Жанр: Электронное издание
Hunstev09
...жонсов, он обнаружил, что
разговаривает с третьим по счету Джонсом из городка Маккомб.
- Сэр, - сказал Сэм, - я пытаюсь выяснить обстоятельства смерти одного негра,
который скончался в Фиванской исправительной колонии некоторое время назад, и мне
хотелось бы узнать, каковы там условия содержания заключенных.
- При моем отце условия были лучше некуда. Он был честный человек и выполнял эту
нелегкую работу так, как выполнял все, что ему поручали: добросовестно и порядочно, как и
подобает верному христианину.
Прозвучавшая в голосе собеседника неприязнь дала Сэму то, от чего можно было
оттолкнуться.
- Именно это я и слышал. Мне говорили, что начальник тюрьмы Джонс был человеком
честным и справедливым. Если мне удастся установить это, если я смогу сохранить о нем
добрую память и показать присяжным, каким хорошим человеком он был, тогда, вероятно, я
сумею доказать, что все происходящее с колонией после его ухода - так, дайте-ка вспомнить,
когда это произошло...
- В сорок третьем. Правительство взяло тюрьму в свои руки в сорок третьем.
- Точно. Таким образом, ваш отец прослужил там...
- С тридцать шестого по сорок третий год. Он так сильно хотел стать начальником
собственной тюрьмы. Понимаете, отец какое-то время прослужил в Парчмене, а затем перешел
в Фивы после того, как старика Бонверита поджарили, словно сосиску. Тюрьма была в самом
плачевном состоянии, но отец трудился не покладая рук. Он чуть хребет на работе не надорвал.
- Да, замечательный был человек.
- Когда начальником Фиванской исправительной колонии был Уилсон У. Джонс, оттуда
не сбежал ни один заключенный. И ни один не умер. Я вовсе не хочу сказать, что это был
курорт, сэр.
- Разумеется, - поддакнул Сэм. - В конце концов, в колонию попадали неисправимые.
- И я вовсе не хочу сказать, что охранники время от времени не учили уму-разуму
кого-нибудь из негров, но у них была очень ответственная и тяжелая работа. По крайней мере,
от их побоев никто не умирал, и мой папаша чертовски этим гордился. Если негров и били, то
били честно и справедливо, глядя им в глаза, как мне самому приходилось не раз видеть. И
хотите верьте, хотите нет, негры, они тоже любят, чтобы все было так. Они любят, когда
имеются строгие правила, которые они должны выполнять. Нельзя давать нефам слишком
большую свободу; от этого у них начинает кружиться голова, и тогда с ними не оберешься
хлопот.
- А после того как тюрьму забрало правительство - вы сказали, в сорок третьем? - ваш
отец...
- Он был очень расстроен тем, что правительство отобрало у него тюрьму...
- Правительство штата?
- Нет-нет, сэр, федеральное правительство. Армия. Она отобрала тюрьму в сорок
третьем году. Зачем им понадобилась тюрьма, понятия не имею. Зато я знаю, что отцу так
больше и не пришлось стать начальником тюрьмы и он очень переживал по этому поводу. Сами
подумайте, он взялся за самую тяжелую работу в своем ведомстве и добился успеха.
У него был безупречный послужной список, и после Фив он в нескольких местах работал
помощником начальника тюрьмы, но главным его больше не назначали. Могу вам точно
сказать, это разбило отцу сердце, отчего он и умер.
- О, я очень огорчен этим, - сказал Сэм, спеша закончить разговор и скорее двинуться в
новом направлении.
- И я тоже очень огорчен.
- Значит, вашего отца больше нет в живых и я не могу получить у него показания.
- Верно, сэр, если только у вас нет телефонной связи с небесами.
- Что ж, в таком случае приношу свои извинения за то, что отнял у вас время. И
позвольте поблагодарить вас за то, что сделал для нашей страны ваш отец. Вижу, он был
выдающимся человеком.
- Благодарю вас, сэр. От штата Миссисипи отец не дождался ни одного теплого слова.
В сорок третьем году Фиванская колония перешла в ведение федерального правительства.
