Жанр: Электронное издание
Advokt02
... дышать, стекала в горло. Вера ощупью
поставила на место носовую перегородку.
"Она сломала мне нос. На кого я стану похожа? - подумалось ей. - Что
тут от меня останется? Завтра все лицо распухнет и почернеет. Господи, что
со мной будет? Что со мной будет? За что?.."
Она беззвучно расплакалась, стараясь не выдать своего плача ни звуком,
ни жестом. Кровь текла из разбитого лба, мешаясь со слезами, из носу
стекала по носоглотке в горло. Вере приходилось время от времени сплевывать
кровавые сгустки в тряпку.
Рита сидела у нее за спиной, отвернувшись, шевеля губами, считала
петли на своем вязании. Ее приятельницы играли рядом в карты,
переговариваясь приглушенными голосами, словно ничего не произошло. Вдруг
Рита, надумав что-то свое, стремительным жестом откинула вязание в сторону,
так что петли посыпались с деревянных коротких спиц, повернулась к Вере и
некоторое время, насупившись, молча изучала ее лицо и всю фигуру.
- Так ты что, чеченка? - несильно хлопнув Веру по ноге, спросила она.
Даже с закрытыми глазами Вера чувствовала на себе ее пронизывающий,
неприязненный, недоверчивый взгляд. Более того, она знала, что в этот
момент все женщины, забыв про карты, повернулись и смотрят в их сторону,
ожидая ее ответа. Но Вере не хотелось ничего отвечать. Ее охватила
усталость и полная апатия. Поверят ей сейчас эти женщины или не поверят,
посчитают обманщицей, втирушей, извергнут ее из своего маленького, но
приятного мирка в бездну общего презрения, полного одиночества - Вере
показалось все равно. У нее не было сил защищаться.
- Ну? Чего молчишь? Почему не сказала сразу?
- Нет, - едва разжав склеенные от запекшейся крови губы, проговорила
Вера, не поворачиваясь и не открыв глаза.
- Что "нет"?
- Я русская...
- А эта кто? - Вера не видела, как Рита мотнула головой вверх,
показывая на верхние нары, где обитали кавказки, но поняла ее без
дополнительных пояснений.
- Не знаю... - проговорила она монотонным, охрипшим голосом.- Я ее не
знаю.
- А она тебя откудова знает?
- Она тоже не знает... ничего.
- Так, а зачем ей нас обманывать?
Вера молчала. Что она могла ответить этим женщинам, по-своему
справедливо пытающимся решить, кто она и что с ней делать?
- Может, та Удогова ее однофамилица? - шепотом предположила одна из
женщин.
Остальные, оживившись, тоже зашептали наперебой, торопясь высказать
свое мнение.
- А зачем, по-твоему, этой черной нас обманывать? Сразу видно, что она
ее узнала. Они же все друг с другом повязаны.
- Ты думаешь, она правда дикторшей работала? С такой-то мордой?
- У всех, кто тут побыл, рожа на свинью похожа. А ты ее помой, морду
накрась - и ничего будет.
- Да насвистела она вам все! А вы и поверили, как дуры. Как же,
дикторша! По телику выступала. А что она тут делает? Она говорила тебе, за
что ее взяли, а?
- Нет. Говорила, что с работы прямо привезли, а сама в каком-то
халате. Я еще думала, что на ней за халат, может, ее тут в больницу ложили?
Не знаю.
- А она что сама говорит?
- Ничего говорить не хочет, молчит.
- Гони ты ее! - донесся до Веры чей-то горячий сердобольный шепот. -
Тоже мне! Пригрела спиногрыза, прикармливала еще. А кто она вообще такая,
откудова взялась? Ты знаешь?
- Во-во! Вообще не известно, что за человек, что она тут делает? А
чего она именно к тебе прицепилась? Смотри, Ритка, как бы потом тебе из-за
нее хуже не сделалось... Ты с ней о чем-нибудь таком говорила? Она тебя
спрашивала?
- Вроде бы нет.
- А ты вспомни, вспомни...
Вера безучастно слушала голоса над собой, не испытывая ни малейшего
волнения от того, как решится ее судьба.
