Жанр: Электронное издание
mydouble
...то-либо
не нравилось, он мне об этом мягко говорил. Обычно это касалось моей "шлифовки",
как он выражался, сравнивая меня с
необтесанным алмазом, который попал в руки к ювелиру, где под ювелиром
подразумевался, естественно, он сам. Бывало,
что я с ним не соглашалась, и тогда он серьезно вникал в мои аргументы. Мне
нравилось в нем отсутствие желания
переспорить, оказаться во что бы то ни стало правым - если он и лидерствовал в
нашем союзе, то делал он это незаметно и
тактично. Никогда предметом раздоров не становилась пережаренная яичница или
неоплаченный по рассеянности счет - до
подобных мелочей мой Игорь не опускался, и я радовалась, зная от моих
многострадальных подружек, что не так уж часто
попадаются такие мужчины, как Игорь...
Короче, Игорь был идеальным мужчиной, мне страшно повезло, я была
убеждена, что именно его я прождала всю
свою юность, для него хранила свою душевную неприкосновенность и свою
девственность и была вознаграждена: он дал
мне все то, что мне виделось в моих смутных девичьих грезах.
Я почти было решила выйти замуж за Игоря... Но ведь замужество означало
бы, что эта жизнь продолжается,
именно эта жизнь - которую я уже знала наизусть и которая мне... Не то, чтобы
приелась, но как-то исчерпала свои
возможности. Душа просила чего-то большего...
Неизвестно чего, разумеется. Кто может сказать, чего ему хочется? Все
так понятно, когда люди приперты
жизненными обстоятельствами и у них есть необходимость бороться - с болезнями, с
бедностью, когда они бьются за свое
место под солнцем или в сердце другого человека... Это не легкая жизнь, но
простая и ясная: цель конкретна, а
обдумывание способов ее достижения заполняет все время и все умственное
пространство. Заполняет жизнь, одним словом.
А вот когда не надо ничего добиваться? Когда уже все есть? И при этом
чего-то не хватает?
Может его, этого "чего-то", просто безнадежно не существует в
природе?..
Отчего же мне казалось, что счастье все еще впереди? Разве все то, что
у меня уже было, не было счастьем? Может
быть, все дело в том, что Игорь мне слишком легко, без борьбы достался? Или это
фокусы человеческой неблагодарной
природы, выраженной поговоркой "что имеем, не храним, потеряем - плачем"?
... Должно быть, Игорь, как всегда, что-то учуял. И взял меня в Париж,
куда собирался ехать по каким-то важным
делам.
Он сказал, что было бы весьма разумно мой английский дополнить еще и
французским, и притащил мне перед
самым отъездом интенсивный курс французского языка.
ГЛАВА 2
ОТРАЖЕНИЕ ПОКИДАЕТ ЗЕРКАЛА
Кончался август 1995 года. Париж встретил нас жаркой ленивой негой
отпускного периода. Было удивительно из
московских августовских дождей и наступающих холодов, агонии нашего русского
лета, попасть в солнечную, повесеннему
сочную зелень и цветы, в веселую пестроту витрин, магазинов и кафе, в
толчею туристов на Елисейских Полях,
залитых ярким летним солнцем. Город этот мне понравился сразу и я с
удовольствием бродила по нему, пока Игорь
мотался по каким-то делам.
Вечерами мы гуляли или катались по Парижу на машине, которую Игорь взял
в аренду, ходили ужинать на
Елисейские Поля и на Итальянский Бульвар, частенько с какими-то людьми, причем
русскими, из того самого разряда, с
которым я клялась никогда не иметь дела... Удивительно, до чего они похожи между
собой, у них даже затылки
одинаковые: жирные и коротко стриженные, они одинаково тупо щетинились каким-то
неуместно-мальчишеским,
коротким ежиком...
