Жанр: Электронное издание
Nastya03
... травите мне душу. Какое это теперь имеет значение?
Не думаете же вы, что его сбил на машине кто-то из друзей? И вообще, вы
сказали, что не занимаетесь делом о наезде...
- И все же, скажите, пожалуйста, были у него друзья, с которыми он
делился всеми своими проблемами?
- Да он со всеми делился. Он был такой открытый, такой общительный!
- Значит, о Карташове и его заболевшей знакомой он рассказывал не
только вам?
- Он говорил об этом практически всем, с кем в тот день разговаривал.
Даже своей матери. Позвонил ей, чтобы справиться о самочувствии, а потом
говорит: "Ты представляешь, мама, какие бывают болезни! Мне сегодня позвонил
один знакомый..." Ну и так далее. На него история с девушкой Карташова
произвела почему-то большое впечатление, он еще долго о ней вспоминал.
- Валентин Петрович больше ничего не рассказывал вам о Карташове?
- Нет.
- Вы абсолютно точно помните?
- Вы могли бы убедиться, что у меня хорошая память. Я помню все, что
касается Валентина. После его смерти я перебирала в памяти последние месяцы,
дни, часы, как будто это могло оживить его. Мне казалось, что стоит
вспомнить все до последней мелочи - и он вернется...
Бежевая "волга" свернула с Киевского шоссе и поехала в сторону Матвеевского.
Возле Дома инвалидов и престарелых она остановилась, и из нее
вышел дородный мужчина с привлекательным, благородных очертаний лицом.
Мужчина уверенно вошел в вестибюль, поднялся в лифте на четвертый этаж,
прошел по коридору и без стука вошел в одну из палат.
- Здравствуй, отец.
С подушки на него глянули тусклые слезящиеся глаза, в которых
мелькнуло подобие улыбки. Старческие губы дрогнули.
- Сынок... Давно не был.
- Извини, отец. - Мужчина придвинул стул к кровати и сел. - Дела.
Пришлось уехать на целый месяц, проводил избирательную кампанию. Ты же
знаешь, через несколько дней выборы в Думу. Как ты себя чувствуешь?
- Плохо, сынок. Видишь, лежу, почти не встаю уже. Забрал бы ты меня
отсюда, очень уж не хочется на казенной койке помирать.
- Заберу, отец, обязательно. Вот пройдут выборы, кончится беготня и
нервотрепка - и сразу же заберу тебя домой.
- Скорей бы. Не доживу...
Старик прикрыл глаза. По морщинистой щеке сбежала слезинка и потерялась
в складках кожи.
- Отец, ты помнишь семидесятый год?
- Семидесятый? Это когда с тобой...
- Да-да, - нетерпеливо перебил мужчина. - Помнишь?
- Помню. Как же не помнить такое? А что? Побеспокоили тебя?
- Нет, нет, не волнуйся. Это дело похоронено. Но всетаки... Как ты
думаешь, кто еще может помнить?
- Дружок твой, с которым ты...
- Это ясно, - снова перебил сын. - А еще кто?
- Даже и не знаю. Батыров умер давно. Смеляков? Он, может, и помнит,
да не знает, что к чему. Кроме меня, пожалуй, никто не знает. А ты к чему
спрашиваешь-то?
- Да так, на всякий случай. Сам знаешь, если моя партия наберет нужное
количество голосов и я пройду в Думу, найдутся доброжелатели, любители
в грязном белье копаться.
- У тебя есть враги, сынок?
- А у кого их нет в наше-то время?
- Боюсь я за тебя, сынок. Не лез бы ты в это пекло, сожрут ведь тебя.
- Не бойся, отец, прорвемся. Ну, я пойду.
- Не бросай меня, сынок, приходи почаще, а? У меня на свете никого,
кроме тебя, не осталось. Твоя мать умерла, моя жена тоже...