Она думала о той чеченке, точнее, о том, что эта чеченка знает о ней?
И о ком - "о ней"? Знает ли чеченка о настоящей Вере Кисиной или о той
мифической Зое Удоговой, вставшей на пути Веры как стена, которую ни
обойти, ни перепрыгнуть?
"Вот подошел момент, когда эта Удогова стала врастать в меня всей
кожей", - говорила про себя Вера.
Мысли ее текли так свободно, будто существовали сами по себе, отдельно
от ее измученного тела. Они скользили по поверхности сознания,
разворачиваясь перед Верой в ряд ярких картин. Она не думала - казалось,
она слушала собственный голос, звучащий в голове. Голос, говорящий: "Вот и
началось. Она врастает в меня все глубже. Сначала она была только рядом.
Она приближалась, приближалась, потом слилась со мной воедино, соединилась
со мной, тело с телом, клетка с клеткой. Но я еще чувствовала внутри -
себя. Внутри я знала, что я - это я, а она - это она, и чувствовала, где
между нами граница. Теперь я ничего не чувствую. Может быть, я уже стала
ею. Завтра меня выпустят за ворота в пропахшем мочой ватнике, и я пойду на
все четыре стороны со справкой на руках, в которой рядом с моей фотографией
будет написана ее фамилия - Удогова, Зоя, уроженка какого-нибудь
Гудермесского района Чечни... Куда я пойду? Домой? И что я там увижу?
Опломбированную дверь. Да, дверь, крест-накрест заклеенную полосками бумаги
в лиловых печатях с болтающимися сургучными пломбами. Потому что (и как это
я раньше не знала об этом?!) Вера Кисина для всех исчезла. Должна была
исчезнуть, чтобы здесь могла возникнуть Зоя Удогова. Что произошло с Верой
Кисиной в том, параллельном мире, окружающем Бутырскую тюрьму? Сгорела ли
она в машине в автокатастрофе или погибла при взрыве газа в кухне ее
квартиры, и теперь ее свежая могила на каком-нибудь Митинском или
Котляковском кладбище начинает покрываться первой весенней травой? Но
только там, в Москве, ее нет, не может быть, потому что я - здесь, но я
стала другой... Я стала Зоей Удоговой".
Опять запищал мобильный.
- Привет, мой птенчик! - замурлыкал в трубке голосок Зои. Слова
звучали несколько невнятно, и на минуту Варнавскому показалось, что из
трубки исходит явственный запах алкоголя. Кроме того, речь заглушал шум
чьей-то посторонней болтовни и приглушенные выкрики крупье. - У меня на
сегодняшний вечер грандиозные планы - хочу проиграть миллион... новыми.
- Что празднуешь? - вяло поинтересовался Варнавский. Зоя довольно
давно и прочно заняла место жены в его опустевшей с отъездом Герды постели.
Но появившаяся в последнее время ее привычка каждый вечер напиваться в
стельку его, мягко говоря, нервировала.
- Я еще не решила. Тут столько всего накопилось... Второе рождение у
меня, о сестре вспомнила... единоутробной, джигиты опять стреляют, взрывают
что ни попадя...
- Ты в своем уме, вокруг же люди! - Варнавский был просто взбешен.
- Ой-ой-ой! Какие мы подозрительные, - запричитала Зоя, - О'кей,
золотко, уединяюсь.
Варнавский услышал, как она пробирается сквозь толпу, извиняясь
направо и налево, затем каблучки неровно зацокали по мрамору, скрипнула
дверь.
- Прием, прием. Я в комнате для девочек. Теперь можно сказать, как
жутко я по тебе скучаю?
- Скажи.
- Ску-у-учаю!!! - заревела она.
- Аналогично.
- Значит, так. Я щас приеду, и мы с тобой устроим любовь по-французски
прямо на твоем рабочем столе. - Она на минуту задумалась. - Нет, лучше ты
приезжай, и мы проиграем твою зарплату, а? Мы ведь теперь богатенькие.