Иногда мы ужинали с Игорем вдвоем - это было лучше всего. Вечерний
воздух был тепл и влажен, народ толпами
ходил по улицам, гоняли на роликах мальчишки, кафе и ресторанчики обдавали
запахами снеди, за столиками, прямо на
тротуарах, рассиживался праздный люд на виду у прохожих, глазея по сторонам, и
черные официанты в длинных белых
фартуках увертливо сновали между клиентами и прохожими. Мне было хорошо и как-то
радостно в Париже. Внутри меня
будто все улеглось, замерло, затихло...
Ну да, вы правильно поняли - как природа перед грозой.
В один из последних дней нашего десятидневного пребывания в Париже, я,
как уже повелось, слонялась днем по
каким-то улицам...
Вам, может быть, знакомо такое занятное ощущение: идешь по улице и
вдруг замечаешь кого-то, удивительно
похожего на тебя, идущего с тобой в унисон. Не сразу даже и сообразишь, что это
ты сам, твое собственное отражение
возникает время от времени в светлых глубинах зеркал, вспыхивающих в витринах
магазинов. Вот и со мной так
получилось: шла я себе по улице и глазела на витрины, а оттуда глазело на меня
мое отражение, и мне оно очень нравилось,
и можно с уверенностью сказать, что я ему тоже: ведь каждый раз, когда я на него
взглядывала, оно мне улыбалось!
Так мы и шли, довольные друг другом.
Но потом произошло что-то странное. Мое отражение оказалось не справа
от меня в витринах, а слева, на
противоположной стороне улицы! И шло оно не в унисон со мной, а мне навстречу!
Так же размахивая руками, как и я, но
только как-то уж очень независимо...
Оно шло само по себе!..
Только спустя несколько мгновений я сообразила, что и одето мое
отражение было не так, как я.
И совсем уж потом я вдруг поняла, что это была не я.
То есть это была я. Но не мое отражение. Просто я шла отдельно от себя,
не в витринах, а по тротуару, шла с таким
же лицом и с такими же волосами, только причесанными по-другому и одетая подругому...
Вам было бы не по себе от раздвоения личности? Мне тоже. Меня было две
и я шла одновременно по разным
сторонам улицы!
В общем, не так уж мало времени мне понадобилось, чтобы понять что по
улице идет мой двойник. Да какой там
двойник! Копия! Точная копия!
Я смотрела, как завороженная. Не так уж часто удается увидеть со
стороны, как ты выглядишь, как ты ходишь, как
держишь голову, как откидываешь волосы... Это было очень необычно, но я себе
понравилась. По-моему, я эффектная.
Когда я сообразила, что иду за своим отражением неизвестно, куда, и в
общем-то неизвестно, зачем, мы были уже
на перекрестке. Моя копия повернула за угол. Поразмыслив немного, я решила
следовать за ней. Но нас разделял
перекресток, красный свет на переходе... Дождавшись зеленого, я прибавила шагу и
направилась в тот же переулок.
Поздно. Ее нигде не было. Я медленно прошлась по улице, заглядывая
сквозь прозрачные витрины во
внутренности всяких офисов и магазинов...
Я ее не нашла.
Кто она? - гадала я, вернувшись в гостиницу. Откуда такое сходство? Мой
двойник, похожий по прихоти природы
на меня, как две капли воды? Или - ?
У меня оставалось еще два дня в Париже и меня тянуло вернуться на эту
улочку, найти ее, увидеть ее (себя?) еще
раз, спросить, что она думает о нашем необычайном сходстве... Но я так и не
решилась. Из-за французского. Я была нема,
безъязычна, и смысла в нашей встрече не было никакого.
Игорю я ничего не сказала. Мне почему-то казалось, что фраза типа:
"знаешь, я видела сегодня девушку, похожую
на меня" выглядит смешно и бессмысленно. Ну и что? - скажет Игорь. Ничего...
Игорю я сказала другое. Что если где и
изучать французский язык по-настоящему, то это в Париже. И что в Сорбонне есть
специальный курс для иностранцев - это
я узнала от одного русского паренька, с которым разговорилась в магазине. Правда
курс этот рассчитан на несколько
месяцев, в течение которых нужно жить в Париже...