- Не драматизируй отец. У тебя, кроме меня, еще дочка есть и сын. Ты
сам виноват, сволочей из них вырастил, все лучшее им отдал, вот они и
бросили тебя на старости лет.
- Не надо так, сынок, зачем ты... - Голос старика был еле слышен. - Я
и для тебя немало сделал, ты вспомни.
- Я-то помню, - жестко ответил сын. - Потому и езжу к тебе. Ладно,
отец, крепись, самое позднее через месяц заберу тебя отсюда.
- Прощай, сынок.
Глава шестая
Можно ли составить такое уравнение, в котором уместились бы, не противореча
друг другу, подспудные желания Бориса Карташова и Ольги Колобовой
избавиться от Вики Ереминой, стертая запись загадочного телефонного
звонка на кассете автосекретаря и инцидент с Василием Колобовым, о котором
он сначала никому не рассказал, а потом и вовсе стал начисто отрицать?
Настя Каменская, Андрей Чернышев, Евгений Морозов, стажер Олег Мещеринов
и работавший "вслепую" Михаил Доценко сделали все возможное, опросив
массу людей, но так и не получили доказательств того, что художник
Карташов и его любовница Колобова причастны к исчезновению Вики. Правда,
доказательств их невиновности они тоже не получили. Устанавливать
чье-либо алиби спустя несколько недель после события - дело ненадежное,
тем более что речь идет о целой неделе. Где же ты провела эту неделю.
Вика Еремина, прежде чем тебя задушили? И почему на твоем теле оказались
следы от ударов толстой веревкой? Тебя истязали, мучили? Похоже, ты и
вправду была больна и попала в лапы к какому-то негодяю, который воспользовался
твоим состоянием, а под конец убил тебя. Только непонятно,
что же это был за телефонный звонок...
...Настя предавалась неторопливым размышлениям, сидя в полупустом салоне
для курящих в самолете, летящем из Москвы в Рим. Во время регистрации
она, единственная из всей делегации, попросила дать ей место в четвертом,
"курящем", салоне и теперь радовалась тому, что поступила правильно:
пассажиров здесь было немного, а от общения с коллегами она была
избавлена и могла использовать три с половиной полетных часа для того,
чтобы подумать.
Итак, Василий Колобов. При повторной беседе факт избиения отрицал категорически,
ссылаясь на падение с лестницы в пьяном виде. Его жена, однако,
столь же категорически утверждала, что ее мужа избили, мотивируя
свою уверенность тем, что когда он в тот день пришел домой, то лег на
кровать, руки к животу прижал, согнулся пополам и пробормотал: "Сволочи.
Подонки". Упрямого Колобова пытались "продавить" все по очереди, включая
стажера и Настю, но результата это не дало. Упал, и все тут. Только время
потеряли. Однако при этом заметили, что чем упорнее отрицал Василий,
что его избили, тем болезненнее реагировал на любое упоминание о подруге
своей жены Вике. В конце концов решили проверить, не связан ли был женолюбивый
продавец импортных сигарет с Викой амурными делами, о которых
никто не знал. Может бить, в этом деле все куда проще и мотивом убийства
явилась ревность? Как версия - вполне годилось. И тогда телефонный звонок
мог быть сообщением от Вики о том, что она уезжает куда-нибудь с Василием.
Судя по тому, что они узнали о характере девушки, она бы не постеснялась
сказать об этом Борису. После убийства, совершенного, вполне
вероятно, Колобовым, Борис и Ольга принимают решение не выдавать убийцу.
Мало ли по каким причинам... К тому же со смертью Вики решались сами собой
их личные проблемы, слабохарактерному Борису не нужно больше думать
о том, как расстаться с Ереминой, а Леля получала реальный шанс на нормальную
семейную жизнь с художником. Тем более оба они очень хотели
иметь детей. В этом уравнении стертая запись на кассете оказывалась к
месту, но при чем тут избиение Колобова? А может, ни при чем? Оно вообще
не имеет к убийству никакого отношения, и не надо пытаться искусственно
впрячь в одну упряжку "коня и трепетную лань"?..
