Жанр: Электронное издание
1rolstar
...но смотрела "Храброе сердце", где отважные
шотландцы, возглавляемые героем Мэла Гибсона, выходили в чисто поле на битву с
англичанами. На экране лихо мчалась закованная в броню рыцарская конница. Но
ряды шотландцев стояли, не дрогнув, готовясь встретить врага. И вот тут вдруг...
От неожиданности Катя так дернулась, что свалила и портрет Бонапарта, и
телефон, поставленный на подлокотник кресла. У неё перехватило дыхание. Она
нажала "стоп", перемотала назад пленку. Вот снова. Снова. ДА! Так оно и было...
Только так!
Она подняла телефон, лихорадочно набрала номер Мещерского. На экране
кипела битва не на жизнь, а на смерть. Телефон не соединялся. От удара, что ли?
Она нажимала кнопки, чуть не плача с досады. Наконец...
- Алло, Сережа!
- Катя, что случилось? Вадим, да?!
- Я смотрю "Храброе сердце"... Ты смотрел его?
- Нет, Катенька, Господи ты Боже мой! Ну разве так можно... Ну, успокойся
ты. - Он тяжело дышал в трубку. - Я подумал...
- Сереж, здесь есть одна сцена, сцена битвы: англичане наступают,
шотландцы обороняются. Они...
- Ну, что делают шотландцы. Катя?
- Они метнули в них...
А далеко-далеко на сцене в Холодном переулке Ирод спрашивал Иродиаду:
- Куда она смотрит, Саломея?
- Ты опять пялишься на мою дочь, - ворчала Иродиада и залпом осушала
кубки, полные вина.
Ирод поднялся, поцеловал её руки - правую, левую. Почтительно облобызал.
- Саломея, станцуй для меня, - попросил он тихо.
- Я не хочу танцевать, тетрарх. Музыка звучала в зале, щемяще-нежная,
хватающая за сердце.
- Саломея, станцуй. Я печален сегодня. Когда я шел сюда, я поскользнулся в
луже крови. Если ты станцуешь, я исполню любое твое желание. Я клянусь.
Саломея вышла из-за кресел, из-за спин зрителей. Она стояла теперь к ним
спиной, томно поводила бедрами. С её плеч до самого пола стелилась златотканая
накидка. Пламя светильников освещало её.
- Чем ты клянешься, тетрарх?
- Жизнью своей, богами. Чем ты хочешь. Я дам тебе все. Даже половину
царства.
- Ты поклялся, тетрарх.
- Я поклялся, Саломея.
Свет на сцене внезапно потух. Потом зажегся снова - слабый. И были две
гибкие тени на стене. Звучала музыка, свет разгорался ярче, ярче. И теперь
зрители затаили дыхание - перед ними танцевали две Саломеи. Две совершенно
одинаковые принцессы в гирляндах, сплетенных из пурпурных роз, только в
гирляндах, которые ничего не скрывали, наоборот!
Впрочем, танцевала - неистовствовала, крутилась, прыгала - только одна
Саломея. Как вихрь, как пантера. Босые ноги её так и мелькали. Кравченко против
воли ощутил острое волнение - его зажгло. Чугунов возбужденно сопел, он
покраснел, налился кровью. Саломея крутанула задом перед самым его лицом.
Гирлянда роз хлестнула его по щеке. Он поймал её рукой, рванул к себе - тщетно,
она уже умчалась на другой конец зала.
Саломея номер два была только тенью. Она двигалась, точно сомнамбула,
легко и бесшумно. Ее почти не было видно. Много ли мы обращаем внимания на свою
тень?
Саломея-первая сделала великолепный прыжок. На мгновение они встали рядом,
резкий жест и.., их гирлянды упали. Свет ярко вспыхнул - стало видно, что это
парень и девушка, мокрые от пота, с развившимися белокурыми волосами. И снова
наступила тьма.
Голос Ирода, хриплый, срывающийся от вожделения, спросил:
- Что же ты хочешь, Саломея?
- Я хочу.., чтобы ты дал мне.., на серебряном блюде... ГОЛОВУ ИОАННА
КРЕСТИТЕЛЯ! - Голоса Саломей звучали хором, торжественно и неумолимо.
Кравченко подался вперед. Он лихорадочно следил, что же будет дальше. Вот
ей, вернее, им принесли голову. Тот самый Данила, теперь переодетый в рабагерманца,
в рогатом шлеме и шкуре, принес-Принес свою собственную голову.