Игорь удивился такой идее. Игорь пожал плечами. Игорь что-то взвешивал
про себя. И, наконец, сказал:
- Возьми пока что все необходимые анкеты для заполнения. А там
посмотрим.
Но я знала, что это означало согласие.
Месяц в Москве, готовя свои документы для Сорбонны, я провела, как в
бреду. И постоянным сюжетом этого бреда
была девушка, похожая на меня. Она мне снилась, я думала о ней повсюду, мысль о
ней накрывала меня волной нервной
судороги и жара. Я не понимала, что со мной происходит...
Не выдержав, я сказала как-то Игорю. Легко так, вроде невзначай, за
завтраком:
- Представляешь, я видела в Париже девушку, похожую на меня, как две
капли воды! Я обалдела, когда ее увидела!
До того похожа...
- Бывает, - ответил Игорь, допивая свой кофе уже стоя. - Я тебе позвоню
часа в три.
Ну правильно. А на что я рассчитывала?
Тогда я решилась и пристала к маме. Мама недоуменно пожимала плечами и
заверяла что никакой сестрыблизняшки
у меня нет и никогда не было. Что я родилась одна-единственная, ее
дочка, ее дочурка, ее ребенок... Она почемуто
расплакалась, потом пошла пить валокордин,
Конечно, мама могла так рассентиментальничаться просто из-за
воспоминаний о маленьком пушистом бэбике,
которым я была когда-то, когда умещалась в маминых руках, а теперь вымахала в
здоровую дылду и к тому же переехала к
Игорю и мама скучает в одиночестве, ведь у нее никого кроме меня нет... Ну и так
далее. Но что-то было все же
подозрительное в ее валокордине было.
Я сказала: "Мам, ну пожалуйста, скажи мне правду... Ты что-то не
договариваешь... Я ведь чувствую."
Мама покачала головой, глядя на меня почему-то укоризненно.
- Знаешь почему мы развелись с твоим отцом? - заговорила она, наконец.
- Не только потому, что он пил. Но ещё и
потому, что он меня довел своей ревностью. Ты ведь на него не похожа... Совсем
не похожа. Ни чуточки.
Я молчала, не зная, что последует - или не последует? - за этим
вступлением. Но и мама замолчала. Наконец, я
отважилась и спросила:
- Я действительно... То есть мой отец действительно мой?... Или?...
Мама подняла на меня удивленные глаза и, заливаясь краской, как
первоклассница, сказала мне твердо:
- Я твоему отцу не изменяла.
- Извини, мам, не думай, я просто спрашиваю, чтобы понять... Я бы тебя
не осудила. Всяко бывает в жизни, -
рассудила я философски.
Мама, кажется, удивилась ещё больше моей мудрости. Потом улыбнулась и
покачала головой:
- Но ты ведь и на меня не похожа. Ни в какой период жизни в твоем лице
не промелькнуло сходства с кем-то из
нас, или хотя бы с дедушками-бабушками... Я наблюдала как медсестра целые семьи
и знаю, что бывает так: родился
младенец - ни на кого не похож, в год становится похож на папу, к десяти вдруг
мама проявляется, к двадцати какая-нибудь
бабушка или тетя... Или наоборот. Но ты - никогда, ни на кого. Понимаешь?
- Конечно. Но только, - добавила я, - я тогда не понимаю, куда ты
клонишь. Что, по-твоему, следует из факта, что я
ни на кого не похожа?
- Я иногда думаю, что тебя перепутали в роддоме, - вздохнула мама. - Я
надеюсь, что ты не станешь из-за этого
думать, что я тебя люблю меньше, чем могла бы любить родную дочь? - торопливо
добавила она.
- Ты чего? С какой стати мне так думать? - я искренне удивилась ее ходу
мысли.
- Ты не знаешь, что бывает с детьми, которые узнают, что их
усыновили... - снова вздохнула мама. - Случается
даже, что они сбегают из дома. В других странах уже давно поняли, какой это шок,
и с детства приучают ребенка к мысли,
что у него приемные родители...
