Жанр: Электронное издание
DASHKA2
...ал хмуриться, сидя в своей машине у обувного магазина на
Пресне? Ну да, Антон исчез. Но заказ-то выполнен. Труп кремирован. Никаких
следов. Все материалы, опасные для Русова, компьютерные дискеты,
аудиокассеты, фотопленки сгорели при пожаре. Не могло там ничего уцелеть в
таком огне. Ну а странненький Антон - да черт с ним, наркоман, бросовый
товар. Мог он, в конце концов, просто отравиться псилобицином. Эту дрянь он
закупил в огромном количестве.
Но дело в том, что формально заказ считался выполненным только после
того, как исполнитель взял гонорар и отчитался о проделанной работе. Вот
тогда и Феликс Михайлович мог получить причитавшуюся ему сумму. А пока нет
Антона, все как бы повисло в воздухе. Можно, конечно, для очистки совести
вылезти из машины, посидеть за столиком у "Макдоналдса", съесть вредный
чизбургер, запить молочным коктейлем. А толку? Ясно ведь, он уже не придет.
Русов имеет полное право торговаться. И непременно будет торговаться.
Виктюк слишком хорошо его знал. Григорий Петрович никогда не упустит
возможность заплатить меньше. Виктюку было чрезвычайно обидно остаться в
дураках.
Суть своего конфликта с известным писателем Григорий Петрович объяснил
Виктюку довольно смутно. Будто бы много лет назад жена Русова Вероника
Сергеевна была невестой этого самого Ракитина, и теперь писатель мстит за
то, что Русов у него отбил невесту, собирает серьезный компромат на Григория
Петровича. Почему именно теперь? Да очень просто. Раньше кем он был, Никита
Ракитин? Никем. А сейчас один из лучших детективщиков России. Вот и решил
воспользоваться своей славой в низменных целях.
Так ли все происходило на самом деле, в чем конкретно состоял компромат,
Виктюк не стремился узнать. Он с трудом верил в историю о любви и коварной
мести, а вот насчет компромата - этого добра нарыть можно было достаточно.
Заказ на Ракитина был как бы двойным. За пару месяцев до устранения
Феликс Михайлович выдумал и провернул блестящую комбинацию с долговой
распиской. Комбинация оказалась вполне успешной, иначе и быть не могло.
Виктюк рассчитал все точно, с учетом самых тонких психологических нюансов.
Русов сообщил, что теперь все в порядке. Но вот прошло больше двух месяцев,
и вдруг выясняется, что Годунов тихо, настойчиво, продолжает свое черное
дело, и успел зайти очень далеко. Дальше некуда.
Сказать по правде, вся возня с писателем Виктюку порядком надоела. Он
хотел получить, наконец, свои деньги и забыть об этом странном двойном
заказе. Слишком дорого стоили его мозги и его время, значительно дороже, чем
оценивал их в долларовом эквиваленте Григорий Петрович Русов. И вот сейчас,
сидя в машине, Виктюк пытался принять решение.
А что, если сообщить Русову, будто Антон явился и деньги взял? Можно
наплести, что парень выглядел очень плохо, был здорово накачан наркотиками и
лыка не вязал. Как Русов сумеет проверить? Да никак. Он вообще сидит себе в
Синедольске и в ближайшее время прилететь в Москву не собирается, он только
что вступил на ответственный губернаторский пост, дел у него по горло.
А пять тысяч можно приплюсовать к своему собственному гонорару, и это
будет справедливо.
Справедливо. Но совершенно непрофессионально. Так серьезные посредники не
поступают. Однако профессиональная этика - это тоже своего рода миф.
Феликс Михайлович все-таки вылез из машины, не спеша прошел к
"Макдоналдсу". На этот раз он решил не брать никаких чизбургеров,
ограничился стаканом чаю. Когда он уселся за столик на улице, размешал сахар
дурацкой пластмассовой ложечкой, которая становилась мягкой от горячей воды,
в кармане его пиджака затренькал сотовый.