Саломея взяла се - Саломея-парень. Она объяснялась мертвой голове в любви, потом
поцеловала её в мертвые губы.
Потом принцесса снова раздвоились. Теперь танец предназначался для
мертвого Иоанна. А со сцены за ней наблюдали потрясенный Ирод, мрачная Иродиада.
Из зала пялились взвинченные зрители.
- Твоя дочь - ЧУДОВИЩЕ - кричал Ирод, ломая руки.
- А я горжусь ею! - отвечала его жена. А Саломеи кружились, прыгали,
плясали, стараясь угодить. Кравченко вздрогнул - рядом кто-то всхлипнул. Он
увидел, что Чугунов стиснул кулаки, лицо его выражало чисто физическое
страдание. По воспаленно блестевшим глазам было ясно, чего он хотел...
- Сереж, это КОПЬЕ, понимаешь? - кричала Катя в трубку. - ОН УБИЛ ИХ ВСЕХ
КОПЬЕМ! Пронзал насквозь. Я только что видела нечто подобное в фильме. Это могло
случиться только так!
Мещерский молчал.
- Это копье, клянусь тебе! Если б мы с тобой жили лет этак семьсот назад,
эта рана сквозная не вызвала бы у нас такого удивления. Тогда так убивали
многих. Это никакой не штырь! Это толстое копье с наконечником. Оно пробивало
даже рыцарскую броню!
- Я сейчас приеду, - сказал Мещерский.
Саломеи прыгнули, совместились, наклонились над мертвой головой, припали к
ней, слившись в чудовищном тройном поцелуе.
- Ибо таинство Любви сильнее таинства Смерти. ТОЛЬКО ЛЮБВИ НАДО ИСКАТЬ! -
Их голоса дрожали от страсти.
Вот они выпрямились, воздели руки к Луне, обнаженные, одинаковые под её
лучами. Почти одинаковые...
Кравченко, не отрываясь, смотрел на Ирода. Лицо того кривилось, по щекам
текли слезы. Настоящие слезы. За его спиной высился германец - раб в рогатом
шлеме. В руке его дрожало вознесенное... КОПЬЕ.
- УБИТЬ ЭТУ ЖЕНЩИНУ! - простонал Ирод.
Кравченко вскочил, но поздно. Копье просвистело в воздухе. И тут одна
Саломея, Саломея-парень, толкнула Саломею-девушку, они упали на ступени.
Саломея-парень подмял свою тень под себя. Копье пронеслось над ними и вонзилось
в дубовую панель над камином.
Зрители поднялись. Лица их напоминали гипсовые маски. Но никто не проронил
ни звука. Только японец и альбинос как-то странно смотрели на сцену. Чугунов
отдувался, вытирая платком лысину: "Ну и ну!" Кравченко чувствовал: что-то не
так. ЧТО-ТО СОРВАЛОСЬ. И ОНИ ВСЕ ЗНАЛИ ЭТО. Все, кроме него, Чугунова и...
Тетрарх быстро спустился в зал. Раб-германец в волчьей шкуре застыл на
месте. И тут раздалось тихое хихиканье. Кравченко ошеломленно смотрел: Саломеядевушка
выбралась из-под своего напарника и смеялась, смеялась...
- НУ И ЛИЦА У ВАС БЫЛИ! Я так и знала, что он придумает что-то этакое! Ай
да режиссер! - Ее тоненький голосок звенел, точно песнь комара в ночи.
Глава 37
ПОСЛЕ ПРЕМЬЕРЫ
Это рассекающее воздух копье с тяжелым острым наконечником преследовало
Катю, как призрак Банко короля Макбета. Копье, напоенное кровью четырех жертв,
оно дрожало и раскачивалось, вонзившись в дубовую панель, оно поражало и
уязвляло, впивалось и вонзалось, оно жалило, оно убиваю.
Катя сидела за столом в пресс-центре. Стучала машинка, фосфоресцировал
компьютер. Горелов скороговоркой передавал сводку происшествий на "Радио
Подмосковья". Катя и слышала это, и не слышала. В "очах её души" летело в
поисках новой жертвы смертоносное копье.
