Жанр: Электронное издание
1rolstar
...ал, что вы придете.
- Это произошло совершенно случайно.
- Я понимаю, конечно, случайно. Они замолчали.
- И вы бы хотели увидеть нечто подобное в более подходящих условиях? -
осторожно спросил Арсеньев.
Кравченко про себя ухмыльнулся: "Ах ты, хорек талантливый, неймется тебе -
не мытьем, так катаньем!"
Тут вернулся из туалета Чугунов.
- Что, братки, загрустили? Вань, давай выпьем за твою красоту, слышь?
Народу нравится. А ты, если какие трудности возникнут с цветами там или с чем,
звони прямо мне. Звони - не стесняйся. В январе Чугунов ландыши достанет, в
августе мимозу - тока скажи.
- Спасибо, Василий Васильевич. - Арсеньев отпил маленький глоток
золотистого виски. - Я тут говорил вашему начальнику охраны... Есть ещё одно
место, где демонстрируются мои работы. Это очень приличное место, однако очень
дорогое.
- Деньги - сор, - хмыкнул Чугунов. - Лишь бы сердце радовалось. Играют
там, нет?
- Нет, ни в карты, ни в рулетку там не играют. - Арсеньев тщательно
подбирал слова. - Но посмотреть там есть на что. Есть. Только.., там очень высок
взнос за...
- Это клуб, что ли? - сморщился Чугунов. - На.., он мне. Я вон состою в
столичном биржевом. Так они там только пьют, подлецы, да сплетни разводят. Да
потом, там уж девять кооптированных членов в расход вывели - пристрелили в
подъездах. И сидя-ат, глазами моргают друг на друга: я, мол, не я и хата не моя.
Мафия ж!
Это слово прозвучало в устах Чугунова так смачно, что и Кравченко, и
Арсеньев невольно засмеялись.
- Нет, это не клуб. Это.., если позволите, я наведу справки. И потом
сообщу вам, если там что-то наметится интересное.
- Валяй. - Чугунов зевнул. - Вадь, дай ему мои координаты.
В половине третьего ночи они отчалили домой. Чугунов сладко спал на заднем
сиденье "шестисотого" "Мерседеса". Он был сыт, пьян и умиротворен душой.
Кравченко медленно вел машину по пустынному Садовому кольцу. Он принял две
таблетки анальгина, и его слегка "вело", но он терпел: от второй подряд
бессонной ночи, аромата цветов и общества Ивана Арсеньева у него ломило в
висках.
Глава 29
БЕСТИАРИИ
То, что её просили пока не соваться. Катя восприняла довольно спокойно.
Что ж, наверное, Никите виднее со своей разыскной колокольни: если начальник
отдела убийств просит, надо его уважить. За себя она была уверена, но вот за
"добровольных помощников"...
Все выходные она пыталась дозвониться Кравченко и Мещерскому. У первого
нудно бубнил автоответчик - видно, дельце Вадьки затягивалось. Второго тоже было
не сыскать. Катя в конце концов вспомнила: ведь Мещерский предупреждал её, что
всю неделю будет занят подготовкой выставки Российского турклуба в Экспоцентре
на Красной Пресне. Путешествие в Африку требовало привлечения дополнительных
средств, для этого турклуб и разворачивал активную рекламную кампанию. Катя даже
обнаружила в собственной сумочке приглашение на презентацию выставки - Мещерский
отдал ей его, а она забыла, дуреха. Слава Богу, презентация намечалась на среду.
Она записала себе дату на бумажке и положила на видное место: не пропустить бы.
Князю будет очень приятно, если она придет.
Выходные она провела в уборке квартиры и долгих задушевных беседах с
портретом Бонапарта - благо никто не мешал... Император преданно смотрел на неё из
деревянной рамочки, а она орудовала пылесосом, вытирала пыль с мебели, драила
кухню и при этом рассуждала вслух о диковинных фактах, поведанных ей Колосовым.
Бонапарт слушал её догадки и не возражал. Он вообще был самым внимательным
Катиным слушателем, за это она его так и любила.