...- Вы раньше не бывали в Риме? - послышался справа от нее приятный
голос, говоривший по-английски с сильным акцентом. Настя повернула голову
к молодому человеку в белом свитере, сидящему через проход. Он с
улыбкой смотрел на лежащий у нее на коленях мишленовский путеводитель по
Риму, который она откопала в квартире родителей. Этот путеводитель Надежда
Ростиславовна привезла из своей первой поездки в Италию много лет
назад.
Настя по акценту безошибочно угадала в юноше итальянца. Она с трудом
преодолела искушение ответить ему по-английски. "Нельзя же тянуть до
бесконечности, - подумала она. - Все равно придется пользоваться
итальянским, так уж лучше начать сейчас". В английском и французском она
чувствовала себя уверенно, часто ими пользовалась, много переводила,
особенно во время отпусков, чтобы заткнуть дыры в бюджете. А итальянский
язык, которым она неплохо владела в детстве благодаря настойчивости матери,
давно лежал, как она сама выражалась, в дальнем ящике стола без
активного употребления, и Настя побаивалась говорить на нем. Но все-таки
решилась.
- Вы можете говорить по-итальянски, - произнесла она, перебарывая
смущение и тщательно следя за произношением. - Только не быстро.
Юноша понимающе улыбнулся и с явным удовольствием перешел на родной
язык. Они проболтали минут двадцать, когда в салон с сигаретой в руках
вошел руководитель делегации Якимов. Он занял сиденье прямо перед Настей,
щелкнул зажигалкой, выпустил дым и повернулся к ней, слегка перегнувшись
через подлокотник кресла.
- От коллектива отрываешься, Каменская? - шутливо сказал он. - Уже и
поклонника себе нашла. Смотри у меня, чтоб без глупостей.
Якимов ей нравился. В нем не было диктаторских замашек и надменного
превосходства человека, много бывавшего за границей, над рядовыми совгражданами,
которые, впервые оказавшись за рубежом, не знают обычно, как
ступить и что сказать. Он охотно делился опытом, подробно отвечал на все
вопросы и давал очень ценные советы, которые Настя, побывавшая в Швеции
в гостях у матери, признала правильными и своевременными.
- Какой у нас будет распорядок? - спросила она у Якимова.
- С десяти до шести нами будут заниматься итальянские коллеги, после
шести - развлекаем сами себя. Среда и суббота - свободные дни, можно побегать
по магазинам, если захочешь. Что конкретно тебя интересует?
- Я хочу встретиться с матерью. Она обещала приехать в Рим в четверг.
- Нет проблем. После шести часов ты сама себе хозяйка, с моей стороны
никаких возражений нет. На всякий случай имей в виду, двое из нашей делегации
уже пронюхали, что ты знаешь языки, и собираются на правах старших
по званию запрячь тебя в магазинные мероприятия. Так что, если хочешь
получить свободу, ставь меня в известность - я их постараюсь придержать.
Якимов потушил сигарету и ушел в передний салон, где сидел вместе с
остальными членами делегации: двумя генералами (один из министерства,
другой из ГУВД Москвы), начальником одного из московских окружных управлений
внутренних дел и двумя сотрудниками Главного управления уголовного
розыска.
- Никогда бы не подумал, что вы русская. Я был уверен, что вы англичанка,
- раздался голос юноши в белом свитере.
Настя усмехнулась про себя. Немудрено, что он принял ее за англичанку:
худощавая, белесая, невзрачная, с тонкими чертами невыразительного и
оттого, наверное, холодного лица, она и впрямь казалась типичной старой
девой из английского классического романа. Во всяком случае, ее внешность
не имела ничего общего с расхожим представлением о русской красавице.
- Вы хотите сказать, что у меня типично английская внешность?
- Нет, вы говорите по-итальянски с английским акцентом.
- Да ну? - изумилась Настя. - Никогда бы не подумала.