Вчера, в пятом часу утра, когда к ней ввалился Кравченко, бледный, без
пальто - он забыл его в машине, а она ринулась к нему и закричала: "Он убил их
всех КОПЬЕМ!!", Вадька только растерянно кивнул, прошел в комнату, сел на пол,
прислонившись к креслу. В руке он тискал полупустую бутылку водки. Взболтнул
остаток и молча протянул бутылку Мещерскому (тот приехал среди ночи, сразу же
после Катиного звонка).
Катя тупо размышляла: надо же, до чего мужчины толстокожи! После того, что
Вадька увидел в том доме, он ещё сел за руль, завез Чучело, заведенное с
половины оборота, к любовнице, остановился на площади трех вокзалов у ларька,
торгующего круглосуточно, купил водки и основательно ею угостился.
"Мужики пьют после стресса", - эту тайну ей как-то раз доверительно
сообщил один арестованный хмырь, о котором она делала репортаж. Он вместе с
собутыльниками убил своего дружка за кожаную куртку. Ну, понравилась одежка
хмырю - он и не сдержался. И как убил! Притащил пьяненького дружка на кладбище,
положил лицом вниз на кладбищенскую ограду и со всего размаха ударил кулаками по
затылку.
Металлические колья ограды пропороли несчастному горло. А после.., хмырь
преспокойно пошел в ларек, обменял куртку на водку и выхлестал её всю из горла.
"Мужики пьют после стресса". Вот и Вадечка тоже... Почему ей вдруг вспомнился тот
кладбищенский кошмар? Да потому, что там тоже были колья-копья, пронзающие
насквозь.
Вадька рассказывал свои приключения очень медленно, подробно. Казалось, он
и сам все ещё не верил в то, что видели его глаза.
А что они, кстати, видели? ПЬЕСУ. И только. Весьма любопытную пьесу с
оригинальной концовкой. И ничего криминального, ведь смертоубийства-то не было!
Мало ли что кому-то там померещилось, что где-то что-то у кого-то сорвалось.
НИЧЕГО НЕ БЫЛО. Ничего нужного и важного для представителей закона не произошло.
Ну, поразвлекались "господа", пощекотали нервишки... Вадька рассказывал, какое
замешательство возникло в зале после.
Тот, игравший тетрарха, Игорь Верховцев, увел иностранцев в кабинет.
Актриса, игравшая Иродиаду, потчевала Чугунова (ничего так и не понявшего)
коньяком. А губы-то се дрожали. Вадька заметил, и руки дрожали... А Саломеи ушли
переодеваться. Одна из них тоже ничего не усекла или.., или она просто
притворялась с какой-то целью?
- Нет, - рассеял её сомнения Вадька. - Эта девица не притворялась. Она не
ожидала, видимо, но.., ей это понравилось! Ей фокус пришелся по вкусу.
Странно все это...
Странно... Самое любимое у нас словечко стало. Мещерский тоже тогда пригубил
рюмочку за компанию. (Мужики - был бы повод!) Он молчал, хмурился, слушал.
Шепнул Кате:
- А ты говорила, что такие объединяться не могут, что ищем одиночку. Вот
тебе и одиночка!
А Кравченко был просто страшен. Чувствовалось, что весь он как опасная
бритва - сам себя режет. От водки он только больше бледнел и наливался тихой
яростью. Его последними словами Кате (когда Мещерский повез его к себе на
квартиру) были:
- Оперу своему ни слова. С этими театралами я разберусь САМ. Это вам В. А.
Кравченко говорит. Зарубите на носу.
- Зарубим, Вадь, зарубим. Пойдем, Катюше отдых нужен, - заверил его
Мещерский.
Однако у Кати с зарубками на памяти было туговато. Первое, что она
сделала, прибежав на работу, - ринулась в кабинет Колосова. (Черт с ним, с
Вадькиным гонором, я все-таки сотрудник милиции! А поссоримся - помиримся.)
Толкнула дверь - заперто.
У зама - заперто. У сотрудников "убойного" - заперто.
- Где они все? - спросила она дежурного.
- На операции, по Клеверовскому работают.
- В районе, да? В каком?!
- Информация разглашению не подлежит.
- Но мне очень нужно! Это срочно.
Дежурный только пожал плечами: знаем, какие срочности в пресс-центре! Катя
даже всхлипнула украдкой: чурбан! Сегодня ж пятница, в субботу Колосова вообще
не поймаешь, а потом...
- Катюш, срочно материал нужен в "Ведомости". Что-нибудь крайне
положительное о практиках. - Горелов так и светился, очки его блестели, словно
алмазы. - У тебя было о заслуженном участковом России. Катюша, быстренько,
быстренько! Номер уже в типографии!