На работе в понедельник с самого утра шел дым коромыслом: задержали с
поличным Вацлава Клеверовского - наемного убийцу, на счету которого было свыше
двадцати трупов коммерсантов и бизнесменов всех мастей. Катя кое-что о нем
знала: в частности, что он необычайно красив, происходит из семьи знаменитого
пианиста, знает три языка, некогда закончил Университет им. Лумумбы, где учились
и Мещерский с Кравченко.
Клеверовского, который столь разительно отличался от полуобезьяньих
представителей племени российских киллеров, сразу взяли в оборот - в розыске так
все и кипело. Никита разрывался на части. Катя вслушивалась в общие настроения и
тихонько "мотала на ус": о пане Вацлаве она хотела бы написать нечто большее,
чем обычный газетный очерк.
Пресс-центр, дабы не отстать от общего лихорадочного ритма работы, решил
выбросить десант в Воронцовск. Спешно прибыл фотокорреспондент из объединенной
редакции МВД. Им с Катей заказали репортаж о работе экспертнокриминалистического
отдела (ЭКО). Ехать в Воронцовск было неблизко, да ещё
машина по дороге дважды глохла. Добрались только к полудню. Встречавший их
начальник криминальной милиции Воронцовского ОВД майор Андрей Кузьмин - атлет,
спортсмен и, по его собственному признанию, "чистокровный опер" - был
прирожденным организатором работы с прессой.
- Припозднились вы, - посетовал он, усаживая Катю в своем кабинете, -
народ сейчас на обед тронется, так что будем действовать молниеносно. Блицкриг,
так сказать. Кто вам нужен в первую очередь?
Катя назвала экспертов. Кузьмин тут же связался с ними.
В ЭКО Катя сидела долго: побеседовала с умным и интеллигентным
начальником, его сотрудниками. Затем она вместе с экспертами отправилась в тир,
где в специально оборудованной установке - "трубе" на местном профессиональном
сленге, - оснащенной пулеулавливателем, отстреливали изъятое у преступников
оружие для баллистических исследований.
- Что, Екатерина Сергеевна, понравились вам наши спецы? - спросил её
Кузьмин, когда она, закончив дела, вернулась к нему в кабинет. - Ребята у нас
отличные работают, душой за дело болеют. О каждом можно в газете писать смело.
- О вас тоже? - улыбнулась Катя.
- Да что я. - Кузьмин усмехнулся. - Я чиновник, мое дело организовать
процесс, сколотить команду такую, чтоб в огонь и в воду. А писать надо о тех,
кто на переднем крае, в окопах...
- А я вот слышала, у вас личное задержание было интересное.
- Давайте-ка я вас чаем напою с конфетами. - Кузьмин поднялся. -
Проголодались вы с дороги. И потолкуем.
О своем личном задержании рассказывал он скупо - скромничал, больше
отпускал Кате комплименты. Однако рассказать было о чем: две недели назад
Кузьмин в одиночку задержал на привокзальной площади бывшего в федеральном
розыске особо опасного рецидивиста Червякова, пробиравшегося в Москву квитаться
со сдавшими его милиции подельниками. Пробирался Червяков, вооружившись финкой и
гранатой "РГД".
- Как вы эту гранату-то обезвредили? - Катя быстро записывала.
- Армейские навыки пригодились. Каждый настоящий мужчина, Катенька, должен
послужить в армии - ей-Богу, когда-нибудь да пригодится ему. Мужик должен
понюхать пороху, подержать в руках оружие, усвоить словечко "надо". Без этого
мужик как личность не состоялся. Как, Екатерина Сергеевна, верно я говорю? - Он
протягивал ей шоколадку. - Отложите вы ручку, чай стынет.
Пришел фотограф - он задержался, снимая в ЭКО изъятое оружие.
- А хотите бестиариев наших посмотреть? - неожиданно спросил Кузьмин,
когда они закончили пить чай. - У нас кинологический питомник - один из лучших в
области. Покажем вам все по полной программе. Сделаете отличный фоторепортаж.
- Я собак боюсь, - прошептала Катя. - Смертельно.
- Со мной не бойтесь ничего.
Питомник занимал огромный, огороженный бетонным забором двор позади здания
ОВД. Кузьмин открыл массивную дверь.
- Идите, идите же, не бойтесь. Вася! - крикнул он. - Вася, поди сюда!