Ага, - подумала я, - в таком случае моя копия должна знать, что она
приемная дочь...
И удивилась сама себе: я эту девушку уже зачислила в свои сестры! А
ведь, строго говоря, я ее видела-то только
несколько мгновений, да еще и издалека!
- А у нас до сих пор хранят в тайне, - продолжала мама, - а потом -
нате вам, приехали, от тебя родная мать
отказалась, а мы тебя усыновили... Какая травма для юношеской психики!
- Ну я же не идиотка, - заверила я маму. - И психика у меня уже давно
не юношеская. Так ты меня удочерила?
- Что ты! Нет, конечно. Я всегда думала, что ты моя дочь! Только
иногда, глядя на тебя, начинала сомневаться, не
перепутали ли тебя в роддоме.
- Я в каком роддоме родилась, между прочим?
- Имени Индиры Ганди "Название вымышленное.".
- Может, там можно посмотреть в старые архивы? Кто ещё в тот же день
родился, сравнить?
- Не хочу, - отрезала мама. - Ты моя дочь, и если тебя и перепутали, то
значит кто-то растит моего ребенка и любит
его, как родного, ни о чем не догадываясь. Мне не нужен никакой другой ребенок,
кроме тебя! И я не буду никого искать и
разрушать чужое семейное счастье!
Моя милая мама, почему она так уверена, что у кого-то непременно должно
быть счастье? Что кто-то так же любит
чужого ребенка, (считая его своим), как она меня?
Некоторое время мы молчали, созерцая друг друга в наступающих сумерках.
- У тебя зрачки расширяются, когда ты так смотришь, аж глаза черными
делаются - мама передернула плечами, и я
только сейчас сообразила, что, задумавшись, уставилась на нее, не мигая. - Тебе
не нужно ли об очках подумать?
- Мам, нас не могли в роддоме перепутать. Если нас было две...
Двойняшек не путают. А если бы и перепутали,
тогда у тебя были бы чужие двойняшки вместо твоих, но сразу две штуки, а не одна
из них. Понимаешь?
- Тем лучше, - пожала плечами мама. - Значит, эта девочка просто на
тебя похожа.
Отчего-то день отъезда, который я так ждала и так торопила, мне
оказался не в радость.
На сердце была какая-то тяжесть, словно дурное предчувствие. Я долго
мучалась, пытаясь понять, откуда оно
исходит, но так и не сумела. И только в аэропорту, проходя таможенную зону, я
поняла в чем дело. Оглянувшись, чтобы
еще раз помахать Игорю, я увидела написанное у него на лице облегчение.
Игорь был рад избавиться от меня!
Шевельнулась обида. И даже смутная ревность. В последние дни он очень
много работал, приходил поздно,
уставал, голова его была занята какими-то делами и он едва замечал меня, не
слышал, когда я с ним заговаривала...
Единственное, что живо интересовало его - это мой отъезд. Он мне помогал во
всем, даже в складывании моего чемодана,
словно ему не терпелось остаться одному, чтобы я перестала путаться под ногами,
заговаривать с ним, когда он
сосредоточен, спрашивать, когда придет с работы...
Кажется, я проиграла битву. Между мной и Делами Игорь выбирал не меня.
Промелькнула мысль: я покидаю свое место - в доме Игоря, в жизни Игоря,
- и я больше никогда не займу его
снова.
Я тогда еще не могла представить, как я была права.
Я тогда еще не могла представить, что происходило в душе Игоря...
Олин отъезд во Францию оказался Игорю очень кстати. Когда Оля ему
выдала эту идею, насчет Сорбонны, он
даже не мог вообразить, как это будет кстати! Он согласился разлучиться с ней на
несколько месяцев, потому что
почувствовал: девочка начинает томиться. Ей нужна смена обстановки. Ведь для
любви разлука - словно освежающий
душ. Правда, если это разлука короткая.