Черт побери, что бы это могло означать?
Сэм был порядком озадачен. Насколько он помнил, нигде об этом не было сказано ни
слова. Возможно, эта мелочь просто не заслуживала упоминания - временная мера,
обусловленная войной, вроде склада боеприпасов, станции связи или вспомогательного
полигона для подготовки каких-нибудь премудрых специалистов, например, стрелков
бомбардировщиков, которым для отработки навыков требовалось много свободного
пространства. А может быть, в Фивах обучали умению выживать в джунглях. Вполне разумное
предположение. Например, туда могли привозить молодых летчиков морской авиации и
преподавать им краткий курс выживания в джунглях, ибо непроходимый заболоченный лес в
верховьях Яксахатчи ничуть не уступал тому, что могло ждать их на Тихом океане.
Задумавшись, кому можно было бы позвонить, Сэм в конце концов вспомнил про Мела
Брашера, который в настоящее время был помощником конгрессмена Гарри Этериджа, ранее,
до того как Гарри нашел применение своим талантам в Вашингтоне, Мел в течение нескольких
лет был председателем окружного совета в Полке. Однажды в ночь после выборов Шерри, жену
Мела, забрали в полицию за управление машиной в нетрезвом состоянии. Тогда Сэм
позаботился о том, чтобы дело не было передано в суд и Шерри не лишили прав.
Так что Мел был перед ним в долгу; и вот сейчас Сэм решил получить причитающееся.
Ему удалось связаться с Мелом, не сразу, но все-таки достаточно быстро, и после
обязательного обмена политическими сплетнями и вопросов о здоровье родных Сэм перешел к
делу.
- Мел, я тут застрял с одним делом и хотел бы узнать...
- Сэм, только скажи слово. Ты же знаешь, что можешь рассчитывать на меня.
- Спасибо. Как тебе рассказывать, долго или вкратце?
- Сэм, поскольку я в Вашингтоне, лучше будь краток. Мне нужно будет сделать еще
пятьдесят звонков, а потом проследить, чтобы босс Гарри сегодня вечером попал на съезд
организации американских ветеранов зарубежных войн в Силвер-Спринг.
- Мел, я пытаюсь выяснить, какое федеральное ведомство обосновалось в тысяча
девятьсот сорок третьем году в тюрьме штата Миссисипи. По какой-то причине военные туда
пришли и забрали все в свои руки. Я хочу знать, зачем им это понадобилось и когда они
передали тюрьму обратно и при каких обстоятельствах.
- Тюрьму штата?
- Точнее, исправительную колонию. Для цветных. Она находится в верховьях реки
Яксахатчи, в округе Фивы. Белому человеку в этих местах лучше не появляться.
- Не сомневаюсь, - сказал Мел. - Хорошо, Сэм, я попрошу кого-нибудь из своих ребят
связаться с тобой. Когда тебе нужно получить ответ?
"Вчера!" - мысленно воскликнул Сэм.
- Чем раньше, тем лучше.
- Тогда я сразу же засажу своего паренька за работу.
Паренек, назвавший писклявым голосом свое имя, которое сразу же вылетело у Сэма из
памяти, работал неторопливо, но зато дотошно. Он перезвонил лишь через два дня - нет
смысла говорить, что для Сэма эти два дня стали сущим мучением.
После предварительных любезностей паренек - Гарольд, вот как его имя! - перешел к
делу.
- Да, сэр, я проверил в министерстве обороны, и вы были совершенно правы: в Фивах
действительно находилась воинская часть.
Сэм весь превратился в слух.
- Точнее, это была военно-медицинская часть. Я отправился в архив, назвал фамилию
конгрессмена и поговорил с одним сотрудником. Как выяснилось, речь шла о некой части
номер двадцать восемь ноль девять, занимавшейся исследованием тропических заболеваний.
Наверное, эти люди изучали тропические болезни и искали методы лечения, поэтому им надо
было находиться где-нибудь в джунглях.
- Понятно, - сказал Сэм, записывая информацию. - Очень хорошо. Что-нибудь еще?