Катя села за статью об участковом с тяжелым сердцем. Исправляла,
вычеркивала устаревшие цифры. А в голове вертелось только одно: что же делать
ЕЙ? Что предпринять по этим театралам из Холодного переулка? Что?
Наконец статья перекочевала в руки Горелова, и он сломя голову помчался в
типографию. Катя смотрела на сумерки за окном: вот опять наступает вечер, а
только мгновение назад была долгая-долгая ночь. Дня она даже не заметила. Сняла
трубку. Позвонить, что ли, Мещерскому? Нет, лучше не разочаровываться. Их ведь
все равно нет. Где они сейчас с Вадькой? Что делают?
А эти.., любители "Саломеи", чем заняты они? Кто они вообще такие, три
этих парня и две женщины? Что их связывает? И почему одна из них так бездумно
готова принести себя в жертву? Игорь Верховцев, Данила, а как зовут остальных?
Где их искать, если они задумают бежать? И вообще почему они ставят эту пьесу?
Ради денег? Или... Или они такие, из шестого измерения, нашедшие друг друга в
водовороте жизни и действительно объединившиеся, сбившиеся встаю? Стая, рой...
Когда они начнут её убивать? Вечером? Завтра утром? А может, уже сейчас?
Кате внезапно стало жарко от всех этих мыслей, она дернула шнур фрамуги, открыла
её настежь, впустив в кабинет свежий воздух. В Малом Никитском переулке
зажигались фонари, от подъезда главка отъезжали машины. ПОЛНАЯ БЕСПОМОЩНОСТЬ. Ей
внезапно вспомнилось кравченковское: "Надо всколыхнуть это болото и посмотреть,
какой кулик взлетит первым". Колыхали уже, и что? Она чертила пальцем по
холодному стеклу, рисуя рожицу: точка, точка, запятая... А если попробовать ещё
раз? Самой?
Если собраться с духом и...
Она решительно тряхнула волосами и направилась к шкафу - одеваться. Она
была довольна, что сегодня обновила это чудесное итальянское пальто. Сегодня
вечером ей хотелось быть грозной и элегантной как никогда.
День после премьеры начался вполне обычно. В половине одиннадцатого в
столовой в доме в Холодном переулке все сели за стол завтракать. Ни одно место
не пустовало. Четверо старались не смотреть друг на друга, а пятая, Аня, с
аппетитом уплетала бутерброды, йогурт, пила кофе, снова принималась за
бутерброды. Несмотря на субтильность сложения, была она чрезвычайно прожорливой.
Данила смотрел на неё и думал: и куда это только все умещается?
Все объяснения оставили на потом. "Мы поговорим, когда она примет дозу", -
прошипел Верховцев.
- Здорово было вчера! - Статистка болтала, как заводной попугай на
батарейке. - У меня прямо сердце в пятки ушло! Я так и знала, что-то вы им
подкинете, что-то подсуропите. Не за дрыгание же ножкой мне две косые выложили!
Я сразу поняла - либо бордель извращенцев, либо... А тут во какие дела!
- Значит, вы, Аня, вчера испугались? - тихо спросил Верховцев. Он сидел
над полной тарелкой чрезвычайно прямо. Позвоночник его глухо ныл.
- Струхнула, уже когда под ним вот на полу лежала. - Она кивнула на Олли.
- А почему вы мне сразу не сказали, что так будет?
- Я не хотел вас пугать. Думал, откажетесь.
- Я? Да вы что? Это ж как аттракцион в Луна-парке! Как там этот, как его...
Вильгельм Телль с яблоком на башке. - Она довольно захихикала. - Эта ваша
прошлая, ну, прежняя статистка, которая ногу сломала, что, упала под него
неудачно?
- Совершенно верно. - Верховцев поднял чашку кофе с блюдечка, отпил
глоток, поморщился. - Лели, пожалуйста, этот кофе недостаточно крепок, свари для
меня новый.
Женщина молча поднялась из-за стола.
- Да, Аня, - повторил Верховцев, - ваша предшественница была очень
неловкой. Вы гораздо лучше.
- А вы подпишете со мной контракт, как обещали? При этих её словах Данила
встал и отошел к окну. Верховцев задумчиво крошил хлеб на тарелке.
- Вы этого хотите? Она закивала.
- Значит, вам у нас нравится?