Навстречу по посыпанной гравием дорожке спешил молодой парень в спортивном
костюме и кожаной куртке нараспашку.
- Это наш главный дипломированный кинолог Василий Стрельцов, - представил
его Кузьмин.
Во дворе, разгороженном на множество вольеров, затянутых проволочной
сеткой, стояла на удивление мертвая тишина.
- А где же ваши питомцы? Спят? - спросила Катя. И тут же пожалела: на звук
её голоса питомцы откликнулись оглушительным лаем.
Кузьмин вел их вдоль вольеров. Катя шла через силу, на ватных ногах. Ей
очень хотелось закончить эту жуткую экскурсию и как-то улизнуть отсюда под любым
предлогом, ибо огромные свирепые овчарки, московские сторожевые, ротвейлеры и
даже приземистый, похожий на крысу бультерьер, едва завидя её и фотографа,
бросались на сетку с бешеным ревом. Сетка тряслась, трещала - вот-вот сорвется.
А Кузьмин ещё и дразнил этих исчадий ада. Нисколько не боялся, подносил
руки к самым их оскаленным мордам, хлопал по сетке, приговаривая: "Молодец,
умница, ах ты, какой злюка, молодец, отличный пес". Он поминутно оборачивался к
помертвевшей Кате и ободряюще улыбался. Фотограф, тоже несколько струхнувший, не
забывал, однако, о своих обязанностях: торопливо щелкал кадр за кадром. Наконец
они добрались до маленькой избушки.
- Это наш ветеринарный пункт, - пояснил Кузьмин.
Под окном избушки в крошечном палисадничке, огороженном свежевыкрашенным
штакетником, высился маленький обелиск со звездочкой. Катя наклонилась, чтобы
его рассмотреть.
С фарфорового медальона, вделанного в обелиск, смотрела умными грустными
глазами овчарка в ошейнике, обильно увешанном медалями.
- Сатурн - наша гордость, лучший пес во все времена, - вздохнул кинолог
Стрельцов. - Мой друг. Царство ему небесное. Это, знаете ли, и не собака вовсе
была, а просто перевоплощенный человек. Карма ему такая выпала - служить собакой
в милиции. Сколько он преступников задержал, скольким нашим жизни спас! Жаль,
сам недолго на свет смотрел: двенадцать лет всего прожил. Дружок мой закадычный.
- Его бандиты убили? - спросила Катя, с уважением разглядывая могилку
Сатурна.
- Нет, сердце у него не выдержало напряжения. - Стрельцов погладил
медальон. - Инфаркт, он ведь не только у людей бывает. На моих руках умер.
- Вась, покажи Кашалота, - попросил Кузьмин. Стрельцов отошел, а затем
вернулся с огромным мастино-наполетано в шипастом "строгом" ошейнике. Чудовище,
с предков которого писалась знаменитая собака Баскервилей, сверкнуло на людей
налитыми кровью глазами и затрясло слюнявой морщинистой мордой. Катя едва не
упала от страха. Кашалота втолкнули в вольер, оборудованный под тренировочную
площадку. Он мрачно заметался вдоль ограды, рыча и скаля зубы.
- Этот фрукт двоих своих хозяев едва не прикончил, - сообщил Кузьмин. -
Набросился и растерзал, едва кровью не изошли. Хотели его пристрелить, да потом
нам отдали в питомник. Ах ты, мой людоед! - Он подошел к самой ограде и беспечно
облокотился на нее. - Ах ты, мордашка! Что, людоед, на меня смотришь? Нравлюсь я
тебе?
- Как же вы такого монстра укротили? - спросил фотограф боязливо.
- Это вот Васина заслуга. Два месяца он с ним мучился. Ватника и
бронежилета не снимал. Я ж говорю - римский бестиарий. Это, между прочим, та
самая порода, которая в Риме на аренах против гладиаторов выступала. Бился он с
ним жестоко, зато сейчас Кашалот как шелковый. В глаза ему смотрит, хозяина
почуял настоящего. Хотите, Екатерина Сергеевна, покажем, как он через барьер
прыгает?
Катя тревожно смерила глазами тренировочный барьер и ограду вольера -
почти одинаковы, ограда даже ниже.