- Само дело мне не показали. Я лишь упросил того сотрудника его просмотреть.
- Ага, - сказал Сэм.
- Да. Но кое-что мне все же удалось узнать. Этой частью номер двадцать восемь ноль
девять командовал некий майор Дэвид Стоун. То есть доктор медицины, майор медицинской
службы Стоун.
Сэм записал фамилию и звание.
- Но если вы надеетесь что-нибудь узнать у этого Стоуна, мистер Винсент, можете об
этом забыть. Я проверил по данным министерства обороны и выяснил, что наш майор Стоун
скончался в тысяча девятьсот сорок пятом году. Так что этот тупик.
- Скончался от чего?
- Сэр, я не знаю. Об этом не сказано, и никто ничего не знает. Вам нужно каким-то
способом добраться до самих архивов.
Глава 18
В абсолютном мраке появилась трещинка, расширившаяся до потока ослепительного
света. Кто-то открыл крышку "гроба". Эрл, находившийся в полубессознательном состоянии,
никак на это не отреагировал.
- Ого, ну от него и вонь! Ни один нормальный человек так не воняет, это точно.
- Обдай его.
Не успел Эрл опомниться, как его ударила струя воды под большим давлением,
отбрасывая его в сторону. Он съежился под ее напором, ибо струя била, истязала его, швыряла
на грубый бетон. Вода обливала его с ног до головы, затем сосредоточилась на ягодицах, где
было больше всего грязи, и долго врывалась в самые нежные и мягкие места, причиняя
непрерывную мучительную боль.
Вода была такая холодная, что вскоре все тело Эрла забилось в неудержимых судорогах.
Какое-то мгновение он никак не мог взять в толк, что происходит. Наверное, то же самое
испытывает лунатик, когда, очнувшись от сна, обнаруживает, что споткнулся на верхней
ступени и начал долгое и жуткое кувыркание вниз по лестнице.
Наконец струя иссякла. Грубые руки схватили Эрла и, вытащив из бетонной ямы,
швырнули на землю. Эрл расправил затекшие члены, которые провели без движения бог знает
сколько времени, и мышцы, распрямляясь, послали мозгу новые сигналы боли. Однако он,
оглушенный, нисколько этому не обрадовался.
- Ты не находишь, что выглядит он препогано?
- Точно. Ни один белый человек до такого не опустится. Наверное, он не белый.
- Он не белый. Он грязный ниггер, вот и все.
- Ребята, обдайте его снова водой. И хорошенько. В первую очередь отмойте задницу от
дерьма, а то мухи сойдут с ума от радости. Великан хочет, чтобы перед доктором он предстал
чистый и вымытый. Доктор вколет ему, что надо.
Струя воды снова сбила Эрла с ног, но на этот раз охранники распяли его на земле
животом вниз, и тот, что со шлангом, действительно прошелся по самым грязным местам.
Затем Эрла подняли на ноги. Не в силах стоять, он опустился на одно колено, но его снова
рывком поставили на ноги.
- Парень, нести тебя точно никто не будет, можешь не сомневаться. Так что иди сам
туда, куда мы скажем, или я прямо здесь пущу тебе пулю в затылок, и пусть твой труп
дожирают свиньи.
Эрл не мог сосредоточить взгляд, не мог говорить. Пересохшие губы растрескались,
мышцы дрожали. Он даже не подумал о том, что стоит совершенно обнаженный перед одетыми
охранниками; он не испытал никакого стыда, потому что еще не чувствовал себя в достаточной
степени человеком. Эрл лишь ощутил что-то странное - сознание того, что он жив. Однако в
этом не было ни радости, ни душевного подъема, простая констатация факта. Охранники
подтолкнули его в спину, и Эрл, шаркая ногами, побрел к "дому порки".
Там, в кабинете Великана, его укутали в одеяло.
Он стал ждать.
Наконец в кабинет вошли Великан и какие-то другие люди. Великан, наклонившись к
Эрлу, взял его за подбородок, поднимая лицо. В глазах Эрла запрыгали зайчики; заморгав, он
дернул головой, но Верзила крепко держал его своими лапищами.
