Жанр: Электронное издание
Advokt02
...на этот раз
просто самозапустился. Но на площадке стоял Михалыч, уставший, печальный и
виноватый.
- Надо бы починить, - сообщил он вместо приветствия.
Яша от радости чуть не бросился ему на шею. Он поволок гостя на кухню
и включил кофеварку.
- Ты где был?
- В Большом театре.
- Где-где? - Яша решил, что Михалыч издевается, но тот был абсолютно
серьезен. Яша только сейчас заметил, что Михалыч приоделся. На нем был
слегка поношенный, но вполне приличный костюм, рубашка, видимо прямо из
магазина (на груди еще сохранились две продольные складки), абсолютно новый
галстук и новые ботинки. Он даже постригся.
- Оглох? В Большом театре. Оперы и балета, - для ясности добавил он.
- С трактором? - ошарашенно спросил Пенкин, пропуская Михалыча на свою
кухню.
- Продал я трактор... - Михалыч был явно чем-то удручен. Он отвернулся
и уставился в окно.
- И что смотрел? - Яша разлил кофе.
- Слушай, друг, мне деньги нужны. Давай, да пойду я...
- Погоди, вот кофейку попьем, а ты пока про Большой расскажи, что
смотрел-то?
- А ничего! - Михалыч хряснул кулаком по столу так, что подпрыгнули
чашки и кофе пролился ему на брюки. - У-у-у, суки!!! Ненавижу.
- Что, спектакль отменили?
Михалыч только махнул рукой, и в его единственном глазу блеснула
слеза.
- Может, по маленькой? - успокаивающе предложил Яша.
- Не пью я.
Но, отхлебнув кофе, уникальный в своем роде Михалыч - непьющий
любитель балета - поведал Яше, за что он так ненавидит московских ментов.
- Понимаешь, понравилось мне здесь. Город подходящий, люди хорошие,
остаться решил. А на тракторе в центр нельзя, значит, и не нужен он больше.
Отдал за бесценок, за пятьсот. И еще твоих тысяча. Приоделся, решил, пока
деньги есть, в театр сходить... в самый главный. Билетов в кассе, понятно,
нету, а рядом шныряют типчики. А до начала минут пятнадцать. Узнал, почем
просят. Говорят, восемьсот. Ну, я взял, а то когда еще выберусь. Взял. Иду.
А тут менты поганые. Предъяви, говорят, документы. Да почему паспорт
старый, почему фотография непохожая, где справка о регистрации, да зачем
приехал, да сколько в Москве, да где остановился... Трое жлобов здоровых.
Пройдемте, говорят, в отделение. А сами оттерли за угол, все деньги, что
остались, выгребли и билет забрали. Суки.
Михалыч подошел к раковине и подставил голову под холодную воду.
- Деньги, Яша, давай, уеду я от греха. Убью ведь, если еще раз
встречу.
- Понимаешь, Михалыч, деньги я тебе, конечно, отдам, только у меня к
тебе дело. - Яша закурил, размышляя, как уговорить гостя и сколько ему
предложить за услуги. До сих пор он как-то об этом не думал. А если этот
тракторист кинет его и заберет все деньги себе? Хоть он и честный с виду,
но за такие деньги любой родную мать не пожалеет. - Давай так, билеты в
Большой я тебе достану и даже сам с тобой схожу, чтоб никто не цеплялся. А
ты потом мне кое в чем поможешь. Ладно?
Взгляд одноглазого потеплел:
- Не врешь насчет билетов?
Яша истово перекрестился:
- Веришь?
- Верю. А что за дело?
- Миллион заработать хочешь?
- А кто ж не хочет? - Михалычу окончательно полегчало. Он по-хозяйски
опустошил холодильник, вывалив на стол все, что смог найти. - Яичницу
будешь?
Яша покосился на часы: полпятого.
- Давай.
Михалыч накрошил в сковороду лук, болгарский перец, колбасу, ветчину,
помидоры, всыпал баночку зеленого горошка и все залил яйцами. Порезал хлеб
и разлил остатки кофе.