Но теперь все сложилось, как нельзя удачно. Вот уж несколько дней, как
на него свалилось новое дело, и оно только
начинало раскручиваться, по нему предстояло множество хлопот и разъездов,
телефонных переговоров и встреч. Дело это
не имело никакого отношения к его работе для партии Василия Константиновича, но
Игорь взялся за него неспроста: в
этом деле он мог показать себя с новой стороны. Свои таланты имиджмейкера и
специалиста по связям с
общественностью, свою способность убеждать и добиваться он уже давно доказал
всем. Теперь у него была возможность
показать себя не просто краснобаем и теоретиком, но аналитиком-практиком,
детективом, способным размотать с
крошечной зацепки всю цепочку.
Оле же лучше, на всякий случай, быть подальше на это время. С ее
наивной прямолинейностью в сочетании с
острой наблюдательностью она могла начать соваться к Игорю с вопросами... Он,
конечно, многому ее научил, она стала
куда сдержаннее и дипломатичнее, но эти ее новые качества распространялись
только на внешнее общение, на
посторонних людей. С Игорем она была по-прежнему откровенна и открыта, попрежнему
прямолинейна...
Вот и хорошо: пусть пока поживет за границей, развлечется. Франция тоже
научит ее сдержанности, поможет
Игорю в его воспитательных заботах. Когда Оля увидит, что ее непомерная
открытость и непосредственность выглядит
в глазах иностранцев как невоспитанность, неумение себя вести с достоинством -
она быстро сделает выводы. Оля
девочка способная, а жизнь - учитель талантливый, и учит куда быстрее и прочнее,
чем любые разговоры на ту же тему...
Так что все, действительно, складывается к лучшему.
В ПОИСКАХ ОТРАЖЕНИЯ
Я приехала в Париж в конце сентября, лил дождь. Довольно противный,
мелкий осенний дождь. Меня встречал
какой-то человек, с которым Игорь договорился, по имени Владимир Петрович, - то
ли из торгпредства, то ли из
консульства, какой-то знакомый знакомых. Он отвез меня на квартиру, которую снял
мне по просьбе Игоря, объяснил какчего,
и обещал заехать назавтра, чтобы отвезти меня в Сорбонну, где нужно было
оформить мое поступление на курс, и в
префектуру за студенческой визой.
Он ушел. Я осмотрелась. Квартирка была крохотулечная, таких маленьких у
нас в России просто не бывает. Кухня
была отделена полустенком - не кухня, собственно, а кухонный закуток: плита на
две конфорки, маленький холодильник,
мойка, и пара шкафчиков. Стола там не было, да он бы и не поместился на этом
пятачке, где можно было не сходя с места
достать до всего. В комнате же стол был, и еще были раскладной диван,
двустворчатый шкаф и этажерка с пятью книжками,
какими-то вазочками и камешками, сухими цветочками и дешевой аудиотехникой.
Крошечный телевизор стоял на
тумбочке у дивана. И еще был совместный санузел и вешалка в ... чуть не сказала
- в прихожей. Не было там прихожей.
Входная дверь открывалась прямо в комнату и возле нее была вешалка. Вот и все.
Это называется "студио". Тут предстояло
мне жить несколько месяцев.
Одиночество сразу же сомкнулось вокруг меня, как темная вода, лишь
только мою квартирку покинул
услужливый, хоть и малоразговорчивый Владимир Петрович. Оно словно
материализовалось из плохо освещенных углов
чужой квартиры и сгустилось, удушливо и плотно, заполнив собой все пространство
моего маленького жилища. И я не
знала, что с ним делать. Слишком уж оно было мне непривычным.
Я человек очень беспечный, отношусь ко всему легко, мне все всегда
нормально и все сойдет: погода никогда не
омрачает моего настроения, отсутствие денег не портит мне жизнь, неприятности
меня не удручают (хотя серьезных
неприятностей у меня никогда не было), проявления несовершенства человеческой
природы в виде всплесков эгоизма,
зависти или жмотничества меня не раздражают - во всяком случае, до определенной
поры, пока их не слишком много...