Она решила повнимательнее прислушаться к речи своего общительного собеседника
и постараться говорить так же, как он. Слух у нее был превосходный,
к иностранным языкам мать приучила ее с раннего детства, поэтому
борьба с английским акцентом успешно завершилась как раз к моменту посадки.
Молодой итальянец по достоинству оценил Настины лингвистические
усилия и на прощанье сказал:
- Теперь вы говорите, как итальянка, которая слишком долго жила во
Франции.
Они дружно расхохотались.
- У меня появился другой акцент?
- С акцентом все в порядке, но вы начали строить фразы, как француженка.
Их поселили в маленькой тихой католической гостинице, стоящей на холме,
неподалеку от российского посольства. Настя обрадовалась, узнав, что
от гостиницы до собора Святого Петра можно было дойти пешком за двадцать
минут.
Якимов не обманул. В шесть вечера у итальянцев заканчивался рабочий
день, и российская делегация оказывалась предоставленной сама себе. Ничего
похожего на русское гостеприимство здесь не наблюдалось: за шесть
дней - одна экскурсия по городу и один ленч с представителями министерства.
Они знакомились с работой служб и подразделений полиции, задавали
вопросы, смотрели учебные фильмы. Ни о каких мероприятиях после рабочего
дня и речи не было.
Настю это вполне устраивало. После обеда в гостинице в семь часов она
переодевалась, меняла юбку на джинсы, а туфли - на привычные любимые
кроссовки и, накинув кожаную куртку, в кармане которой лежал путеводитель,
отправлялась гулять. В среду, когда у них был свободный день, Настя
сорвалась из гостиницы сразу после завтрака, который накрывали в половине
восьмого. Она никому, кроме Якимова, не сказала о своих планах и
постаралась улизнуть незаметно от других, пока никто не попросил ее помочь
с покупками, так как ни английского, ни тем более итальянского не
знал ни один человек, кроме нее самой и руководителя. План ее вполне
удался, и Настя целый день бродила по городу, разглядывая дома и
скульптуры, лавируя в беспрерывном потоке машин и не переставая удивляться
тому, насколько внимательно и уважительно относятся водители к
пешеходам. Декабрьское солнце было еще очень теплым, но, несмотря на
семнадцать градусов выше нуля, многие женщины шли по улицам в распахнутых
шубках из песца и норки.
Настю всюду преследовал запах натурального кофе, доносившийся из бесчисленных
маленьких кафе и баров. Первые два часа она еще находила в себе
силы сопротивляться, но потом, трезво рассудив, что давать отдых ногам
все равно надо, а на те деньги, которые у нее есть, ничего особенного
не купишь, поэтому нет смысла их экономить, перестала отказывать себе
в удовольствии и с наслаждением присаживалась за столик прямо на улице.
Под вечер, несмотря на путеводитель, она ухитрилась заблудиться, долго
шла вдоль глухой каменной стены, и только снова оказавшись в знакомом
месте, сообразила, что просто-напросто прогулялась вокруг Ватикана.
В четверг, шестнадцатого декабря, проходя сквозь колоннаду, окружающую
собор Св. Петра, Настя сразу увидела на площади свою мать. Надежда
Ростиславовна, красивая, стройная и умопомрачительно элегантная, стояла,
оживленно беседуя с высоким седым мужчиной и поминутно оглядываясь по
сторонам.
Мать и дочь обнялись и расцеловались.
- Знакомьтесь, - профессор Каменская тут же перешла на английский. -
Моя дочь Анастасия. Мой коллега профессор Кюн.
- Дирк, - представился Кюн, пожимая руку Насте.
"Ай да маменька, - мысленно восхитилась Настя. - Привезла своего возлюбленного,
не побоялась. Впрочем, кого ей бояться? Меня, что ли? Смешно.
Интересно, кто кому смотрины устраивает, он - мне или я - ему? Но
какая же она всетаки красавица! Почему же я-то такая невзрачная уродилась?"