Ел он быстро, сноровисто, отправляя в рот большие куски и обильно
запивая кофе. Яша старался не отставать, но, когда одолел наконец огромную
порцию, Михалыч уже свернул козью ножку и с наслаждением дымил своим
вонючим самосадом.
- Так в чем дело-то?
- Мы с тобой сгоняем на пару дней в Лихтенштейн... в банк сходим. Там
ты заберешь кое-что... потом поделим.
- В смысле украдем?
- Нет, понимаешь, какая ситуация, человек умер, наследников у него
нет, а деньги пропадают зря...
- А если не выйдет?
- Ну, побомжуешь в Лихтенштейне. Там тоже театры есть.
Хуже всего, что я не мог даже примерно, абстрактно представить себе, в
чем же все-таки дело. Что произошло с Верой Кисиной (или Зоей Удоговой),
что продолжает твориться в этой заколдованной квартире, которая то забита
гвоздями, то опечатана, но в ней кто-то находится, и этот "кто-то"
называется моим именем! Чертовщина! Булгаков просто отдыхал!
Сколько я ни пытался представить себе истинное положение вещей - не
получалось абсолютно ничего.
Ну, предположим, в тюрьме сидит Вера Кисина. Предположим, кто-то решил
выдать ее за себя. Предположим, ему (или, вернее, ей) удалось изменить все
до одного документы, заменив ее имя на свое. Предположим, Вере изменили
внешность... Предположим, кому-то и для чего-то это было нужно. Но почему
для своих экспериментов они выбрали именно Веру Кисину, телеведущую?!
Почему, черт побери?! Ведь если он все это провернул, значит, у него есть
не только деньги, но и связи, то есть, вернее, столько денег, чтобы иметь
обширные связи. В таком случае, он мог выбрать менее известную личность для
своих экспериментов. Или...
Или он просто не боится риска. Тоже может быть. Может быть, этот
человек настолько богат и влиятелен, что просто не обращает внимания на
такие мелочи. Значит, была еще какая-то причина, по которой он выбрал
именно Веру Кисину. Какая?
На этот вопрос я ответить не мог. Пока во всяком случае.
При всем при этом я не мог отказаться от предположения, что моя
подзащитная просто-напросто врет. Если это так, то меня просто держат за
пешку в чьей-то игре.
Придя домой, я позвонил Турецкому:
- Александр Борисович, мне срочно нужно выяснить, не числится ли Вера
Кисина среди подследственных, содержащихся в московских СИЗО, не проходила
ли она по каким-либо делам в качестве кого угодно. И еще, нужно выяснить
оперативным путем, через МУР, МВД или ФСБ, все о Зое Умалатовне Удоговой:
родственники, места проживания, работы, где училась - словом, все, что
можно. Устроите?
Турецкий ответил:
- О чем речь, Юра, сделаю. Попытаюсь в течение завтрашнего дня через
Грязнова собрать информацию, чтобы обошлось без запросов и бумажек. Тебе,
как я понимаю, это нужно срочно?
- Очень срочно, Александр Борисович.
- А что так?
- Да тут у меня тоже двойник объявился.
Турецкий присвистнул:
- Он что, тоже защищает Зою Удогову?
- Нет. Веру Кисину. Поэтому я и хочу выяснить, не сидит ли Вера Кисина
тоже в тюрьме.
- М-да, - протянул Турецкий, - дело принимает все более интересный
оборот. Очень интересный. Я бы с удовольствием за него взялся.
- Так в чем же дело, Александр Борисович?
Турецкий засопел в трубку:
- Ну ладно, шутки в сторону. Завтра созвонимся.
- Заранее спасибо!
- Рано благодаришь, Юра, рано... - почему-то грустно ответил
Турецкий, - ты смотри, береги себя.
- В каком смысле? - не понял я.
- В прямом, - уже совсем мрачно проговорил Турецкий.
