол учетные карточки.
У нее были свои, вполне определенные планы на этот вечер, и странные
милиционеры, бегающие друг за другом, ничего, кроме злости, у нее не вызывали.
- Он кем-то заинтересовался? - вежливо спросил высокий паренек, перебирая
карточки с фотографиями женщин-охотниц.
- Не знаю. Он ничего не записывал. Только посмотрел, и все.
- Припомните, пожалуйста, может быть, он чью-то карточку разглядывал
дольше других, что-нибудь спрашивал у вас, уточнял? Нам важна любая деталь.
- Ничего такого не было. Просто внимательно просмотрел все карточки,
поблагодарил и ушел.
- Так может быть, он не нашел то, что искал? Как вам показалось?
- Я спросила его, он ответил, что нашел. Вы еще долго меня будете задерживать?
- Сейчас уйдем, вот адреса только перепишем. Слушай, - обратился
вдруг паренек к тому, кто был постарше, - а ведь большинство этих женщин
работают здесь же, в МООиРе. Если Ларцев не остался здесь и не стал ничего
выяснять, значит, та, кто его интересует, не из их числа. Женщин,
работающих в других местах, совсем немного.
- Уже легче, - обрадовался старший. - Ты молодец, котелок варит.
Быстро составляем список адресов, намечаем план объезда и просим подмогу
у Жерехова.
Первым в план они поставили адрес на Домодедовской улице, вторым -
дом на Люблинской, чтобы отработать южную часть Москвы и двинуться через
центр сначала на восток, потом на север. Адрес Натальи Евгеньевны Дахно
в начале Ленинского проспекта стоял в плане объезда третьим. Было 19 часов
40 минут.
К семи часам вечера Сергей Александрович Градов наконец понял, что
дела его совсем плохи. Когда около половины третьего он расстался с Арсеном
и, сидя в баре, попытался привести мысли в относительный порядок,
его вдруг осенило. Произошло какое-то недоразумение! Арсен упомянул Никифорчука,
и Градов так испугался, что совсем потерял способность соображать
и тем более сопротивляться натиску Арсена. Теперь же, припоминая
в деталях разговор, он вспомнил, что Арсен упрекал его в самодеятельности.
Что он имел в виду? Никакой самодеятельности он, Градов, себе не
позволял. Это ошибка, досадная ошибка, которую следовало разъяснить, и
Арсен вновь вернется к контракту и доведет дело до конца. Надо срочно с
ним связаться.
Сергей Александрович торопливо вышел из бара, сел в машину и поехал
домой. С домашнего телефона он несколько раз позвонил по условленному
номеру и стал ждать ответного звонка, чтобы договориться о месте и времени
встречи. Но звонка не последовало. Он повторил попытку, но с тем же
результатом. Градов начал нервничать и связался со своим знакомым из Министерства
внутренних дел с просьбой проверить, где и на чье имя установлен
номер интересующего его телефона. Ответ пришел быстро и был обескураживающим:
такой номер ни за кем не зарегистрирован и в течение предыдущих
пяти лет оставался свободным.
Был еще один путь, тот самый, которым он впервые пришел к Арсену.
Сергей Александрович позвонил человеку, давшему ему первый выход на контору.
- Петр Николаевич, это Градов говорит, - торопливо произнес он. -
Подскажите, как мне срочно связаться с вашим знакомым.
- Градов? - удивленно пророкотал в трубке бас. - Не припоминаю. Вы от
кого?
- Ну как же, Петр Николаевич, я вам звонил два месяца назад и вы мне
дали телефон для связи с человеком, который может помочь в одном щекотливом
деле. Этот человек мне срочно нужен.
- Не понимаю, о чем вы. Может, вы номером ошиблись?
Градов и не подозревал, что предусмотрительный и осторожный Арсен немедленно
после разговора с ним позвонил Петру Николаевичу и сказал:
- Если ваш протеже посмеет меня искать, объясните ему, что он не
прав.
Сергей Александрович в ужасе подумал, что все пропало. Ему не найти
Арсена. Никогда. Оставалась последняя надежда. Этой последней надеждой
был Фистин.
Сережа Градов рос заласканным и избалованным ребенком. Он искренне
страдал от того, что у всех его друзей отцы постоянные, а у него - приходящий,
да и то в редкие его визиты мать, как правило, отправляла
мальчика поиграть во двор. Отец всегда приходил с подарками, игрушками,
гостинцами, мать безумно любила его и постоянно повторяла: наш папа самый
лучший, просто у него есть другая жена и двое детей, которых он как
честный человек не может бросить. Отец же, в свою очередь, твердил Сереже:
сынок, если что - я всегда помогу, я в беде не брошу, ты можешь на
меня рассчитывать, вы с мамой у меня самые любимые. Много раз Сережа совершал
обычные детские и подростковые глупости, но никогда не бывал за
них наказан, наоборот, папа с мамой, испытывая вину перед ребенком за
отсутствие полноценной семьи, сами сглаживали ситуацию и не ругали сына,
а вроде как даже жалели.