- Ради Бога, не надо, а то он распрыгается и сюда... На кого же вы охотитесь
с такими собаками?
- На разную сволочь, прошу прощения за грубость. - Кузьмин усмехнулся. -
На рэкетиров, на крутых, когда они у нас в районе разборки свои затевают, когда
на задержание вооруженного идем, тоже собачек применяем. Лучше пусть они с
уркаганов штаны спустят, чем я позволю своим ребятам лоб под их гадские пули за
просто так подставлять. Верно я говорю?
Он стоял перед Катей - высокий, небрежно-элегантный, явно гордящийся своей
силой и отвагой. Ей представилось вдруг, что это и не "чистокровный опер" вовсе,
а средневековый сеньор-феодал, выезжающий на охоту со сворой собак в свои
наследственные имения. Трубили рога, ржали кони, бешено лаяли псы, рвались с
поводков. Начиналась Большая Травля. Только вместо кабана или волка спасался от
этой дикой воющей своры рэкетир без штанов. Кретин ты, рэкетир, подумалось ей.
Лучше не суйся ты, рэкетир, в Воронцовск. А то, не ровен час, хищные звери
отъедят тебе кое-что важное, и не продолжишь ты свой воровской рэкетирский род.
- Сейчас мы Варта вам покажем в работе по задержанию вооруженного
преступника, - предложил Кузьмин. - Отличный пес, злобный, тренированный.
- Как, а разве тут нет ограды? - всполошилась Катя, оглядывая
демонстрационную площадку. - А как же мы тогда...
- Со мной ничего не бойтесь. - Кузьмин встал перед Катей и заслонил её
широченной спиной. - Вес будет в ажуре.
Тут появился напарник Стрельцова, кинолог по имени Лева, словно луноход,
неповоротливый и медлительный в ватном костюме, щитках и каске.
- Фотограф пусть станет впереди, а вы отойдите назад, сейчас мы
смоделируем вооруженное нападение на сотрудника милиции, - суетился Стрельцов. -
Лева на меня нападает, а вы снимайте.
Лева, вооруженный стартовым пистолетом, действительно "напал" весьма
профессионально на кинолога. Тот крикнул кому-то: "Выпускай!" И через секунду
из-за вольеров, точно шаровая молния, вылетела огромная черно-желтая немецкая
овчарка и молча бросилась, только не на Леву, а на фотокорреспондента
объединенной редакции МВД, который застыл подобно статуе, наведя объектив на
сражающуюся группу. Варт уже распластался в гигантском прыжке, готовясь сбить
фотографа наземь. "Они нападают на первого, кого видят! - подумала Катя и от
страха закрыла глаза. - Сейчас он его сожрет!"
- ВАРТ!!! - Громове крикнул Стрельцов. Катя встрепенулась. Собака сжалась,
точно пружина; пролетела мимо фотографа, едва его не задев, и с ходу впилась в
руку "нападавшего", державшего пистолет.
Дальше Катя уже глаз не закрывала. Атлет Кузьмин загораживал её,
успокаивал, а она испуганно и с любопытством смотрела из-за него на то, как Варт
разделывался с "нарушителем" - только клочья ватника летели в безоблачное
мартовское небо. Пса натравливали несколько раз, и он становился все свирепее:
прыгал, мощно выбивал пистолет, не дрогнув, шел на выстрел, хватал за ноги.
Несколько раз в пылу борьбы он прихватил и руку "нарушителя". В конце концов у
того ручьем потекла кровь.
- Не надо, хватит. Ему же больно, хватит, - шептала Катя.
- Ничего, настоящий мужик стерпит. - Кузьмин усмехнулся, но все же крикнул
кинологу:
- Ну ладно, Лев, достаточно! Давай я сам с ним сейчас разберусь!
- Вы щитки только наденьте, - предупредил Стрельцов.
- Обойдусь. Не таких обламывал. У меня самого овчарка, - сообщил он Кате.
- Вась, дай мне свой ватник, а то он мне куртку порвет.