Что-то холодное и круглое прикоснулось к его груди, и Эрл, с трудом порывшись в
спутанных воспоминаниях, наконец отыскал этому название: стетоскоп. Понятие "стетоскоп"
было связано с понятием "врач", а отсюда следовало понятие "медицинское обследование".
- Что ж, сердце у него на удивление хорошее. Зрачки расширенные, такими они
останутся еще день-два. Ему нужно хорошее питание, отдых, постепенное занятие
физическими упражнениями. Вижу, он весь искусан; надо ввести пенициллин на случай
заражения. Немного времени, и он придет в себя. У него нет ничего такого, что нельзя было бы
вылечить несколькими уколами.
- Но времени у нас нет, даже немного, - сказал Великан. - У нас есть только сейчас.
Однако врач, если это действительно был врач, продолжал разглядывать Эрла с
неприкрытым любопытством. Эрл сделал над собой усилие, чтобы не смотреть ему в глаза, ибо
за подобное дерзкое нарушение порядков его ударили бы дубинкой по затылку. Впрочем, глаза
его все еще не обрели в полной мере способность видеть, и каждый раз, когда он моргал,
комнату разрывала ослепительная молния. Наконец ему удалось разглядеть человека
поразительно мирной внешности, опрятного, скромно одетого, аккуратно причесанного. В
глазах врача горело пытливое любопытство. Он оглядел Эрла с ног до головы.
- А он силен, - заметил врач. - Вы ведь сильны, не так ли, друг мой?
Эрл угрюмо молчал.
- В нем до сих пор сохранился боевой задор. Среди негров таких сильных людей
встретишь нечасто. Они быстро ломаются. А у этого экземпляра завидная сила воли.
- Сэр, мы можем перейти прямо к делу?
- Разумеется. Обеспечьте его неподвижность.
Сильные руки прижали Эрла к столу, на котором он сидел. Движения охранников были
жесткими и грубыми.
Врач открыл чемоданчик. Эрл успел мельком увидеть внутри трубки, много трубок. Но
затем врач достал одну трубку, сорвал бумажную обертку, и Эрл увидел большой шприц с
иглой.
- Вы любите уколы, друг мой?
Эрл ничего не ответил. Врач набрал в шприц жидкость из маленькой ампулы и подошел к
нему. Эрл ощутил прикосновение к своей руке, почувствовал жжение сильного
дезинфицирующего средства, укол стальной иглы. Ему показалось, что в диаметре она не
меньше дюйма. Игла проникла глубоко в вену, вливая находившуюся в шприце жидкость в
кровеносную систему, и по всей руке Эрла быстро распространилось онемение.
Затем врач сделал второй укол в другую руку. После этого Эрла нагнули вперед, и врач
сделал два укола в ягодицы.
- Некоторое время вам будет больно. Я ввел вам пенициллин, обычное стимулирующее,
препарат для улучшения свертывания крови и витамины, чтобы вы быстрее пришли в себя.
- Сэр, вы закончили? - спросил Великан.
- Закончил. Жить он будет.
Врач посмотрел на Эрла.
- Друг мой, не знаю, во что вы ввязались, но мне бы не хотелось оказаться на вашем
месте.
С этими словами он встал, закрыл чемоданчик и вышел.
Эрл остался наедине с Великаном. Его сознание наполняли странные звуки, и он с
огромным трудом мог сосредоточиться на том, что его окружало. Уколы оказались
болезненными; вокруг них уже начинали наливаться кровоподтеки.
Эрл ощутил на себе пристальный, пытливый взгляд Великана. Наконец Великан сказал:
- Знаешь, сколько времени ты провел там?
Эрл молча покачал головой.