С годами у Сережи развилось абсолютное неумение и нежелание думать о
последствиях своих поступков, смотреть хотя бы на шаг вперед. Он делал
все, как считал нужным, предоставляя родителям почетное право исправлять
его опрометчивые, а порой и опасные шаги. Результатом явилось то, что у
психологов называется аффективной дезорганизацией мышления. В стрессовой
ситуации мозги у Сережи отказывали, он плохо соображал, начинал говорить
и делать глупости. А стрессом для него становилось любое изменение обстановки,
которое требовало внимания, осмысления, реакции, принятия решения.
Малейшее психологическое напряжение становилось для него невыносимым.
После армии папа устроил Сергея в Институт международных отношений. В
МГИМО учились преимущественно дети высокопоставленных родителей, у которых
хватило связей "поступить" своих чад сразу после окончания средней
школы, поэтому прошедших армию студентов было немного. Они привлекали
внимание своей взрослостью, знанием армейского быта, сальными анекдотами,
разговорами о бабах и пьянках, замашками, сильно отдающими "дедовщиной".
Их внимания искали, их уважали, к ним прислушивались.
Из своего окружения Сергей особо выделял Аркадия Никифорчука, так непохожего
на него самого. Аркадий вырос за границей в семье дипломата,
детство провел за книжками, роялем и изучением языков, общался в основном
с матерью, варился в соку ограниченного контингента советской колонии.
10-й класс отучился в Москве и сразу поступил в институт. Вырвавшись
на студенческую свободу, Аркадий, целиком и полностью попавший под
влияние Градова, словно с цепи сорвался. Родители его снова уехали в
долгосрочную командировку за рубеж, предоставив в распоряжение сына
квартиру и систематически снабжая его деньгами и модными тряпками.
После того, что произошло в лесу, Градов и Никифорчук легко решали
проблему выплат мужу пострадавшей, продавая то одно, то другое из присылаемого
Аркашиными родителями барахла. Но Градов, не имея возможности
брать деньги у матери, не хотел вечно одалживаться у обеспеченного салаги.
Идея избавиться от навязчивого вымогателя принадлежала ему. Тамара
Еремина была его знакомой, и ему нетрудно было уговорить Виталия Лучникова
после передачи очередного взноса пойти всем втроем выпить-посидеть
"у одной сладкой бабенки". Тамару напоили быстро до состояния полной
невменяемости и уложили спать, с Лучниковым пришлось повозиться, но в
конце концов и его довели до Тамариной постели. Били кухонным ножом по
очереди. Потом сидели в кухне и ждали, когда Тамара прочухается. Никифорчук
ерзал, как на иголках, и хотел скорее уйти, но Сергей авторитетно
объяснил ему, что непременно нужно дождаться, пока Тамара обнаружит
труп, и разыграть перед ней сцену, дабы убедить ее, что это она, напившись
до беспамятства, убила парня. Иначе неизвестно, как дело обернется.
- Ситуацию нельзя выпускать из-под контроля, - важно говорил Градов,
накладывая себе картошки и отрезая еще кусок хлеба. Только что совершенное
убийство не отбило у него аппетит. Он даже не обращал внимания на
трехлетнюю дочку Тамары Вику, тихонько возившуюся под столом и сопящую
над какими-то своими Малышевыми проблемами.
Ждали долго. Наконец из комнаты послышались звуки, сначала невнятные,
но скоро перешедшие в дикий вой. На пороге кухни возникла позеленевшая
от ужаса Тамара с перепачканными кровью руками. Кровь капала с пальцев,
и она, недоуменно поглядев на руку, как заторможенная, отерла ее о белую
оштукатуренную стену. Зрелище было настолько чудовищным, что Аркадий с
трудом сдержал рвоту. Ему очень не хотелось терять лицо перед лучшим
другом, и, чтобы продемонстрировать самообладание, он схватил с буфета
зеленый портняжный мелок и нарисовал поперек оставшихся на стене кровавых
полос скрипичный ключ. В тот момент он счел свой поступок оригинальным
и нестандартным и довольно рассмеялся. Он мог гордиться собой.
Дальше все шло, как и задумывал Сергей. С криком: "Б.... что ты наделала,
ты его зарезала!" - они кинулись на лестницу, привлекая внимание
соседей и создавая, как выразился Градов, общественное мнение. Приехала
милиция, молодые люди дали показания, и тут только Аркадий спохватился:
- Они записали наши адреса и место учебы. А вдруг они пришлют в институт
телегу, что мы проводим время с алкоголичкой-убийцей? Нас в три
секунды отчислят.
Этого Градов не предусмотрел. Но и не сильно перепугался. Есть же папа,
в конце концов он всегда поможет.
Папе Сергей принялся излагать ту же версию, что и работникам милиции.