Кузьмин, явно бравируя перед Катей, занялся овчаркой на славу. Тут сошлись
два достойных соперника. Пес так и не сумел выбить у него пистолет, однако от
злости так впился в руку, что его пришлось отрывать от Кузьмина буквально за
хвост. Фотограф бегал кругом бестиариев, возбужденно снимал: "Ну и кадры! Ну и
динамика!" Наконец овчарку все же оторвали и уволокли в вольер, где она долго
изливала свою ярость бешеным лаем. Кузьмин закатал рукав свитера, на руке -
огромный синяк от собачьих клыков, кое-где даже кровь проступила.
- Вась, йод найдется? - спокойно спросил он. Они прошли в ветпункт. Там
было чисто и светло, а на подоконнике лежал полосатый важный кот и брезгливо
смотрел на собачьи вольеры. "Лучше б мы вместо бестиариев этого Котофея сняли",
- искренне пожалела Катя. Кузьмин возился с пузырьком.
- Дайте я смажу, - предложила она.
Улыбаясь, он подставил ей руку. А ей снова в этот самый момент показалось:
вот колыхнулся пышный плюмаж на рыцарском шлеме сеньора-феодала, звякнула сталь
о сталь, шпора о шпору. Кузьмин чем-то напоминал Кравченко. Таким Вадька станет
лет этак в сорок, если только, конечно, сохранит форму - не бросит свои
"качания" и не растолстеет, как большинство спортсменов на покое.
- Не щиплет? - спросила Катя, густо смазывая укус йодом.
- Нет, приятно, когда женщины нас лечат.
Потом они всей компанией осматривали воронцовский изолятор временного
содержания заключенных.
Мимо Кати в следственный кабинет прошла целая делегация: следователь с
портативной машинкой, адвокатесса в дутой бижутерии и молоденькая девочка, почти
подросток. Следом за ними туда провели и хмурого бритоголового парня в
болоньевой куртке.
- Очная ставка, - пояснил Кузьмин. - Это Шестаков - насильник. Пять жертв
на нем. Караулил девчонок по подъездам. Затаится, а там - как в старой сказке:
"Паучок нашу муху в уголок поволок". Ну, ничего, в изолятор приедет, там его
самого поволокут. Под столом в камере жить станет. Машкой - на вечные времена.
Катя пристально смотрела вслед Шестакову. Паучок... Тебе б лапки оторвать
твои поганые! Этого-то поймали, молодцы Кузьмин и его ребята! А вот ТОГО! Ей
вдруг вспомнилось колосовское "не маньяк". Эх, что-то мудрит мой сыщик, как бы
не перемудрил! "Подожди, не торопись", - она нахмурилась. Пока мы тут будем
годить да не соваться, этот наш чертов паучок с металлическим жалом притащит в
свой уголок очередную жертву. Очередную МУХУ. А может, уже притащил... Ей
вспомнилось продолжение стишка: "Зубы в самое сердце вонзает и кровь у неё
выпивает..." Катя вздрогнула. Ей вдруг нестерпимо захотелось уйти из ИВС. Уйти на
волю, на мартовское вечернее солнце, туда, где, слава Богу, пока ещё не было и в
помине ни пауков, ни мух.
ГЛАЗАМИ МУХИ
Далеко-далеко в туманных небесах пел Луи Армстронг - тихо, хрипло,
ласково. Из радужного облака выплыл золотистый саксофон и закачался в воздухе,
подобно детским качелям: вправо - влево. Ей так хотелось сесть на изгиб его
сияющей трубы - она чувствовала себя маленькой и легкой, настоящей Дюймовочкой
из сказки. Ей так хотелось качаться под музыку этого блюза: вправо - влево... Ей
снились странные сны, она так к ним привыкла, что порой не была уверена - явь
или сон тот радужный туман. Она уже ни в чем не была уверена. Ни в чем...
Анна открыла глаза. Сумерки в комнате. Тяжелая палевая штора
полузадернута. Пошевелилась слабо - какая мягкая кровать. У неё никогда не было
такой, даже дома. Она вздохнула, облизала пересохшие губы. Прислушалась к себе:
слава Богу, голова не болела, напротив, она была ясной. Ясной и пустой. Луи
Армстронг пел за стеной - в комнате Олли. Она медленно спустила ноги с кровати.
Все. Сны закончились.