- Ты можешь съездить ко мне домой? - услышал он хриплый голос Русова.
- А в чем дело?
- Там сейчас находится Резникова. Та самая. Мне надо, чтобы ты ее
прощупал.
- А она того стоит? - усмехнулся Виктюк.
- Прекрати. Ты прекрасно понял, что я имею в виду. И твои сальные шуточки
совсем некстати. Резникова поселила у себя Ракитина. Он мог ей многое
сказать, мог отдать дискеты, кассеты и пленки. Она прилетела в Синедольск за
моей женой, из-за нее Ника сбежала прямо с инаугурации, и вот теперь она
живет у меня, в моей квартире, и настраивает Нику против меня. - Русову было
явно не до шуток. Как только дело касалось его драгоценной супруги, он
моментально начинал паниковать и терял контроль над собой.
- Подожди, что значит настраивает? Кто она твоей жене?
- Они дружили с первого, класса. Именно Резникова познакомила когда-то
Нику с Ракитиным.
- Ну и что?
- Мне не нравится, как ведет себя Ника. Не нравится, ты понял? Кто-то
говорит ей про меня гадости. Кроме Резниковой - некому.
- Иными словами, тебе кажется, твоя жена что-то подозревает? - решил
уточнить Виктюк. В подобных вещах он любил точность.
- Нет! - выкрикнул Русов. - Что за бредятину ты несешь?!
- Слушай, хватит орать, - тихо произнес Виктюк. Ему надоело, что Русов
позволяет себе вот так разговаривать. Да, еще недавно Гришка мог с ним все
себе позволить, а теперь - нет. И дело не в возрасте. Дело в самоощущении
Феликса Михайловича. Недавно он полностью зависел от Русова, а сейчас у него
достаточно собственных сил и связей, чтобы в случае чего обойтись без его
сиятельного покровительства.
- Прости. Я очень устал. Я нервничаю. - Русов почувствовал, что
действительно перегнул палку. В конце концов, Виктюк был сейчас единственным
человеком в Москве, которому он мог полностью доверять, к которому мог
обращаться из своего Синедольска с любыми, самыми щекотливыми поручениями.
Верные псы-охранники Костик и Стасик не в счет. Они всего лишь тупоголовые
исполнители.
- Ладно. Я понял, - смягчился Виктюк, - ты хочешь, чтобы я занялся
Резниковой?
- Не занялся. Просто проверил. Ты это отлично умеешь делать. Представься
каким-нибудь - ну я не знаю, техником-смотрителем, страховым агентом, членом
общества милосердия. Посиди с ней, поболтай, чаю выпей.
- А она предложит мне чаю?
- Предложит. Она любит поболтать.
- Допустим. А если твоя жена окажется дома? Или явится в самый
неподходящий момент?
- Это моя забота. Я поручу это ребятам, они ее постоянно держат под
контролем. Просто ты должен быть готов поехать туда сразу, как только я дам
тебе сигнал. Поговори с ней о современной литературе, о детективах, потом о
Ракитине, то есть о Годунове... В общем, сам разберешься, не мне тебя учить.
- Подожди, я не понял, в чем именно я должен разобраться?
- Что знает Резникова? Что успел ей сообщить и передать Ракитин? Что ей
надо от моей жены? Зачем она летала в Синедольск?
- Так, стоп! - раздраженно оборвал его Виктюк. - Успокойся и подумай,
какие глупости ты мне сейчас говоришь. К тебе в квартиру заявляется
совершенно незнакомый человек. Во-первых, не факт, что она вообще меня
впустит, если твоей Ники не будет дома. Во-вторых, с какой стати она станет
со мной откровенничать? Если она действительно что-то знает, случайный
разговорчивый гость вызовет у нее подозрения.