У Дирка были седые волосы, мальчишеское лицо и веселые желто-зеленые
глаза. Он немного говорил по-русски, Настя, хоть и с большим трудом" но
могла объясняться по-шведски, и разговор всех троих являл собой весьма
забавную лингвистическую смесь.
В первый вечер они просидели до поздней ночи в ресторане, куда их
привел симпатяга-профессор, знавший в Риме каждый закоулок. Настя не
могла припомнить, когда в последний раз столько смеялась. Ей было легко
с матерью и ее другом, ее опасения не оправдались, и ни малейшего напряжения
она не испытывала. Преодолев барьер неловкости во время встречи с
отчимом и его пассией, аналогичную ситуацию с матерью Настя перенесла
без каких-либо эмоциональных затруднений. Мать счастлива, Дирк смотрит
на нее с веселым обожанием, и что во всем этом плохого, если всем хорошо?
- Завтра пойдем в оперу, я взяла билеты, - сказала, прощаясь, Надежда
Ростиславовна, - а в субботу - Сикстинская капелла. Не проспи, она открыта
для посетителей только до двух часов дня.
- Я рад, что у Надин такая замечательная дочь, - обаятельно улыбнулся
Дирк Кюн.
Настя вернулась в гостиницу довольная и умиротворенная. Переживания
по поводу распада семьи, точившие ее вот уже несколько месяцев, показались
ей пустыми и беспочвенными. Люди имеют полное право быть счастливыми,
тем более когда при этом никто не страдает.
Если бы Настя Каменская знала, как резко изменится ее жизнь всего
лишь через три дня, если бы она только догадывалась, какими неправдоподобно
далекими и призрачными покажутся ей "римские каникулы" из той глубины
страха и нервного напряжения, в которую она окунется всего лишь через
трое суток, она бы, наверное, постаралась получше запомнить и закрепить
в себе то чувство восторга и душевного спокойствия, которое снизошло
на нее в Вечном городе. Но Настя, как и все счастливые люди, самонадеянно
полагала, что так теперь будет всегда.
И ошибалась.
В субботу, выйдя из Сикстинской капеллы, мать предложила съездить на
книжную ярмарку.
- Мне надо посмотреть кое-какие книги для себя и для друзей. Давай
сходим вместе, тебе будет интересно.
На ярмарке они разделились. Мать с Дирком пошли искать нужные им издания,
а Настя осталась у стендов, над которыми огромными буквами было
написано "Европейский бестселлер". Она разглядывала яркие обложки, читала
аннотации, отмечая про себя: "Вот это я бы почитала, если бы было
время, и это тоже, и это... А такая литература - не на мой вкус". Перейдя
к очередному стенду, она почувствовала, как земля ушла из-под ног.
Прямо перед ней стояла книга под названием "Соната смерти", автор -
Жан-Поль Бризак. На глянцевой обложке - пять кроваво-красных полос, имитирующих
нотный стан, и светло-зеленый скрипичный ключ.
Оправившись от шока, Настя взяла книгу и впилась глазами в аннотацию.
"Жан-Поль Бризак, - гласила она, - одна из самых загадочных фигур современной
европейской литературы. Ни одному журналисту еще не удалось взять
интервью у автора более чем двадцати бестселлеров. Напряженная интрига,
борьба добра и зла, темные стороны человеческой натуры - все это в книгах
таинственного затворника, не позволяющего себя фотографировать и общающегося
с внешним миром через своего литературного агента".
Она внимательно оглядела стенд и нашла еще несколько книг Бризака на
немецком, французском и итальянском языках. Заметив вдалеке мать, Настя
сквозь толпу пробралась к ней.
- Мама, здесь можно купить книги?
- Конечно. Ты нашла что-то интересное? Пойдем, я тебе куплю, у тебя
все равно денег не хватит, здесь все очень дорого.
- Но мне нужно много... - нерешительно сказала Настя.