Я хотел было ответить какой-нибудь шуткой, но вдруг почувствовал, что
он говорит очень серьезно. Шутить сразу расхотелось.
- Хорошо, Александр Борисович.
Интуиция Турецкого еще никогда не подводила.
В десять утра я уже был в Бутырке.
Веру пришлось ждать около получаса. Увидев меня, она сразу подалась
вперед, но зоркий контролер схватил ее за локоть и, доведя до табурета,
усадил на него.
- Ну как? - нетерпеливо спросила она.
- Что именно? - уточнил я.
- Больше всего меня волнует, где находится мой сын. Вы что-нибудь
узнали?
Я покачал головой:
- Пока нет.
Она сразу сникла.
- Но вы не волнуйтесь, он найдется. Я уверен, что ваш сын найдется,
когда... ну, словом, когда все разрешится.
Она иронически посмотрела на меня:
- Разрешится? Как это может разрешиться, если я тут сижу под чужим
именем. Если я отвечаю за кого-то другого, причем мне совершенного
неизвестного. Когда меня не могут защитить даже мои знакомые, потому что
они знают Веру Кисину, а никакую не Зою Удогову. Как это может
разрешиться?!
Она бессильно опустила голову и издала какой-то нечеловеческий вой.
Она не плакала, просто раскачивалась из стороны в сторону и выла. Вошел тот
же тюремный контролер, но, убедившись, что ничего особенного не происходит,
вышел снова. Видимо, он привык к таким сценам.
- Успокойтесь, - сказал я, и она на удивление быстро прекратила
выть, - я вас защищу. Я ваш адвокат. Это моя работа.
- Ничего не выйдет, - обреченно произнесла она, - вы защищаете Зою
Удогову. А не меня. Не Веру Кисину.
Я не психолог, не экстрасенс. Не читаю по лицам. Но в эту минуту я
готов был дать руку на отсечение, что она говорит правду...
- Послушайте, мы с вами должны докопаться до истины. Прежде всего это
зависит от вас, от ваших правдивых ответов.
- О-о Господи, опять двадцать пять! Когда же это кончится?! Я еще не
произнесла ни одного слова неправды. Что вы все от меня хотите?
- Все?
- Ну да. Этот подонок Кулешов тоже требовал правды.
- Расскажите, пожалуйста, поподробнее.
- Давайте построим разговор следующим образом: вы сами расскажете мне
все, что считаете нужным, о себе и своей, мягко говоря, противозаконной
деятельности, - начал допрос следователь Кулешов, тщедушный, невысокого
роста очкарик в неопределенного цвета костюме, довольно дорогом на вид, но
висевшем на нем как на швабре, с живыми суетливыми руками и неподвижным
удивленным лицом. - Я не хочу на вас оказывать какое-либо давление.
Вера молчала и только глядела сквозь следователя, очевидно не совсем
осознавая, где она и что с ней происходит. Так долго она ждала этого
момента, и вот... Ничего особенного. Самое главное, что этот тип,
назвавшийся ее следователем, совершенно очевидно, ничуть не был
заинтересован в том, чтобы вытащить ее отсюда. Скорее наоборот.
- Вы же разумная женщина, - продолжал Кулешов, - и должны понимать,
что раз уж вы находитесь в этих стенах, и отнюдь не в качестве свидетеля,
значит, у нас есть достаточно веские основания для этого. И расставить все
точки над "и" мы в состоянии без вашей помощи. Но ваше содействие
следствию, разумеется, будет оценено по достоинству и учтено при вынесении
приговора. Итак, гражданка Удогова, я весь - внимание.
- Это неправда! - Вера наконец сфокусировалась на лице следователя, ее
глаза наполнились слезами, которые через пару секунд уже обильно текли по
щекам.
- Не понял? - Кулешов протянул ей свой не совсем свежий носовой
платок, на который она не обратила никакого внимания. - Что именно?