- А что же делать? - в вопросе этом прозвучала такая дикая, истерическая
беспомощность, что Виктюк невольно усмехнулся и заговорил ласково,
сочувственно, как с капризным ребенком:
- Что делать? Прежде всего успокоиться. Взять себя в руки. Ну что ты
паникуешь? Заказ выполнен, никаких следов не осталось, все сгорело, и труп,
и дискеты с кассетами. С Антоном твоим я расплатился, правда, он лыка не
вязал, накачался наркотиками, но это нас с тобой не касается. Все в порядке,
Гриша. Живи спокойно и не дергайся.
- Так он пришел за деньгами? - хрипло спросил Русов.
- Ну конечно, - улыбнулся в трубку Виктюк.
Являться в морг и выяснять, почему тело погибшего писателя было
кремировано с такой странной поспешностью, не имело смысла. Капитан Леонтьев
не сомневался, что, кроме очередного выговора от своего начальника, не
получит никаких результатов. Однако был среди его внештатной агентуры
человек, который мог бы внести некоторую ясность. Если, конечно, хорошо на
него надавить.
Пару лет назад Леонтьеву удалось завербовать тихого приятного парнишку,
который подозревался в соучастии в изнасиловании. Дело было тухлое. Некая
легкомысленная барышня приторговывала наркотиками пыталась надуть своих
покупателей, а когда те поймали ее за руку, устроила спектакль с синяками,
порванным лифчиком и художественно написанным заявлением в милицию. В таких
делах нет правых, только виноватые и повернуть можно как угодно.
Леонтьев узнал, что один из подозреваемых работает санитаром в морге,
пригляделся к нему внимательней, обнаружил в нем набор весьма ценных
качеств:
общительность, слабость нервной системы, умеренную зависимость от
наркотиков и абсолютную зависимость от любого, кто сильнее, наконец, ту
особенную, тошнотворную, дрожащую на дне зрачков трусость, которая
необычайно важна в таком ответственном деле, как стукачество. Капитан решил
немного помочь парнишке, пусть он станет не соучастником, а свидетелем.
Парнишка был так благодарен, что подписал заветную бумагу.
"Я, Барсуков Александр Иванович, совершенно добровольно даю настоящую
подписку в том, что обязуюсь безвозмездно оказывать помощь органам
внутренних дел в выявлении преступных элементов. Информацию о своем
сотрудничестве с правоохранительными органами обязуюсь нигде, никогда, ни
при каких обстоятельствах не разглашать. В целях конспирации избираю себе
псевдоним Барсук, коим и буду подписывать свои сообщения.
Число, подпись".
Когда-то Саша Барсуков учился в Третьем медицинском, и неплохо учился,
однако на втором курсе Крепко подсел на иглу. Так крепко, что это стало
заметно, не только по исколотым венам и расширенным безумным зрачкам, но и
по количеству ампул с морфием, которые лежали в запертом шкафу процедурного
кабинета двадцать второй больницы, где тихий студент Саня подрабатывал после
занятий.
Дела возбуждать не стали, но из института вышибли, из больницы, в общем,
тоже, однако не совсем. Пристроили Саню в морг санитаром. Там как раз не
хватало людей. Только что было закончено следствие по шумному делу, в
котором печальное заведение сыграло не последнюю роль.
Сотрудники морга были связаны с бандой квартирных махинаторов-убийц.
История достаточно известная. О ней писали многие газеты. Кто-то сел, кто-то
выкрутился. И никому в голову не могло прийти, что уже через год начнется то
же самое, но уже на другом, более разумном и серьезном уровне. На таком
серьезном и разумном, что придраться было не к чему. Никакой банды
поблизости не наблюдалось, никакой системы в случайных ошибках проследить
было невозможно. А на подозрениях далеко не уедешь.
Информация, которой изредка баловал Леонтьева его сексот Барсук, еще ни
разу не касалась морга двадцать второй больницы. В сообщениях Барсука речь
шла, как правило, о поставках небольших партий наркотиков. Толку от Барсука
было мало. Он опускался стремительно, глаза заволокло мутью, мозги тоже,
причем не так от наркотиков, как от природной панической трусости.