- Да, да! Если на две тысячи нельзя, я на меньшее согласна!
- Вам бы хотелось каждый вечер выходить на сцену и играть "Саломею"?
- Да.
- А почему, Аня? Вам нравится эта пьеса?
- Классная пьеса!
- И вам нравится её конец? - Голос Верховцева был мягким, грустным.
- Конечно! - Она улыбнулась. - Какие у них лица были, ну, у этих..,
зрителей! Вот не ожидали-то они! Один чуть кресло не свалил. Копье-то прямо в их
сторону летело! Вот Данила-то молоток - шваркнул его как: тютелька в тютельку
над нами свистнуло. И ангелок этот, - небрежно кивнула она на Олли, - меня
отпихнул. Вот это реакция!
- Вы смелая девушка, Аня, - заметил Верховцев.
- На том стоим. Ну так как же... - Она тревожно искала глазами его глаза. -
Будет контракт?
Он склонился над столом, светлые волосы упали ему на лицо, скрыли его.
- Раз вы так этого хотите - контракт будет. Олли, будь добр, принеси из
моего кабинета бумагу и ручку. Юноша медленно поднялся.
- Ну что же ты? Я жду.
Олли пошел из столовой, вернулся через минуту.
Следом Лели внесла дымящийся кофейник. Верховцев набросал что-то на
бумаге.
- Вот, прочтите и, если устроит, подпишите. Анна жадно схватила листок.
- Две с половиной! За каждый раз! Класс! Я подписываю, Игорь, подписываю,
да? - Она быстро черкнула внизу листа.
- В понедельник мы заверим документ у нотариуса, - сказал Верховцев.
- А нельзя сегодня? - Она очень волновалась: вдруг они передумают?!
- Сегодня я занят, Аня.
- А завтра - выходные, - внезапно вставила Лели. - Дотерпи уж до
понедельника.
- Я... - Она оглянулась. Сзади стоял Данила, протягивая ей на ладони два
пузырька.
- На, заслужила.
- Спасибо тебе. - Она сжала его руку. - Ты отличный парень. Вы... Все вы -
молотки здесь. Люди, настоящие, не то что... - Она резко стерла что-то со щеки.
Данила заметил капельку-слезинку. - Я таких, как вы, никогда... Да для таких, как
вы, я.., я луну с неба достану.
Когда душа статистки отлетела в мир опийных грез, они все немножко
расслабились. Лели молча курила в кресле в гостиной. Перед ней на полу стояла
бутылка "Реми Мартен", лимон на блюдечке. Верховцев поднялся в комнату Мастера.
Только Данила и Олли остались за столом.
- Зачем ты это сделал? - спросил Данила, когда все ушли.
Юноша молчал.
- Зачем ты это сделал?
- Я вернул долг.
- Я тебя спрашиваю в последний раз: зачем ты это сделал?!
- Я сказал: я вернул долг!
Их взгляды встретились. Данила не выдержал первым.
- Какой долг? Что городишь?
- Она спасла меня на вокзале.
- Тебе это приснилось.
- Она спасла меня на вокзале, я спас её.., здесь.
- Тебе это приснилось! - Данила повысил голос.
- Нет.
Данила встал, обошел стол, навис, наклонился над Олли.
- Она тебе нравится? Ну, скажи, нравится, да? Поэтому ты даже плаща не
надел, до самого конца был перед ними.., перед ней...
- Нет.
- Только не лги мне.
- Я сказал: нет, нет, нет! - Олли поднял голову, ноздри его раздувались.
- Тогда зачем ты это сделал?
Олли хотел было что-то ответить, но тут сзади послышался звон разбитого
стекла. В дверях столовой стоял Верховцев. У ног его блестели осколки синей
китайской вазы. Он протянул руку к другой, парной вазе, стоявшей на низком
резном буфете красного дерева, и медленно столкнул её на пол. Ваза разбилась.
- Зачем ты это сделал, мальчик? - тихо спросил Верховцев. - Ты хотел
обидеть меня?
- Нет, я... - Олли приподнялся.
- Ты хотел меня разочаровать? Уничтожить меня? Ты хотел причинить мне
боль?
- Я хотел её спасти, вернуть долг, я.., я не могу, чтобы она умерла! -
Голос Олли вдруг сорвался. - Я не хочу этого! Она спасла меня на вокзале! В моем
роду платили все долги! Всегда! Всем! Даже холопам! - От волнения его акцент
стал очень сильным. Он ещё что-то выкрикнул по-литовски, затем рухнул на стул,
уткнулся в ладони.