Но Александр Алексеевич Попов слишком хорошо знал сына, чтобы проглотить
такое вранье.
- Это вы сделали? - спросил он без обиняков.
- Ага. А как ты догадался? - Сергей с вызовом посмотрел ему прямо в
глаза. Он уже стал совершенно бессовестным, а постоянная безнаказанность
в прошлом лишила его последних остатков страха перед родительским гневом.
Отец разъяснил сыночку в емких, образных, но весьма конкретных выражениях,
что тот не прав и совершил весьма дурной поступок. Но помочь
все-таки обещал. И помог.
После окончания института пути Сергея Градова и Аркадия Никифорчука
разошлись. Александр Алексеевич, продвинувшись дальше по партийной лестнице,
добился распределения сына в МГК КПСС. С выездной работой ничего
не получилось, потому что Сергей ленился учить редкие языки, а с английским,
тянувшимся еще со школы, и средненьким французским, кое-как освоенным
в МГИМО, рассчитывать было особо не на что. Сергей вполне удовлетворился
распределением, не спеша принявшись строить свою партийную
карьеру. К началу эпохи перестройки он оброс многочисленными связями и
придумал легкий способ зарабатывания валюты, организовав в Париже кучку
молодых голодных литераторов и переводчиков из эмигрантской среды и поставляя
им сырье для литературной обработки и написания душераздирающих
триллеров.
После путча 1991 года, когда одна партия умерла окончательно и на ее
месте, как грибы, стали появляться во множестве новые партии и партийки,
Сергей Александрович с воодушевлением, подкрепленным хорошо конвертируемой
материальной базой, стал ковать новую страницу в своей жизни. И тут
на его пути после многолетнего перерыва возник Никифорчук...
Аркадий прожил восемнадцать лет, прошедших после распределения, совсем
иначе. На последнем курсе он женился на студентке того же института,
худощавой невысокой брюнетке с маленькой соблазнительной грудью и
большими претензиями, из очень хорошей семьи и с очень плохим характером.
После случая в лесу он инстинктивно избегал женщин ярко выраженного
русского типа, крупных, светловолосых, сероглазых и круглолицых, он
просто представить себе не мог, как дотронуться до них, не то что спать
с ними. Сам он, - изящный, высокий, с красивым нежным лицом, привлекал
внимание девушек, но из всех претенденток выбрал ту, которая меньше всего
похожа была на русскую красавицу Леночку Лучникову. Никифорчук, с
детства приученный к иностранным языкам, с удовольствием изучал в институте
голландский, что и помогло ему через годдругой получить назначение
в Нидерланды в качестве представителя одного из объединений Внешторга.
Жена была в восторге. Все шло так, как она себе представляла, выходя замуж
за Аркадия. Родилась девочка.
Но блистательно начавшаяся карьера вдруг застопорилась. Аркадий периодически
напивался и впадал в хандру, слушал грустную музыку и рассуждал
о смысле жизни, греховности и прочей ерунде. Жена стала нервничать, она
ваяла из него дипломата и считала, что он должен работать, угождать нужным
людям, ходить на приемы, а он вместо этого валяет дурака. А потом на
одном из ответственнейших приемов Никифорчук безобразно напился, потерял
лицо, говорил глупости - одним словом, вел себя неправильно. Основной
темой его пламенных пьяных высказываний было то, что, мол, все мы тут
сидим сытые и благополучные и делаем вид, что все в порядке, а на самом
деле каждый из нас пришел сюда по трупам и на каждом лежит грех. В течение
суток его отозвали в Москву. Он стал невыездным, на зарубежных поездках
можно было ставить крест, поэтому жена, долго не раздумывая, забрала
дочку и все совместно нажитое и без сожалений покинула брачное ложе.
Шел 1977 год. К 1980 Аркадий допился до увольнения из Внешторга и с
тех пор обретался в издательстве "Прогресс" в качестве переводчика. Когда
в 1981 году родители окончательно вернулись из-за границы, жизнь его
стала совсем невыносимой. На собственную квартиру он заработать не сумел,
поэтому был вынужден ежедневно выслушивать родительские причитания
и упреки. Он терпел сколько мог, потом женился на официантке и ушел жить
к ней. С задушевным другом Сергеем Градовым он виделся за эти годы
только один раз, в 1983 году, на встрече выпускников 1973 года, перекинулся
с ним парой слов, обменялся телефоном, помялся и потихонечку покинул
праздник. Хвастать ему было нечем.
По мере появления совместных предприятий дела у Аркадия пошли чуть
получше, его стали приглашать для устного перевода на различных серьезных
и несерьезных переговорах.
В 1991 году его в очередной раз пригласили переводить на переговорах
с каким-то голландским фирмачом. Голландец вмиг положил глаз на красивую
секретаршу Вику, подававшую кофе и напитки, и после окончания официальной
части пригласил ее в ресторан. Заодно позвал и Аркадия, так как
объяснятьс
...Закладка в соц.сетях