Сейчас, наблюдая, как Саня Барсук вываливает из черной "Волги" вместе с
двумя приятелями, заходит в пиццерию у метро, Леонтьев думал о том, что,
вероятно, предстоит потерять пару часов на бестолковый, нудный разговор, в
котором, кроме нытья и жалоб на грубую несправедливость мира вообще и его,
злого опера, в частности, ничего интересного не прозвучит.
Капитан был в своей милицейской форме. Он вошел в кафе, взял себе острый
капустный салат, пиццу с ветчиной, стакан чаю и спокойно уселся за соседний
столик. Место он выбрал таким образом, чтобы Барсук его заметил, но не
сразу, а как бы случайно, в зеркале. Пусть понервничает, повертит головой,
авось станет разговорчивей.
Компания у Барсука была славная, двое молодых крепких сутенеров. Ребята с
аппетитом уплетали котлеты по-киевски, жареную картошку и громко, не
стесняясь, обсуждали свои впечатления от новеньких девочек, коих, вероятно,
только что, перед ужином, лично проверяли на профпригодность.
- Слышь, а я этой-то, беленькой, в водку добавил специальной "дури",
индийская такая травка, на баб действует возбуждающе. А то она никак
расслабиться не могла, чуть не сбежала, - со смехом рассказывал один из
товарищей.
- Она не малолетка, не знаешь? - спросил второй, кривя рот и обломком
спички ковыряя в зубе.
- А хрен знает... - задумчиво произнес первый, - девочка классная, по сто
баксов пойдет.
- Ну прям, по сто, - прищурился второй, - как, Санька, пойдет та
беленькая по сто?
- А че, вполне, - кивнул Барсук с видом знатока, - она это, в натуре... -
он начал захватывающий рассказ о пережитых ощущениях, но вдруг поперхнулся,
закашлялся, товарищи принялись колотить его по спине. Глаза Сани наливались
слезами от приступа кашля и не могли отлипнуть от зеркала, из которого
приветливо улыбался ему капитан Леонтьев.
Через полчаса они с Барсуком наедине сидели на лавочке в тихом дворе, за
кустами.
- Ну вы что? Нельзя же так! - возмущался Барсук. - Дозвонили бы, я же
всегда готов, а тут ребята... Убьют ведь, зачем вам, чтобы меня замочили?
- Да ведь все равно замочат, рано или поздно, - рожал плечами капитан, -
все мы не вечны. А ты, Барсучонок, особенно, с твоей драгоценной
подписочкой.
Круглое приятное лицо Барсука вытянулось. Никогда прежде этот опер так с
ним не разговаривал. Он обычно начинал мягко, по-человечески, как бы даже
по-свойски. Саня-санитар хоть и знал, что мягкости там никакой нет, просто у
опера Леонтьева манера такая, а все равно было приятней разговаривать.
"Чего это он? - подумал Саня с тревогой. - Чего это, в натуре? Совсем,
что ли, это самое?"
- У вас чего, Андрей Михалыч, настроение плохое? - спросил он, пытаясь
заискивающе улыбнуться и заглянуть Леонтьеву в глаза, - так вы это,
спрашивайте. Я всегда готов.
Дело было не в плохом настроении. Просто разговор, который вед Саня с
товарищами-сутенерами за соседним столиком в пиццерии, довольно сильно
испортил капитану аппетит.
- Всегда готов, говоришь? - поднял брови Леонтьев. - Ну тогда давай, юный
ленинец, расскажи мне, кто заплатил, чтобы труп писателя Годунова был
быстренько кремирован по ошибке?
Судя по тому, как живо блеснули и забегали у Барсука глаза, как дрогнули
губы в гнусной, специфической улыбочке, Леонтьев понял: что-то знает. Если
не все, то хотя бы что-то.
- Какой писатель? У нас был писатель? А фамилия как? Я не слышал. Как
фамилия-то? - быстро, хрипло затараторил Барсук. - Я разве читаю книжки?