Верховцев медленно приблизился к нему. Лицо его застыло, оно стало какимто
безжизненным, белым - не бледным, нет, а бескровно-белым, лоснящимся, словно
брюхо камбалы. Данила на всякий случай подался вперед. Он не собирался давать
Олли в обиду даже...
Верховцев протянул руку и.., погладил юношу по голове. Пальцы его
запутались в золотистых волосах.
- Олли! - позвал он.
Тот поднял голову. Он не плакал, глаза его были сухи.
- Ты - прелесть, Олли, - прошептал Верховцев. - Я всегда это говорил.
Значит, ты заплатил вот этим долг?
Юноша кивнул. Он не понимал, что происходит, в глазах его мелькнул испуг.
- Значит, теперь ты.., удовлетворен? - шептал Верховцев.
- Да, я...
- И ты не хотел меня обидеть?
- Нет, нет, я...
- Ты - прелесть. - Верховцев сжал в горсти его волосы и потянул назад.
Данила замер.
- Ты - прелесть, я не сержусь, я даже рад. - Верховцев пристально
вглядывался в его лицо.
- Чему ты.., вы рады?
- Я рад, Олли... - Верховцев погладил юношу по щеке, отпустил его волосы, -
что нам послано испытание и мы прошли через него с честью. Все. А то, что
было.., ведь теперь в наших силах все исправить, да?
Олли молчал, он ничего не понимал.
- Мы все запомним твои слова, Олли: "Я вернул долг, я удовлетворен". Мы
все запомним, и мы исправим все вместе. Да?
Юноша не успел ответить ему. В кабинете Верховцева зазвонил телефон.
МЕДОВЫЕ ДУХИ
Катя зря тревожилась о том, что делали Кравченко и Мещерский. Они не
делали ничего. Сидели у Мещерского на квартире, курили, считали трещины на
потолке. Переваривали информацию.
Кравченко с самого утра пытался навести справки по своим прежним каналам о
том, кто мог быть среди актеров и зрителей "Саломеи". Со зрителями оказалось
проще. Отследить на Руси происхождение иностранцев, как и прежде, сейчас гораздо
легче, чем родословную соплеменников.
Вадим связался с одним приятелем из агентства по сбору деловой информации,
тот - со своим другом детства, а тот с приятелем приятеля, выдал куда-то ещё
звоночек, попытал компьютер и...
И вот Кравченко и Мещерский уже знали, что японцы - это, по-видимому,
господин Ямамото, председатель концерна автомобильной промышленности
"Мицукохара", и его личный секретарь. Альбинос оказался богатым туристом из
Швеции Ульманисом Ольсеном. А господин в шелках, похожий на цикаду-мутанта,
предположительно, мог быть Юлием Кайгородовым, художником-экзистенциалистом, в
прошлом советским диссидентом, а ныне - гражданином США, приехавшим на
историческую Родину по приглашению Фонда соотечественников зарубежья.
А вот с актерами был полный напряг. О Верховцеве-младшем в агентстве знали
лишь то, что у него тоже есть секретарь (им мог оказаться этот вот Данила), но
откуда взялись в его доме женщина, игравшая Иродиаду, и тот юноша, никто не
знал.
Ни имен, ни фамилий. И самое главное, никто не мог сказать, кем была и как
попала в тот дом в Холодном переулке Саломея-девушка.
- Полный облом, Серега. - Кравченко стряхнул пепел на ковер. - Люди яко
трава у нас: не считаны, не мерены. Остается - паспорт смотреть. Только так они
тебе его и предъявили. Эх, предлагали же умные люди в нашем богоугодном
заведении: откатайте пальчики всему населению СССР. Пришел за паспортом - шлепшлеп,
пальчики твои взяли и ввели в систему. Если ты не жулик, а честный
человек, чего тебе их скрывать? А зато, если надо провернуть что-то по-быстрому,
установить кого-нибудь негласно, раз - изъяли тайно следы пальцев рук, вывели
дактоформулу, сравнили, и нате вам - Сидор Сидорович Сидоров, личность
установлена. Так нет же! Завыла вся эта кодла: происки Кей-Джи-Би, нарушение
прав человека! Враги, Сережа, враги кругом. Буржуазные спецы.