В доме в Холодном переулке наступал обычный вечер, Анна неторопливо
натянула джинсы и свитер, купленные для неё этой высокой молчаливой женщиной,
которую все в доме звали чудным именем Лели. Имя это Анне до крайности не
нравилось - фальшивое какое-то, точно для куклы. Поэтому она никак её не звала,
предпочитая обращаться "Вы".
Слегка покачиваясь, подошла к зеркалу. Что это? Кровь на щеке?
Оцарапалась, что ли? Нет, это вот что: просто мазнула во сне. Она засучила рукав
свитера. Кровь вытекла из этих вот маленьких ранок на сгибе локтя. Делавший ей
укол забыл приложить к ранкам ватку со спиртом. Она поплелась в ванную. Дверь в
комнату Олли была приоткрыта - там пел Армстронг. Анна не стала туда заходить,
даже не стала смотреть, в комнате Олли или нет. Она шла в ванную смывать кровь.
Олли стал её соседом недавно. После ссоры с Данилой он переселился в одну
из комнат второго этажа, устроив себе постель на диване. Он все ещё неважно себя
чувствовал, температура держалась самая отвратительная: 37,5. Кашлял, грустил,
плохо ел и почти не разговаривал с Анной. С Данилой, впрочем, он вообще не
разговаривал. Даже не садился рядом с ним, когда ужинали или обедали в столовой.
Она смыла кровь, затем решила почистить зубы - во рту был отвратительный
привкус. Выдавила пасту из тюбика, но, едва попробовав, тут же выплюнула её в
раковину. Ее начало тошнить. Так было всегда после приема наркотика. Иногда её
выворачивало с обычной холодной воды. В ванну заглянула Лели.
- С тобой все в порядке?
- Да. - Анна держалась за край раковины. - Голова только кружится.
Женщина ничего не сказала больше, скользнула по фигуре девушки равнодушноласковым
взглядом и ушла.
Они все здесь были с ней ласковы. Все. Анна закрыла глаза, борясь с
головокружением. За всю её жизнь с ней никто так не обращался - так вежливо, так
предупредительно. Ей очень нравился этот дом, нравились его обитатели. Нравилось
все. Раньше она слышала от многих - вот, мол, появились какие-то богатые,
которые живут очень хорошо, бесятся с жиру, пьют и едят, когда и сколько
хочется, носят красивую одежду, чудесно пахнут и совсем, совсем не ругаются
матом. Но ей прежде казалось, что все эти рассказы - просто обычная лажа,
брехня, лживая людская сказка. Теперь же она знала - нет, не сказка, все правда.
Они действительно живут, эти богатые. И они вежливые, ласковые и странные. Это
словечко она сразу взяла на вооружение, едва только переступила порог этого
шикарного, на её взгляд, дома.
Странным здесь было все - от обитателей до мебели. Ну что ж? Они ж
богатые, они ж должны беситься с жиру. Пусть лучше так, чем... Она вспомнила
посетителей стриптиза на Божедомке, всех этих озабоченных доходяг, сходящих с
ума от золотого дождя. Среди них тоже встречались люди не бедные. А вот бесились
же. И как! Ей все, помнится, не давала покоя мысль: ну если они так любят это,
то почему не идут работать смотрителями общественных туалетов? Вон в вокзальном
на Павелецком такого дождя можно насмотреться и нанюхаться, даже захлебнуться им
можно - все бесплатно!
Богатые, жившие в этом просторном, прекрасно обставленном особняке в
Холодном переулке, бесились с жиру совсем по-другому. На свой лад. Они ставили
эту пьесу и носились с ней как с писаной торбой. Что ж! Хорошая пьеса, стильная,
скучноватая только немного, но классика вся такая. Костюмы, однако, потрясающие.
Когда она впервые увидела их всех в этих костюмах, у неё дыхание перехватило от
восторга. А вот декорации подкачали. Не размахнулись они на декорации,
пожадничали. Ну что такое - просто трон, просто ложе, фонарь, изображающий
огромную Луну в небесах. Ткани, правда, роскошные, светильники и чеканная посуда
- кубки, кувшины, а ещё эта восковая голова на настоящем серебряном блюде... Она
поежилась. Голова Иоанна Крестителя, голова Данилы - его точная копия.