Времени у меня нет читать, откуда я знаю?.. Писатель...
- Действительно, книжек ты не читаешь, - кивнул капитан, - однако, если
какая-нибудь знаменитость через ваше тихое заведение проходит, вы всегда в
курсе. Любопытствуете, обсуждаете. Писатель Виктор Годунов. Но это
псевдоним. Труп назывался иначе. Ракитин Никита Юрьевич. Он был совсем
обгоревший.
- А? - быстро заморгал Барсук.
- Кто оплачивал кремацию? Кто вообще, кроме родственников, интересовался
этим трупом? Ну? Быстрее, Саня, у меня времени нет.
- Чего это? - продолжал моргать Саня. - Не понял я, какой труп? Какой
писатель?
- Слушай, Барсучок, у меня есть идея, - радостно сообщил капитан. -
Давай-ка я сейчас вызову наряд и вместе нагрянем в ваш веселый бардачок.
Тебя отпустим и на глазах у всех тепло поблагодарим.
- Про морг не могу, - простонал Саня, мучительно сморщив лицо, - не могу,
про что угодно спрашивайте, только не про морг...
- А ты чего так дрожишь, Барсучок? Замерз? Так мы можем в отделении
поговорить. Вот сейчас задержу тебя по двести тридцатой. Склонение к
потреблению наркотических средств или психотропных веществ. От двух до пяти.
Устраивает? А можно и двести тридцать третью добавить. Незаконная выдача
либо подделка рецентов, дающих право на получение наркотических средств. А в
КПЗ кто-нибудь быстро "маляву" передаст, ксерокопию твоей подписки.
И тут Саня заплакал. Настоящие слезы покатились по его гладким щекам.
- Ну я же не спрашивал, как зовут, - шмыгнул он носом, - маленький такой,
круглый, лет шестьдесят. Бородка рыжая. Лысина.
- Этот? - капитан быстро вытащил из кармана переснятый и увеличенный
портрет.
- Он, - не задумываясь кивнул Саня.
- Ты его часто видишь в морге?
- Второй раз. За все время второй раз.
- Кто такой?
- Ну сказал же, не знаю. Сукой буду, не знаю. "фольксваген" у него, цвета
мокрого асфальта.
- Номер?
- Да вы че, Андрей Михалыч?
- Ладно. С кем из ваших он встречался?
- Не видел я. Один он пришел труп смотреть. Один. Я как раз отдежурил. Он
пришел, посмотрел, и все. А потом я уходил, видел, как он в машину свою
садился.
- Тогда откуда знаешь, что именно он оплатил кремацию?
- Точно про эту кремацию, ну, про писателя, сказать не могу. Знаю, что
этот маленький толстый - "диспетчер". Обычно "диспетчеры" оплачивают.
Полгода назад я видел, как он к Куклачеву в кабинет заходил. Тогда Куклачев
брал, но его замочили. А кто теперь берет, не знаю. Сукой буду, не знаю...
Глава 22
Автор двух книжек о здоровом питании и правильном образе жизни,
изобретательница оригинальных методик по борьбе с курением и алкоголем,
Астахова Зоя Анатольевна не выпускала сигарету изо рта. Но этого мало.
На загаженном столе перед ней стояла располовиненная бутылка водки, на
тарелке лежало несколько толстых ломтей жирной копченой колбасы.
Главный редактор крупнейшего в России издательства "Каскад" была пьяна в
дым. Она сидела одна на своей красивой, дорогой, но страшно грязной кухне, в
старом махровом халате, в драных шлепанцах, опрокидывала стакан за стаканом,
жевала колбасу и плакала. Иных способов справиться с тоской, злостью и
страхом у нее не было. Она отлично знала, что никакой аутотренинг, а также
медитация, оздоровительное голодание, обливание ледяной водой, многочасовая
йоговская гимнастика и прочие полезные процедуры ей не помогут. Так худо Зое
Анатольевне еще не было.