- Семь дней, - продолжал Великан. - Семь дней, черт побери. Никому еще не
удавалось продержаться больше четырех. Но для тебя в этом есть свой минус. Ты
разыгрываешь из себя некоего Джека Богаша, безработного водителя грузовика, но я тебе
скажу вот что: никто не поверит, что какой-то безработный водитель грузовика из Арканзаса
смог выдержать то, через что прошел ты. Через все это смог бы пройти только тщательно
подготовленный человек, полицейский, морской пехотинец, специальный агент, сотрудник
какого-нибудь федерального ведомства. Ты рассчитываешь, что выдержка пойдет тебе на
пользу, но на самом деле ты лишь обеспечил себе еще более жестокое обращение. Поэтому я
снова тебя спрашиваю: кто ты? Отвечай.
- Джек... Богаш... - только и смог выдавить Эрл, когда к нему частично вернулась
способность говорить.
- Ну да, а меня зовут Иисус Христос.
Великан сел за стол, достал сигару, раскурил ее, вобрал в легкие облако табачного дыма и
медленно выпустил его через щелку между губами.
- Я так и сказал начальнику тюрьмы, - произнес он. - Понимаешь, я хорошо знаю ход
мыслей таких, как ты. Ты возомнил себя героем. Тебя можно бить, топить, пугать смертью, но
это лишь будет делать тебя еще сильнее. Ты знаешь, чем наполнено сердце героя?
- Нет, сэр, - ответил Эрл.
- Ты снова лжешь. Даже доведенный до края, ты все равно лжешь, разыгрывая из себя
безмозглого тупицу, который ничего не знает. Ты надеешься, что мы тебя ни в коем случае не
убьем, по крайней мере до тех пор, пока не выясним, кто ты такой, и это поддерживает твои
силы.
Эрлу показалось, что эта фраза не требует ответа.
- Итак, я сам расскажу тебе, чем наполнено сердце героя, хотя тебе самому это
прекрасно известно, - продолжал Великан. - Я просто хочу, чтобы ты понял, насколько
далеко я просчитываю все твои ходы. Сердце героя наполнено не любовью к родине,
мужеством, готовностью к самопожертвованию и прочей подобной дребеденью. Это все
оставим для глупых газетчиков. Нет, мне многое довелось повидать за время своих
похождений. И вот что я понял: героем движет презрение к окружающим. Тщеславие. Любовь к
самому себе. Ты считаешь себя необычным, особенным человеком. Да-да, не спорь, считаешь.
И когда мы поступаем с тобой, как с особенным человеком, возможно, это причиняет тебе
чертовскую боль, но такой крепкий орешек, как ты, прошедший войну, взрывы и пули,
способен вытерпеть и не это. Боль тебе не страшна. А теперь я скажу, чего ты не сможешь
выдержать. Ты меня слушаешь?
Эрл не произнес ни слова. Все мысли его были сосредоточены только на том, чтобы не
потерять сознание.
- Да, сэр. А не сможешь ты выдержать вот что: превратиться в ничто. Стать еще одним
безликим осужденным и до конца дней своих оставаться здесь, в окружении самых подлых,
самых грубых, самых жестоких негров. Именно такие собраны здесь. Итак, никакой надежды на
побег, никакой надежды на то, что о твоем подвиге станет известно. Здесь с тобой не будет
происходить ничего необычного. Ты станешь таким же, как все, одним из толпы, никем. И
останешься им навсегда, на веки вечные. Ну, как тебе это нравится?
Эрл ничего не ответил.
- Подумай-ка над этим. Мы дадим тебе отдохнуть день-два в отдельной комнате с
туалетом. Хорошая кормежка, два раза в день душ. Ты сможешь слушать радио. Мы достанем
тебе газеты. Я даже не буду пытаться скрыть от тебя то, что я делаю, потому что ты все равно
видишь меня насквозь. Все это лишь для того, чтобы ты в последний раз взглянул на светлые
стороны жизни. А затем для тебя все закончится, осужденный. И ты отправишься в "обезьяний
дом".
Как же медленно тянется время, о, как же мне плохо,
Как же медленно тянется время, о, как же мне плохо,
Как же медленно тянется время, о, как же мне плохо,
О господи, господи, когда не приходит письмо из дома.