- Я не Удогова, я - Кисина! Я хочу обратиться к прокурору! И подать
жалобу на бесчеловечное со мной обращение, незаконное заключение и
незаконное присвоение мне чужой фамилии!
- Это ваше право, но сейчас давайте не будем отвлекаться, гражданка
Удогова. - Кулешов неодобрительно посмотрел на лицо подследственной,
покрытое от волнения красными пятнами. - Итак, у вас есть что мне
рассказать?
- У вас есть сигарета?
Кулешов протянул ей пачку "Кэмел" и поднес спичку. Губы и руки Веры
дрожали, и она долго не могла поймать концом сигареты язычок пламени.
Следователь с интересом разглядывал ее. Он, похоже, считал ее истеричкой.
Истерички, как известно, бывают двух видов: первые любят жаловаться и
прибедняться, вторые, наоборот, хвастаться и заниматься саморекламой. Вера
явно относилась к первому типу.
- Успокоились? - поинтересовался Кулешов, когда Вера смяла сигарету в
пепельнице и, сложив руки на коленях, обреченно уставилась на него.
- Что вы от меня хотите?
Кулешов усмехнулся:
- Я - следователь, которому поручено во всем разобраться.
- Ну так разбирайтесь! И перестаньте наконец называть меня Удоговой.
Я - Кисина. Кисина!!! Понятно? Ки-си-на Вера Александровна. - Она крепко
зажмурила глаза, чтобы снова не разрыдаться.
Кулешов по опыту знал, что окрики и постоянный прессинг довольно часто
действуют на подследственных совсем не так, как хочет того следователь.
Вместо того чтобы растеряться и покориться, подследственный ожесточается,
но при этом не утрачивает логики мышления. Другое дело - долгий разговор
как бы ни о чем, который засасывает как трясина. Откашлявшись, он начал
говорить:
- Я не склонен думать, что вы намеренно ломаете передо мной комедию, и
готов поверить в то, что вам на самом деле кажется, что вы это - не вы.
Однако этому есть вполне разумное объяснение. - Он встал из-за стола и
принялся ходить по кабинету, активно жестикулируя, пытаясь таким образом
извлечь подследственную из состояния самопогружения и заставить ее вникать
в смысл его слов. - Видите ли, человек представляет из себя единую
отдельную систему: клетки образуют ткань, та, в свою очередь, образует
орган, а органы - систему органов, соединенных в большой, единый организм.
Так вот, оболочки этих клеток соединены между собой, и каждая из них имеет
собственное "Я". Именно эта совокупность всех "Я" образует ваше
"сверх-Я". - Кулешов закурил.
Вера, забыв про слезы, слушала, и с каждым его словом глаза ее все
сильнее округлялись от изумления: "О чем это он?" А следователь продолжал:
- И вот в вашем организме произошел очевидный сбой, катаклизм, в своем
роде катастрофа. Ваша жизнь круто изменилась. Психика еще не настроилась на
эти изменения, и ваше "сверх-Я" взбунтовалось - в результате ярко
выраженный невроз, раздвоение личности, отягощенное манией преследования.
Говоря проще, человеческую психику можно сравнить с клеткой, где происходят
соответствующие явления. Соответственно оболочкой клетки является "Я", а
внутренним содержанием некое "оно", в котором идут разнообразные мелкие
процессы. Но главная проблема в том, что человек не догадывается о
противоречии внутри себя. В ясном осознании "Я" и "сверх-Я", обеспечиваемом
психоаналитической дешифровкой смысла невротических симптомов, и состоит
средство восстановления вашего психического здоровья. Это - психоанализ,
весьма точная наука, между прочим.
- Не называйте меня сумасшедшей! Вы не имеете права. Это вы все тут с
ума посходили! Я - Кисина!
Вера ревела в голос, заламывая руки и размазывая слезы по щекам. Со
страдальческим выражением лица она смотрела на потолок, вернее, на плафон
над головой следователя, словно уговаривая его немедленно взорваться и
поразить тирана градом осколков.