За пятьдесят лет случалось, разумеется, всякое. Жизнь ее никогда не
щадила. Родиться довелось в жалкой подмосковной деревне, в косой бревенчатой
избе. В детстве колотил пьяный отец, в юности вероломно бросил человек,
которого любила. Но Зоя не сдавалась. Она знала, что должна быть сильной,
здоровой, должна лбом пробить для себя путь в этой сволочной, беспощадной
жизни.
И в общем, это ей удалось. Поступила в институт, замуж вышла разумно и
правильно, за москвича. Правда, прожили всего полтора года, но московскую
прописку и комнату в коммуналке она получила, а большего, если честно, она
от своего замужества и не хотела. Потом защитила кандидатскую, написала две
книги о правильном питании и наконец начала зарабатывать деньги. Настоящие
деньги.
Чего стоил ей этот успешный путь, сколько невидимых шишек и синяков
осталось у нее на лбу, уже не важно. Сколько есть - все ее. Она себя сделала
из ничего, из забитой, закомплексованной деревенской толстушки, которая
своими грубыми руками только корову умела доить да свинарник чистить.
"Что было и что стало! - думала она всякий раз, приезжая в маленькую
подмосковную деревню Поваровку к своей старшей сестре Людмиле.
Людмила была старше Зои на восемь лет, но выглядела так, что со стороны
их можно было принять не за сестер, а за мать и дочь. Старая, развалистая,
как квашня, баба. Зубов нет, волосы собраны в жиденький седой узелок, глаза
тусклые, усталые. А все потому, что пожалела свой лоб, не стала пробивать
дорогу в жизни. Замуж вышла рано, за своего, деревенского обалдуя Женьку
Сливко. Не потому, что полюбила, а просто опасалась - вдруг никто больше не
предложит?
Женька Сливко начал пить лет в четырнадцать, к двадцати пяти, когда,
вдоволь нагулявшись, женился на Людмиле, уже был хроническим алкоголиком. В
шестьдесят втором родился Антошка, слабенький, семимесячный. Людмила
обкладывала кроватку бутылками из-под водки, наполненными горячей водой. Для
недоношенного ребенка главное - температурный режим, постоянное тепло.
Зоя уже закончила восьмилетку, училась в Клинском медучилище. Ей
нравилось ухаживать за маленьким Антошкой. Он был смешной, ласковый. Именно
ей, Зое, он впервые улыбнулся. Ее имя, а не слово "мама" выговорил первым на
своем младенческом языке. При ней поднялся на кривые тонкие ножки и сделал
несколько робких неуклюжих шагов.
Людмила больше беспокоилась о муже, чем о маленьком сыне. Вечно пьяный
бездельник Женька был для нее главным человеком в мире. Ну как же без
мужика-то? А что пьет - все пьют. Поколачивает жену? Ну, это нормальное
дело. Бьет, значит, любит. Денег в дом совсем не приносит? Так разве в них
счастье?
- А в чем? В чем счастье для тебя, Людка? - спрашивала пятнадцатилетняя
Зоя свою старшую сестру.
- Ну так, - пожимала Людмила круглыми полными плечами и вздыхала тяжело,
по-старушечьи, - чтобы здоровеньки все, чтоб войны не было, чтоб к майским,
на следующий год, платье кримпленовое купить, розовое, с черным кантиком.
К майским, на следующий год, пьяный Женька решил искупаться в Сенежском
озере. Вода была еще холодная, Женьке ноги свело, он утонул. Людмила выла по
нему месяц, как волчица на луну. Потом успокоилась, стала жить потихоньку,
воспитывать Антошку по мере сил, копать огород, холить свою старую корову
Майку и мечтать о кримпленовом платье, розовом с черным кантиком.
Зоя между тем закончила училище, подала документы в Московский
медицинский институт. Поступила не сразу, только с третьей попытки. Два года
пришлось проработать медсестрой в больнице. Но уж когда поступила, первым
делом стала приглядывать для себя подходящего москвича. Это оказалось
трудной задачей.