О капитан Джордж, он был сильным,
мужественным человеком,
О капитан Джордж, он был сильным,
мужественным человеком,
О господи, господи, из залива по дороге
На остров Шелф...
Это была даже не песня. Это было причитание, вырывающееся из самых глубин сердца в
ритм мотыгам, которые монотонно поднимались и опускались, вгрызаясь в землю.
Эрл видел вдали работающих заключенных. Они трудились на просторных полях,
расчищая заросшие сорняками оросительные каналы. Казалось, они окружены волшебной
дымкой, но на самом деле это была густая пыль, душившая негров. Они взмахивали мотыгами в
такт унылому пению, а за ними присматривали вооруженные до зубов охранники, восседающие
на упитанных лошадях.
- Ты туда не смотри, осужденный, - заметил один из конвоиров, которые вели Эрла. -
Ты попадешь не туда. Тем, кто там, повезло. Там легко. А вот там, куда попадешь ты, тебе
придется несладко.
Эрл брел по пыльной дороге, скованный цепями по рукам и ногам, так что шаги у него
получались мелкие, жалкие. Руки его все еще ныли от уколов. Двое охранников шли по обе
стороны от Эрла, подстраиваясь под его семенящую походку, один держался впереди, и еще
один замыкал шествие. Солнце палило нещадно. Казалось, только для этого оно и висит в небе
над Миссисипи: чтобы печь заживо тех, кому выпало несчастье оказаться под его
безжалостными лучами.
Эрл чувствовал себя чуть лучше, по крайней мере в физическом плане. Его накормили
досыта, тщательно отмыли, вкололи витамины. На нем была чистая роба из грубой
хлопчатобумажной ткани, полосатая, как у всех осужденных, и ботинки впору.
Но в остальном ему было отвратительно. Великан оказался прав. Умный и
проницательный, он нашел слабое место у своего упрямого противника.
Двое суток относительной передышки причинили Эрлу больше мучений, чем все побои и
издевательства, которые обрушили на него Великан и тюрьма. Он слушал радио, по утрам
завтракал овсянкой с маслом, обедал бутербродами с ветчиной, ужинал жареными цыплятами
под соусом и сдобными булочками. Ему показали, что его жизнь не обязательно должна
оставаться наполненной жестокостью и лишениями. Мучители действовали так же умело, как
тогда когда избивали Эрла дубинками: от мыслей о простом выживании он перешел к раздумью
о своем будущем. Таким образом, он сам стал своим худшим врагом: Эрл вспоминал сына,
пугливого, наблюдательного мальчишку, обладающего странной способностью сохранять
полную неподвижность, готового часами сидеть и наблюдать, не произнося ни слова, а затем,
отвечая на вопрос, выложить все то, что произошло у него перед глазами, каким бы
несущественным это ни было.
Эрл думал о своей жене, самой прекрасной женщине на свете, вспоминал, как безумно
влюбился в нее, впервые увидев ее на базе на мысе Жирардо в 1944 году, когда он только
вернулся с Таравы и щеголял новенькой формой, увешанной наградами, - настоящий
американский герой.
Вот какие мысли приходили Эрлу чаще всего; вот что причиняло ему самую сильную
боль. Легко быть героем, когда впереди тебя ничего не ждет и ты веришь только в морскую
пехоту Соединенных Штатов. Но затем, уже полюбив, Эрл вынужден был снова отправиться в
пекло сражений, и он хорошо запомнил, какая свинцовая горечь давила его, потому что
впервые в жизни мир вдруг раскрыл перед ним множество манящих возможностей.
Но Эрл вернулся. Он не мог не вернуться. Таким он был и иначе не мог поступить.
О господи, я просыпаюсь утром,
И мне ужасно плохо.
Ой-ой-ой, крошка, как же мне плохо!
Я вспоминаю о счастливых, веселых деньках,
Господи, которые остались в прошлом.
Размеренно поднимая и опуская мотыги, негры пели, чтобы подавить дьявола, чтобы
подавить чувство безысходности, переполняющее их души.
У Эрла мелькнула мысль, что они поют для него.