Кулешов вынул из ящика стола заботливо припасенный для допроса пузырек
с валерьянкой и, щедро накапав в стакан, протянул его Вере:
- Выпейте, это вас немного успокоит.
Вера жадно проглотила лекарство и потянулась за сигаретами.
- Не стоит так бурно реагировать на мои слова. Все люди в большей или
меньшей степени являются невротиками, и от этого, к сожалению, никуда не
уйти. - Кулешов говорил мягко и вкрадчиво, как заботливый врач с опасным
пациентом, и от этого Вера просто впадала в бешенство.
- Только не я! Я не сумасшедшая. Не смейте так говорить.
- Естественно, на основании всего вышесказанного можно сделать вывод о
том, - невозмутимо продолжал следователь, не обращая внимания на ее
слова, - что мир движется за счет противодействия "оно" и "Я" со "сверх-Я",
но тогда мы имеем все основания утверждать, что нет ни одного здорового
человека, так как у каждого индивида существуют противоречия, и дальнейшее
развитие приведет к социальному взрыву, ибо внутреннее содержание, или
"оно", прорвет наружную оболочку. Это правильно, но дело в том, что в
человеке постоянно происходит разрядка внутрипсихического фактора. Эта
разрядка имеет два пути. Первый из них состоит в нормальном половом
общении, которое дает выход инстинктам. Насколько я понимаю, в вашем случае
норма сексуального общения не слишком высока, и через эту узкую щель
выходит лишь небольшое количество психосексуальной энергии. Я прав?
"Вот оно, начинается, - вспомнила Вера пророчества опытных соседок по
камере, - сначала изнасилует, а потом изобьет до полусмерти..."
- Не говорите мне о сексе! Если вы меня тронете, я выброшусь в окно! -
Она вскочила со стула и заметалась по кабинету. Кулешов ее не останавливал,
так как и не предполагал, что она опасается его сексуальных домогательств.
А окно в кабинете все равно было забрано толстой решеткой.
Вера вдруг обессилела и, забившись в угол, уселась прямо на пол,
обхватив руками колени и уронив голову на грудь:
- Что?! Что вы от меня хотите? Вы же должны знать, что я никакая не
Удогова! Должны!
Кулешов поудобнее уселся на жестком стуле и продолжил лекцию:
- Второй фактор, который дополняет первый, является следующим: по
второму закону диалектики, невыраженная сексуальная энергия переходит в
другое качество, в частности в энергию социальную, то есть человек делается
социально активным. Если оба канала для выхода открыты, то индивид
находится в нормальном состоянии. Если не работает первый канал, то вся
энергия переходит в социальную сферу. Если же не работает и второй канал,
то инстинкты, вытесненные в бессознательное, могут привести к так
называемому психическому взрыву или к неврозам, проявляемым в самых
различных формах: от фантомных болей до психических расстройств, как-то:
мания преследования, паранойя и тому подобное. Зачастую утраченный контроль
за психикой приводит к необратимым последствиям.
- В моей квартире, Вишневая улица, дом 22а, квартира 16, вы найдете
повсюду мои отпечатки пальцев, мои вещи, мои документы. - Вера продолжала
сидеть прямо на полу. - И в ордере написано, что я Кисина!!! И в домовой
книге ЖЭКа! Меня паспортистка знает!
Кулешов достал из кармана мобильный телефон, всем своим видом давая
понять, что готов потакать капризам больного человека, и, набрав номер,
коротко распорядился:
- Это уголовный розыск? Алексеев? Возьми ребят и посети квартиру 16,
Вишневая улица, дом 22а. Да, выясни кто там прописан и прочее... Жду. -
Положив трубку, он сочувственно посмотрел на Веру и ненадолго сменил
тактику допроса. - Давайте все-таки вернемся к финансовым документам.
Расскажите мне о вашей роли в данном мероприятии. - Следователь разложил на
столе банковские распечатки, которые пестрели фамилией Удогова.