- Значит, купим много, - с олимпийским спокойствием ответила мать.
Немецкого языка Настя не знала, поэтому выбрала книги Бризака на
французском и итальянском.
- Зачем тебе это? - Надежда Ростиславовна презрительно скривила губы.
- Неужели ты читаешь такую дребедень?
- Ну... Интересно, - уклончиво ответила Настя. - Писатель-затворник,
темные стороны души... Любопытно.
Мать явно не одобряла увлечение дочери европейским бестселлером и,
оплачивая отнюдь не дешевую покупку, заметила:
- Бризака можно купить в любом киоске на вокзале или в аэропорту гораздо
дешевле. И выбор там больше.
Жан-Поль Бризак, по словам Надежды Ростиславовны, был популярным, но
неглубоким писателем. Его книги охотно раскупались для дорожного чтения
невзыскательной публикой, поэтому издавались преимущественно в мягких
обложках в карманном формате. Но одно замечание матери Настю заинтересовало:
- Он идет на поводу у моды. Знаешь, в последние годы возрос интерес к
России. Да и эмигрантов стало больше. У Бризака есть целый цикл триллеров
на русскую тему, и представь себе, они пользуются огромным спросом
среди выходцев из России. Могу тебе сказать: кем бы ни был этот затворник,
но он не бедствует. Тиражи у его творений колоссальные, а пишет он
быстро.
- Ты читала что-нибудь? - с надеждой спросила Настя.
- Я же не эмигрантка. Да и триллеры не люблю. Не понимаю, кто привил
тебе такой дурной вкус.
- Но если ты не читала его книги, откуда ты знаешь, что они плохие? -
Настя как будто даже обиделась за писателя.
- Мне достаточно отзывов тех людей, чьему вкусу я доверяю. И потом, я
не утверждаю, что они плохие. Но знаю, что настоящая литература создается
годами. А твой Бризак выпекает свои бессмертные произведения по пять
штук в год, если не больше.
- Как ты думаешь, мама, - задумчиво спросила Настя, - этот Бризак не
может быть русским эмигрантом?
- Маловероятно, - категорически возразила Надежда Ростиславовна, рассеянно
листавшая один из купленных дочерью романов. - Он владеет французским,
как француз. Достаточно прочитать два-три абзаца, чтобы в этом
убедиться. Впрочем, - добавила она, пробежав глазами открытую наугад
страницу, - язык у него хороший, острый, диалоги живые, сравнения интересные...
Может быть, он и в самом деле неплохой писатель. Но он настоящий
француз, никаких сомнений быть не может.
На следующий день Настя вместе с делегацией улетела в Москву. В самолете
она читала "Сонату смерти", надеясь найти в ней хоть какую-нибудь
подсказку, хоть крошечный намек на разгадку невероятного совпадения рисунка
на обложке и рисунка, сделанного Борисом Карташовым со слов погибшей
Ереминой. Как бы там ни было, в одном Настя теперь была уверена: Вика
не была психически больна. Она действительно могла слышать по радио
описание своего сна: многие западные радиостанции, вещающие на русском
языке, передают отрывки из новых литературных произведений. Идея воздействия
по радио не была плодом больного воображения. Но как же могло
случиться, что совпали оба рисунка? Совпали до мелочей, до светло-зеленого
цвета, которым нарисован скрипичный ключ?
Есть, конечно, самое простое объяснение, которое лежит на поверхности:
Вика слышит по радио отрывок из "Сонаты смерти", Настя даже точно
знает, какой именно эпизод она могла слышать. Потом пересказывает его в
деталях Борису, который и рисует, сообразуясь с ее словами. Если ей и
снился раньше какой-то кошмар, он мог быть лишь отдаленно, а то и вовсе
не похож на то, что написано в "Сонате" и что оказалось потом на рисунке
Карташова. Просто у Вики что-то нарушилось в голове, и ей показалось,
что... Но тогда придется признать, что она была больна. Нет, опять не
складывается, опять тупик...