- Вадь, мне тут идея одна пришла. - Мещерский выпустил дым колечками. - А
что, если поехать туда нам прямо сейчас, прихватить парочку твоих шкафовохранников
да моих ребяток из турклуба кликнуть... Сесть и поговорить с ними там
по душам. Забрать оттуда девушку...
- А он, Сереженька, снимет трубочку и вызовет РУОП, - усмехнулся
Кравченко. - Мол, наехали крутые рэкетиры. Шантажируют. Заберут нас по указу в
камеру, прикуют браслетами к батарее - они любят эти штучки вытворять. И, пока
мы лепетать начнем про свою "Саломею", они из нас с тобой, заметь, из нас, не из
Верховцева (он-то не делец, а богема), начнут выкачивать компру. Из меня на
Чучело, а из тебя на прежнюю твою фирму оружейную, а заодно и на всех сиятельных
родственников до седьмого колена. "У вас родственники за границей имеются?"
- Ты к ним несправедлив, Вадь.
- А-а... - Кравченко только махнул рукой. - Ты романтик, Князь. Ты грязи не
видел. А я в ней по уши вывалялся. И сейчас ещё пузыри пускаю.
- Ну и что же мы предпримем тогда? - спросил Мещерский.
Кравченко пожал плечами, чиркнул спичкой. Смотрел, как она горела. Пламя
обожгло ему пальцы, он бросил спичку в пепельницу.
Верховцев снял трубку телефона, надрывавшегося в кабинете. Звонил
Арсеньев.
- День добрый, Игорь. Ну, как все прошло?
- Ты же хотел приехать, - напомнил Верховцев.
- Жаль, но не получилось. Меня Федор в оборот взял, у них двадцать пять
лет ансамблю стукнуло. Не вырвался я от них. Как.., мои протеже были?
- Да.
- И охранник, этот Кравченко?
- И он был. Жалел, что не встретил тебя.
- Серьезно?
- А ты верь мне, Ваня, - усмехнулся Верховцев.
- Ну и как.., как все было? Нормально?
- Как обычно.
- А-а.., ну, ладно. - Арсеньев словно колебался, говорить - не говорить,
но все же решился:
- Тут такое дело, Игорь. Я хочу поставить тебя в известность. На всякий
случай. Берберов звонил мне перед отъездом, его вызывали в милицию.
- Я его не знаю. Кто это такой?
- А-а, ну ладно, раз так. - Арсеньев усмехнулся. Наступила пауза, потом он
сказал:
- Но это ещё не все. Я вернулся час назад и нашел в почтовом ящике
повестку.
- Куда?
- В прокуратуру области.
- Зачем?
- А ты разве не догадываешься?
- Прокуратура ведет, Ванечка, и дела об оскорблении моральных устоев.
- Я никогда ничем не оскорблял моральные устои, Игорь.
- Но ты их эпатировал. Неоднократно. Публично.
- А ты что делал ?
Верховцев помолчал. Потом сказал мягко:
- Прости, нервы шалят.
- Я понимаю, Игорь.
- Это все надо спокойно обсудить. Дома, тихо, без спешки. У них ничего нет
- это блеф. Даже если этот Берберов... Там просто ничего не может быть. Были
приняты все меры. - Верховцев говорил спокойно. - Мы с тобой все обсудим
вечером, я подъеду. Если потребуется, сразу же свяжемся с моими адвокатами,
проконсультируемся в общих чертах.
- До восьми я занят в клубе.
- Я приеду так, чтобы ты успел уже отдохнуть и принять ванну.
В кабинет заглянула Лели. Лицо её выражало тревожное изумление.
- Игорь, тебя там спрашивает какая-то девушка.
- Девушка? - Он прикрыл трубку ладонью.
- Да.
- Кто она?
- Я не знаю!
- И что она хочет?
- Поговорить с Игорем Верховцевым.
- Скажи, что меня нет.
- Она сказала мне: "Только не говорите, что ею нет дома. Я знаю, что он в
Зале Мистерий". Верховцев впился в неё взглядом.
- Пригласи её сюда.
- Она не пойдет. Она сказала, что ждет тебя на улице перед домом.
- Что случилось, Игорь? - встревожился в трубке Арсеньев.
- Ничего... Это Лели.., там какие-то неполадки с электричеством, кажется,
пробки вырубило, надо пойти посмотреть.
- А ты что-то смыс
...Закладка в соц.сетях