Была бы она красивой или хотя бы хорошенькой, но нет. Чего не было ей
дано, того не было. Высокая, полная, широкоплечая, с грубым тяжелым лицом,
бесцветными тусклыми волосами. Это ладно, замуж за москвичей и не такие
выходят. Однако обязательно должно быть что-то, не красота, так обаяние, не
ум, так хитрость.
Что касается обаяния, Зоя искренне не понимала значения этого слова. А
вот ум и хитрость у нее, безусловно, были. И еще была крепкая хватка. Если
вдруг замечала она, что какой-нибудь москвич-сокурсник положил на нее глаз,
то вцеплялась в него намертво, готова была облизывать, обхаживать, пекла на
общежитской кухне пирожки и приносила, чтобы вкусно накормить, показать,
какая отличная из нее выйдет хозяйка. . Но стоило мальчику пригласить ее к
себе домой, познакомить с родителями - перспектива замужества с пропиской
сгорала без следа. Московские мамы и папы за версту чуяли таких хватких и
берегли от них сыновей, как от чумы.
Прописка, несколько строчек в паспорте, стала для нее сверхценной идеей,
и это бросалось в глаза, стоило ей переступить порог любого столичного
жилья.
- А сколько комнат у вас? А санузел раздельный? А кухня сколько метров? -
спрашивала она, цепко оглядывая стены.
Квартирной озабоченностью, а вовсе не сладкими дорогущими духами "Жаме"
пахло от Зои Астаховой за версту, и чуткие носы московских мам и пап
улавливали сразу этот опасный аромат.
Училась Зоя средне, медицина ее не увлекала, и это, вероятно, усугубляло
ее проблемы. Могла бы она, к примеру, воодушевленно поддержать разговор на
профессиональную тему, показать свою образованность, поспорить, и глядишь,
смягчились бы сердца каких-нибудь бдительных московских родителей. Но не
получалось. Обо всем, кроме квартирного вопроса, она говорила вяло и
неохотно. Только при упоминании квадратных метров у нее вспыхивали глаза,
оживлялось лицо.
Зоя старалась изо всех сил стать интересней, подрабатывала, как могла,
после занятий, покупала себе у спекулянтов импортные вещи, косметику,
пыталась сбросить вес, пробовала разные диеты, гимнастику, стала брать в
институтской библиотеке книги и журналы о здоровом питании, о голодании, о
свежих овощных соках и родниковой воде.
Читала с огромным интересом, делала выписки, сравнивала, анализировала,
пробовала на себе всякие оригинальные новые методики, умудрилась без ущерба
для здоровья, без слабости и головокружения, сбросить двенадцать килограммов
всего за месяц, похорошела, распрямила плечи, гордо подняла голову и вдруг
обнаружила, что сокурсники и преподаватели стали относится к ней значительно
лучше.
Из посредственной студентки-провинциалки, охотницы за московской
пропиской, она превратилась в человека, увлеченного серьезным делом. Исчезла
озабоченность, появился азарт исследователя. Она стала интересной
собеседницей даже для главных своих недругов - московских мам.
Мамы с удовольствием обсуждали с ней проблемы лишнего веса, оптимального
потребления жиров, белков и углеводов, сочетаемости и несочетаемости
продуктов. И нашлась, наконец, одна, которая решилась распахнуть перед Зоей
Астаховой дверь своей однокомнатной квартиры неподалеку от метро
"Сходненская".
Эта смелая женщина жила вдвоем с сыном и мечтала для своего слабенького,
болезненного ребенка именно о такой жене - крепкой, здоровой, без вредных
привычек, без всяких там интеллигентских претензий и капризов, попроще да
покрупней, чтоб дети получились здоровые, чтоб готовила полезную вкусную
пищу, содержала мужа в чистоте, холила его, маленького, морковку ему,
зайчику, терл
...Закладка в соц.сетях