Короче - у меня легкий характер. Потому-то мои подружки, чуть что, поспешают ко
мне - плакаться в жилетку. У меня ведь
все всегда хорошо, и к тому же я, отличаясь умом и сообразительностью, всегда
готова дать дельный совет, а мое терпение и
участие просто безграничны.
Но у меня так и не появилось подруг для себя. То есть, для меня. То
есть таких, чтобы я могла рассказать все-все и
попросить совета. Впрочем, может это от того, что в советах я не нуждалась и
необходимости плакаться в жилетку не
испытывала. Я забыла вам сказать, что я еще и очень самоуверенная. То есть -
уверенная в себе особа. Из чего следует, что я
не слишком в них и нуждалась, в подругах. Но зато я всю жизнь жила с мамой, моей
лучшей и любимой собеседницей и
советчицей, а потом, сразу из теплого маминого дома - попала к Игорю, который
был для меня сразу всем - и мужчиной, и
другом.
Поэтому я никогда в своей жизни не чувствовала себя одинокой. Я просто
не знала, что это такое. И даже не могла
предвидеть, что способна испытывать это отвратительно-тоскливое чувство, эту
звериную тоску, которая гонит на улицу,
подальше от замкнутых чужих стен, куда угодно, в любое пространство, где есть
люди.
Я подошла к окну. Густой синий вечер уже опустился на Париж, его фонари
отражались в мокрой черноте
тротуаров, через неровную завесу дождя дрожал золотой силуэт Эйфелевой башни,
стаей летучих мышей распростерлись
над головами прохожих ребристо-когтистые зонты, втекавшие в зазывно разверстые,
светлые утробы ресторанов и
магазинов...
Я, разумеется, никуда не пошла. Было бы безумием отправиться одной, не
зная ни города, ни языка, на вечернюю
прогулку. А я отличаюсь не только "умом и сообразительностью", но еще и
благоразумием.
Поэтому, как благоразумная девочка, я позвонила Игорю, отчиталась об
успешном прибытии, разложила в шкафу
свои вещи и, приняв ванну, отправилась спать.
В Москве я думала, что в первый же свободный день отправлюсь на ту
улочку, где исчез мой двойник.
Однако, на исходе первой недели, которую я потратила на всякие
необходимые бумажки, я поняла, что я пока еще
не готова к приключениям. Все в этом городе было чужим, все пугало. Хотя при
поступлении в Сорбонну мой уровень
французского был оценен как начальный (а не нулевой, спасибо "интенсивному
курсу" и моим способностям к языкам!),
мне было очень страшно заговаривать на улице, даже просто для того, чтобы
спросить дорогу. Когда мы были здесь с
Игорем, я чувствовала себя туристкой со всеми причитающимися туристу правами и
изначально прощенными слабостями в
виде незнания языка или неумения ориентироваться в городе. Теперь же я оказалась
жительницей г. Парижа, пусть и
временной, но жительницей. Каким-то неведомым мне образом этот факт накладывал
на меня ответственность, требовал
соответствия городу и стране, - а я им отчаянно не соответствовала! Мне не
хотелось выходить на улицу, страшно было
войти в метро, стыдно путаться в незнакомых мне деньгах, и даже при слове
"бонжур" я почему-то заливалась краской.
Прошло больше месяца, прежде чем я отважилась отправиться на поиски моего
таинственного двойника.
Не сказать, что я расхрабрилась за это время окончательно, но все-таки
не зря я училась в Сорбонне. Не только
сами уроки языка, но и необходимость говорить по-французски с остальными
студентами - там ведь все были, как и я,
иностранцами! - сильно помогли мне. Чувство страха и чудовищного зажима прошло,
в метро я уже ориентировалась
прилично, была в состоянии объясниться в магазине и без особых затруднений
отсчитать нужную сумму, когда
расплачивалась наличными. Правда, я предпочитала расплачиваться кредитной
карточкой, которую мне дал Игорь и на
которую регулярно поступали от него деньги - ни считать, ни переговариваться с
продавцом не надо...