Если еще вчера дело об убийстве Ереминой страдало отсутствием информации,
то сегодня оно в мгновение ока стало невероятно запутанным.
- Придется опять начинать все с самого начала, - удрученно сказала
Настя, глядя на Чернышева, Морозова и стажера Мещеринова.
- В пятый раз? - саркастически спросил Андрей, закидывая ногу на ногу
и усаживаясь поудобнее.
Они сидели дома у Насти. Был вечер воскресенья, она обзвонила коллег,
едва переступив порог, и попросила их срочно приехать. В прихожей до сих
пор стояла неразобранная сумка с вещами, через которую приходилось перешагивать,
чтобы пройти в кухню. Почему-то никому, в том числе и самой
Насте, не пришло в голову отодвинуть ее в более удобное место.
- А хоть бы и в пятый, - резко ответила Настя. - Двигаться будем с
двух разных концов. На этот раз, я думаю, мы до чего-нибудь доберемся.
Олег, завтра с утра поедете в архив и найдете уголовное дело по обвинению
Ереминой-старшей в убийстве. Андрей с Женей начнут поиски в редакционно-издательском
мире, отталкиваясь от связей Валентина Косаря.
- А ты будешь осуществлять общее идеологическое руководство? - зло
поддел ее Морозов, даже не пытавшийся скрыть неудовольствие от того, что
его выдернули из дома в воскресный вечер.
Настя, прекрасно понимавшая его настроение, решила не поддаваться на
мелкую провокацию.
- Я буду читать нетленные творения Бризака, - спокойно ответила она,
- потому что никто из вас сделать этого не сможет. Ты удовлетворен?
- У меня на завтра другие планы, - продолжал препираться Морозов. -
Думаешь, кроме этого убийства столетней давности, на мне других забот
нет? Это вы там, на Петровке, милицейская элита, берете одно дело из ста
и наваливаетесь всем скопом, а остальные девяносто девять дел повисают у
нас на территории.
- Да ладно тебе, Женя, - примирительно произнес Чернышев, - раз уж
нам начальство велело работать в группе с Анастасией, чего теперь волосы
на себе рвать. Кончай бухтеть.
- Но я в самом деле завтра не могу.
Морозов явно нервничал, и Насте на какое-то мгновение стало даже жалко
его. У него могут быть действительно важные встречи, которые нельзя
отменить и на которых, может быть, что-то решается в его служебных делах
или даже в жизни.
- Что ж поделать, - вздохнула она, - не можешь - так не можешь. Подключишься
во вторник. Идет?
Морозов с облегчением кивнул и сразу повеселел.
- А можно мне вместо архива работать с Андреем? - подал голос стажер,
до этого молча сидевший в кресле у самого окна, где было ужасно холодно,
потому что из-под неплотно прилегающей к косяку балконной двери постоянно
струился морозный воздух.
- Нет, - категорически отрезала Настя. - Вы будете заниматься архивом.
- Ну пожалуйста, Анастасия Павловна, - умоляюще заныл Олег. - Ну чему
я научусь в архиве-то? Вот живое дело...
- Вы научитесь читать уголовные дела, - жестко сказала она, подавляя
в себе нарастающее раздражение. - Если вы, Олег, думаете, что это просто,
то, смею вас уверить, вы жестоко ошибаетесь. Вы когда-нибудь видели
уголовное дело, переданное в суд?
Мещеринов хмуро молчал.
- Дело, переданное в суд, не имеет ничего общего с теми материалами,
которые лежат в папке у следователя, пока идет расследование. То есть
материалы, конечно, те же самые, но если у следователя они лежат, как
правило, в хронологическом порядке и вам легко проследить, что было сначала,
что - потом, то в сшитом деле, особенно если обвиняемых несколько,
да еще, не дай Бог, они ухитрились совершить не одно, а несколько преступлений,
сам черт ногу сломит. Следователь может скомпоновать
...Закладка в соц.сетях