Внутреннее устройство лагеря было на удивление сложным и многоступенчатым: ряды
бараков за оградой из колючей проволоки, в середине еще один периметр ограждения, а внутри
него один барак.
В каждом из четырех углов внутреннего квадрата стояла двухуровневая вышка, и Эрл
разглядел на верхней площадке пулеметы. Он сразу же понял, что пулеметы обеспечивают
полное господство над всем лагерем: стволы 30-го калибра с водяным охлаждением способны
вести огонь в течение очень длительного времени, а поскольку бараки представляли собой
жалкие дощатые сооружения, от свинцового ливня нигде нельзя было укрыться, принимая в
расчет законы баллистики. При необходимости пулеметы могли залить всю территорию лагеря
смертоносным дождем, и через считанные секунды, ну, может, минуты в бараках не осталось
бы никого в живых. Спасения от пулеметов не было, они контролировали все пространство.
Маленький конвой вошел за внешнее ограждение. Здесь было что-то вроде общины. Не
все заключенные работали на полях: кто-то остался в лагере и мыл бараки, скоблил полы,
развешивал постиранное белье, занимался прочими хозяйственными мелочами, необходимыми
для деятельности такого сложного учреждения. Под отдельным навесом женщины готовили еду
в больших котлах, также под присмотром охранников, которые прохаживались по территории,
низко надвинув на глаза кепки с козырьком, и бдительно присматривали за порядком. У самой
проволочной ограды находилось что-то вроде свободной зоны для заслуживающих доверия, где
отдыхали несколько пожилых мужчин, которые со смехом рассказывали что-то друг другу.
Однако при приближении странной процессии все разговоры смолкли: негры изумленно
уставились на белого, облаченного в полосатую арестантскую робу. Несомненно, до них
доходили слухи о том, что в "гробу" держат белого, но они не могли в это поверить. И вот
наконец они своими глазами увидели его, живого, во плоти, - белого мужчину, скованного по
рукам и ногам, которого вели под конвоем охранники в кепках.
Процессия приблизилась к внутреннему двору. Эрл увидел там Великана в окружении его
лизоблюдов, следившего за ним если не со злорадством, то определенно с самодовольством.
После сложного ритуала с запорами ворота отворились - поочередно, так, чтобы ни в какой
момент одновременно не были открыты все створки. Когда конвой проходил за одни ворота,
они запирались за ним, и лишь после этого отпирались следующие ворота.
- Добро пожаловать в "обезьяний дом", - приветствовал Эрла Великан. - Джек, тебе
здесь понравится.
Эрл увидел еще один барак с зарешеченными окнами и ряд грубых нужников на улице.
Прогнившие деревянные строения скособочились и просели словно под непосильной тяжкой
ношей, давившей на них в течение многих лет. Деревянная крыша была выкрашена
бледно-зеленой краской, обычной для всех учреждений подобного рода.
- Позволь рассказать тебе, Джек, о твоих новых соседях. Это худшие из худших. Они не
просто убийцы - это обезумевшие, дикие негры, самые буйные, самые жестокие. Твоими
соседями будут рецидивисты, на чьей совести множество человеческих жизней. Тебе придется
столкнуться с самыми отвратительными отбросами нашего штата, которых все с радостью
повесили бы, но почему-то не сделали этого, вероятно потому, что эти черномазые убивали
лишь других ниггеров, а не белых. И здесь, Джек Богаш, у тебя не будет ни будущего, ни
надежды на будущее.
Охранники, окружавшие Великана, злорадно расхохотались.
- Ты не продержишься здесь ни одной ночи. Ты очутишься в таком страшном аду, из
которого еще не доводилось возвращаться живым ни одному белому. Впрочем, возможно,
побывав там, ты больше не захочешь жить.
Великан склонился к Эрлу, и тот увидел в его черных очках отражение своего исхудалого,
изможденного лица.
- Ты станешь для этих черномазых ответом на самые горячие мольбы, Джек Богаш. Там
есть один ниггер по прозвищу Полумесяц, самый жестокий чернокожий ублюдок из в
...Закладка в соц.сетях