Голова, ишь ты... Ничего не поделаешь - они ж богатые, они ж сходят с ума
по-своему... А эта пьеса... Ей очень хотелось играть в ней. Очень. Она уже вся
извелась: когда же, ну когда настанет премьера? Может, действительно она
понравится ихней богатой публике и с нею заключат контракт? Этот Игорь,
режиссер, он же обещал ей. И Данила тоже. Может, подпишут бумагу - и оставят её
в этом богатом, благополучном доме рядом с...
В комнате Олли хлопнула дверь. Она выглянула из ванной. Он спускался по
лестнице вниз, в репетиционный зал. Он снова начал свои ежевечерние труды перед
зеркалом и балетным станком. О, он им всем покажет, покажет этой публике класс!
Ведь он так танцует! Она подставила руки под струю горячей воды, цедила воду меж
пальцев. Что ей совершенно непонятно - зачем она-то им потребовалась? Ведь Олли
прекрасно мог все сыграть сам, один. Ее заставили стать его напарницей, в самом
конце пьесы персонаж их как бы раздваивался: человек и его тень, и оба танцуют.
Так придумал режиссер Игорь. Ну что ж, хозяин - барин, только ей все время
казалось, что она лишняя в этой пьесе. Какой-то довесок ненужный. И слов-то у
неё почти нет по тексту...
- С режиссером не спорят, Аня, - доверительно сказала ей женщина, которую
ей так не хотелось называть Лели, когда она поделилась с ней своими сомнениями.
Они сидели в гримерной. Лели подбирала грим для статистки. Они перепробовали
несколько вариантов. Анна с трудом узнавала в зеркале свое причудливо
раскрашенное лицо. - С режиссером не спорят, - повторила Лели. - Эта пьеса - его
любимый ребенок. И потом, публике нравится, чтобы вас было двое: мальаик и
девочка. Люди ведь разные, Анечка.
То, что люди - разные, Аня поняла уже давно. Разные и странные. Первое,
что её занимало в этом доме: кто с кем здесь спит?
Открытие было сделано довольно быстро: мужики странные, потому что с
бабами не спят. А женщина Лели, прима и красавица, не живет с режиссером - вещь
вообще из ряда вон выходящая. Аня ни разу не видела, чтобы они запирались вдвоем
в спальне.
Эта Лели была странной потому, что куда-то уезжала по вечерам на шикарной
машине и возвращалась поздно, и пахло от неё всегда вином и духами. Чужими
женскими духами. Было необычным и то, что никто не домогался и её, Анну, а онато
надеялась...
То, что этот мальчик со смешным именем Олли (ну чисто Оле-Лукойе из
сказки) и этот красавец и культурист Данила были... В общем - были, ничего не
попишешь. Она криво усмехнулась и скорчила рожу в зеркало. Потом выключила воду,
промокнула лицо душистым полотенцем. Олли... А именно с ним ей так хотелось
качаться на золотом саксофоне в своих опийных грезах. Но он был чужим, чужим
совершенно.
Когда она впервые поняла, что происходит, когда перехватила взгляд, каким
Олли и Данила обменялись между собой, ей захотелось наплевать на все и уйти из
этого дома, но.., ей ведь обещали деньги, её кормили и одевали, с ней были
ласковы, вежливы, и потом, этот вожделенный контракт... Немного найдется ведь
провинциальных актрисочек, да к тому же опустившихся и залапанных сукой-судьбой,
кому выпадает счастье играть в такой вот дорогой, стильной пьесе!
- Помните всегда, милая Анечка, что в этой роли мечтала выступить сама
великая Сара Бернар, - говорил ей на репетициях Верховцев.
Самым странным, вежливым и ласковым в этом гостеприимном доме был именно
он - этот длинный Игорь. Человек с аккуратной, несколько девичьей прической -
шелковистым, слегка подкрашенным "Блондеколором" каре, человек с такой нежной
розовой кожей, носивший белоснежные шелковые рубашки с широкими рукавами, часто
страдавший приступами острых болей в позвоночнике, человек, который был
настоящим фанатом (она не могла подобрать более точного слова), именно фанатом
этого мало теперь кем вспоминаемого писателя Оскара Уа
...Закладка в соц.сетях