Вера даже не взглянула на эти бесконечные столбцы цифр, которые для
нее все равно были китайской грамотой.
- Разрешите мне позвонить по вашему телефону, - попросила она.
Кулешов улыбнулся:
- Не могу. Не имею права, гражданка Удогова. На стадии расследования
телефонные разговоры обвиняемых допускаются лишь в исключительных случаях
по особому разрешению.
- Ну вы разве не видите, что у меня как раз исключительный?
Кулешов покачал головой:
- Пока я вижу только то, что вы утверждаете какие-то фантастические
вещи, гражданка Удогова.
- Я не Удогова, - устало повторила Вера.
- Чем вы это можете доказать?
- У меня есть сын, - не унималась Вера.
- И где он?
- Он пропал!
- Давно? - Следователь и не пытался скрыть своего недоверия.
Она вскочила и больно ударилась головой о стенку, потом сорвала со
стены глянцевый календарь, с которого широко и призывно улыбалась Шарон
Стоун, и принялась рвать его руками и зубами на мелкие кусочки.
- Вы садист и извращенец. Это заговор, кто-то хочет от меня
избавиться.
В дверь осторожно заглянул дежурный контролер СИЗО, но Кулешов тут же
успокоил его:
- Все в порядке, я справлюсь. - Когда дверь за контролером закрылась,
он подошел к Вере и, положив ей руку на плечо, попробовал усадить на
стул. - У всех людей еще живы деструктивные, антисоциальные, антикультурные
традиции, и бывает так, что эти стремления настолько сильны, что полностью
контролируют поведение.
- Мой сын узнал бы меня с любым лицом, но они его похитили!!!
- Кто "они"?
- Не знаю я. - Она обессиленно рухнула на стул. - Выясните, я вас
умоляю, вы должны мне поверить, это просто какое-то чудовищное
недоразумение. В конце концов, есть же стоматологическая карта, найдите ее
и проверьте.
- В какой именно стоматологической поликлинике?
Кулешов снова кому-то позвонил:
- Алексеев? Нужно проверить стоматологию на улице Свободы, метро
"Сокол". Карточка на имя Удоговой Зои Умалатовны.
- Веры Кисиной! - заорала Вера что есть мочи.
Кулешов насмешливо глянул на нее и положил трубку во внутренний
карман.
- Не нервничайте так. Не надо.
- Я этого больше не вынесу. Господи! Ну за что вы меня так мучаете?
Господи!
- Вы верите в Бога?
- А в кого же мне еще верить после этого? Мне плохо.
- Вот видите: кроме собственного, личностного невроза вы еще впадаете
в невроз общественный. Да-да, с некоторыми оговорками религию можно назвать
общественным неврозом. Правда, частный невроз куда опасней общественного,
ибо он отрицательно влияет на ваше личное физическое состояние...
- У меня был перелом левой ноги, и это тоже должно быть где-то
зафиксировано, в каких-то документах в поликлинике.
Кулешов был недоволен. Он снова взялся за телефон, не отвлекаясь от
развиваемой мысли:
- Однако религию можно назвать и антиневрозом, так как она помогает
растворять частные неврозы и сглаживать социальные противоречия. Так что в
вашем случае, возможно, это не так уж и страшно... Алексеев? Это снова я...
Проверь поликлинику. Муниципальный округ Даниловский.
- У меня болит голова.
- Я верю, но мы так и не сдвинулись с мертвой точки. Хоть что-нибудь
об этих финансовых документах я сегодня услышу?
- Я в них ничего не понимаю.
- Вы же банковский работник, - спокойно возразил Кулешов.
Вера ничего не ответила, а только тихо завыла, сидя на табурете.
Следователь решил прервать допрос, но ненадолго, главное - не
позволить ей расслабиться и собраться с мыслями.
- Если вы настаиваете на том, что вы Кисина, и хотите убедить в этом
следствие, - голос Кулешова стал подчеркнуто официальным, - постарайтесь
вспомнить все, я подчеркиваю, все факты, которые помогут установить вашу
личность. Идите!