Сначала я хотела было доверить свой секрет Джонатану. Ох, извините, вот
я какой писатель - забыла вам о нем
рассказать! Джонатан - это англичанин, который, как и я, приехал в Сорбонну
изучать французский язык. Только с той
разницей, то он уже закончил высшую школу управления у себя в Англии, и теперь
ему для счастья понадобился
французский язык. Вообще они меня поражают, эти иностранцы: едва ли не половина
студентов на моем курсе приехали
учить французский за бешеные деньги просто так, на всякий случай. Для
собственного удовольствия.
Да, так Джонатан - мой приятель. Мы с ним подружились. Вернее, сначала
мы с ним никак не общались. Хотя я
сразу приметила этого парня: высокий, плечи широкие, узкие бедра - он был
заметен издалека. При ближайшем
рассмотрении к его классически-безупречному сложению добавилась необычность
лица: очень белая кожа с неисчезающим
никогда тонким румянцем на скулах, прямые темные волосы, элегантно
подстриженные, светлые прозрачные глаза, резко
подчеркнутые черными ресницами, будто накрашенными; прямой нос, разлетевшийся
книзу энергичным вырезом
ноздрей... Акварельная тонкость его черт была неожиданной и удивительной в
тяжелом контуре лица, волевого и
достаточно непроницаемого, высокий лоб свидетельствовал об эмоциональности и
развитом воображении... Впрочем,
Джонатан, при своем сдержанном характере, никогда не демонстрировал ни того, ни
другого. Невозмутимый и холодный,
он прозрачно смотрел сквозь меня, когда я впервые заговорила с ним по какому-то
учебному поводу. Я даже, помнится,
подумала: "голубой", должно быть. Такие красивые мальчики с породистыми
утонченными лицами - часто бывают
гомосексуалистами...
Но потом я стала чувствовать его беглые, едва касающиеся меня взгляды,
которые вроде бы не выражали ничего, -
но которые стали сопровождать меня повсюду.
Я сделала вид, что не замечаю. Понемножку мы стали общаться и даже
подружились, если это слово можно
приложить к отношениям такого рода. Я ему нравлюсь, я это чувствую, но он мне об
этом ничего не говорит и никаких
попыток сблизиться со мной не делает. Ну и ладно, так проще. У нас славные
дружеские отношения, и меня это очень
устраивает. Несмотря на его сдержанность, мне с ним легко. Он умеет слушать, и
наше общение обычно складывается из
того, что я щебечу на своем посредственном (как вдруг оказалось) английском, а
он кивает головой, подтверждая, что он
меня понимает и вроде бы даже разделяет мои мысли, если таковые вдруг
проскакивают в моем щебетанье, а также изредка
поправляет мои ошибки в английском - по моей же настойчивой просьбе.
В общем, кажется у меня, впервые в моей жизни, появился просто приятель
мужского полу.
Я раздумывала, не сказать ли ему об этой странной встрече с девушкой,
похожей на меня, и не взять ли его с собой
на поиски. Но по какому-то, не совсем ясному мне самой, поводу я решила, что это
дело мое личное и почти интимное. И
посторонним тут не место.
К этой акции я подготовилась основательно. Все продумав и взвесив, я
решила, что самым разумным будет
выглядеть как можно нейтральнее. Если я ее найду, то она, возможно, тогда не
обратит на меня внимания, что мне позволит
немножко последить за ней... Понять, что она делает на этой улице,
сосредоточиться и решить, как мне действовать.
Найдя одежду попроще и побесцветнее - старенькие джинсы и серый
свитерок - я собрала волосы в конский хвост,
а затем, по зрелом размышлении, прихватила их в пучок, обвернув черным бархатным
"шу-шу" "резинка для волос из
ткани", и решила обойтись без макияжа (помните? - я, когда не крашусь, то как
моль бесцветная).
Но я просчиталась. Я не учла тот факт, что француженки все очень мало
красятся и одеваются черно-серо, во
...Закладка в соц.сетях