Вера с трудом дождалась отбоя. Преодолевая отвращение, она подошла к
параше и незаметно собрала в кулек из старой газеты обильно рассыпанную
вокруг унитаза хлорку. Можно ли таким образом отравиться и сколько следует
проглотить этой дряни, она в точности не знала. Говорят, соли нужно съесть
целый стакан, чтобы добиться летального исхода. Она зажмурилась и глотнула
маленький комок. На вкус он был обжигающий, как порошковая водка или даже
сухой спирт. Придется умять все это большими кусками, иначе не осилить.
Вера затолкала в себя целую пригоршню. Внутри все пылало. Ей сделалось
дурно. В нос ударил отвратительный запах.
- Эй, бабы! Какая сволочь бздит! - вознегодовала толстуха, лежащая на
соседних нарах.
Вера зажала рот рукой, но непроизвольно икнула. Толстая соседка
фыркнула и открыла глаза. Она поняла все сразу, не говоря ни слова,
несколько раз сильно ударила Веру по лицу, выбила из рук банку. Затем
бросилась к двери и принялась барабанить и дико кричать.
- Самоуби-и-и-ийство!!!
Веру поволокли в душ, она уже почти ничего не чувствовала. Начали
насильно поить водой, но от этого ей становилось только хуже, внутри
бушевал пожар...
Очнулась она в лазарете, в отдельном боксе, пристегнутая ремнями к
койке. Рядом суетилась пожилая медсестра, что-то прибирала на полу. В
сторону Веры даже глянуть боялась. "Неужели я так страшно выгляжу?" -
подумала Вера. Появился врач:
- Два дня ничего не есть, пить побольше воды, - он расстегнул ремни, -
хлорная известь - средство исключительно наружное, вам понятно?
Вера отвернулась и про себя послала его подальше, но он, очевидно, и
так все понял.
- После обеда возвращаетесь обратно в камеру.
- Так, значит, вы пытались покончить с собой?
Она кивнула:
- Теперь я жалею, что неудачно.
Она вдруг огляделась по сторонам, встала с табуретки и подошла ко мне.
Перегнувшись через стол, она прошептала, глядя мне прямо в глаза:
- Меня хотят убить.
Она быстро вернулась на свое место.
- Вы не преувеличиваете? - недоверчиво спросил я.
Она помотала головой.
- Тогда скажите, кто, зачем и как вам удалось об этом узнать.
- Я не знаю. Мне так кажется. Поймите, это липовое нападение на
милиционера - просто предлог, чтобы засадить меня в тюрьму. А здесь или в
лагере жизнь не имеет никакой цены. Поэтому, если меня убьют, никто не
обратит внимания.
- Но почему вас должны убить?
Она пожала плечами:
- Я не знаю.
- Хорошо, у вас есть какие-то догадки, для чего вас сюда упрятали?
Ведь если это правда, то эти люди произвели большую работу - я проверял и
домовую книгу в ЖЭКе, и карточку в поликлинике. И даже к вам на работу
ходил.
В ее глазах блеснул огонек надежды:
- Вы видели Петрика?
- Кого?
- Ну, Шовкошитного?
- Да, я говорил с ним.
Она вздохнула с облегчением.
- Слава Богу. Он вам подтвердил, что я - это я?
- Он всего лишь сказал, что Вера Кисина действительно работала в
телекомпании СТВ.
- Что значит "работала"? - испуганно спросила она.
- Дело в том, что три месяца назад Вера Кисина уволилась.
Я был уверен, что она потеряет сознание от этой новости - настолько
страшным стало выражение ее лица. Но, взяв себя в руки, она усидела на
табурете.
- Все, - произнесла она вяло, - я погибла.
- Ну не надо падать духом, ничего еще не потеря... - попытался было
успокоить ее я.
Она мотнула головой:
- Я окончате
...Закладка в соц.сетях