- Еще нет, - отрезал он, стараясь не дать ей наговорить лишнего, - и
тебе лучше пойти домой и лечь спать, по-моему, на сегодня уже достаточно. И
к тому же не мешало бы тебе вести себя осторожнее. Мы же договаривались,
киска. Ты мне обещала, помнишь? Поменьше появляться в... ну, в подобных
местах, где, как ты говоришь, тусуются всякие джигиты. Я хоть и
председатель Центробанка, но всему же есть границы...
- Ну вот, начинается, - заныла та, - какой же ты все-таки зануда.
- Я тебя прошу, дорогая, веди себя скромнее. Хотя бы до тех пор, пока
все не устаканится. Пойди в приличное место, где нет подозрительных типов,
где тебя никто не знает.
- Да, сэр. Слушаюсь, сэр. Сейчас пойду в Третьяковскую галерею.
Разрешите выполнять?! - неожиданно отрапортовала Зоя.
"Черт побери, - с тоской подумал Варнавский, - у нее хватит мозгов в
таком виде притащиться в музей. И конечно, устроить там очередной дебош..."
Вдруг послышался шум, крики и звон разбитого стекла.
- Зоя, что там у тебя происходит?
- Ой, тут такая драчка, так здорово, я просто умираю от желания
кого-нибудь побить! Пока, птенчик, я подерусь немножко и перезвоню, ладно?
Варнавский открыл было рот, чтобы выразить свое возмущение, но в
трубке уже звучали короткие гудки...
И во вторник утром ударная волна от взрыва в Чечне еще не докатилась
до Центробанка. Никто не поднял Варнавского звонком среди ночи, Президент
не вызвал с утра на ковер, правительственная комиссия не изменила тему
заседания. Всех волновали в основном политические мотивы акции в Чечне, а
не ее экономические последствия.
Привычно разобрав внушительную стопку ежедневных утренних бумаг и
решительно отодвинув в сторону рутинную составляющую, то есть все, кроме
единственной докладной записки, Варнавский бегло изучил ее содержание.
Ничего непредвиденного бумага не содержала. Оплата контракта строительных
работ на нефтепроводе в Чечне, результаты которых уничтожены взрывом, и
страховые выплаты по случаю гибели уникального оборудования, принадлежащего
немецким партнерам.
В масштабах страны - не о чем говорить, копейки. Точнее, Варнавский
прикинул цифры в уме: "Будем считать, что каждый житель России потерял
сегодня по шестьдесят одной копейке и не заметил. А я их все нашел. Мелочь,
а приятно".
В этот момент Варнавский особенно остро осознал, что его пребывание в
нынешней должности не вечно, даже более чем. К сожалению, подобные мысли не
отменяют необходимости работать. Не подавать же, в конце концов, в отставку
с формулировкой: а ну его совсем, надоело, наворовался ужо здесь! Он взял
себя в руки: "Итак, господин председатель Центробанка, пора предаться
исполнению служебных обязанностей..."
Автора докладной Варнавский смог вызвать к себе только в половине
первого. Тот не скрывал беспокойства.
- Матвей Яковлевич! Дело пахнет скандалом!
Он принялся в лицах пересказывать содержание записки, будучи абсолютно
уверенным, что шеф, поглощенный важнейшими государственными заботами,
заглянул в нее одним глазом.
- Все, что нажито непосильным трудом... - пробормотал Варнавский себе
под нос.
- Что вы говорите?
- Я говорю: вы правы. Предпосылка для скандала налицо. Подберите все
необходимые документы и составьте расширенную докладную записку следующего
содержания. Во-первых, сложившаяся ситуация - результат крайне
неблагоприятного стечения обстоятельств, предвидеть которые было
невозможно. Во-вторых, сравнение понесенного ущерба с прогнозируемой
прибылью от реализации данного проекта. В оценке прибыли не скромничайте.
В-третьих и в главных, классифицируйте все решения по сделке в соответствии
с тем, кто их принимал. Бумаги без наших подписей отмечайте особо. Чтобы не
нести большую ответственность, нужно разделить ее на большое число
ответственных...
Отпустив подчиненного, Варнавский позвонил Герде, но она, кажется, не
слишком обрадовалась.
- Я полагала, ты позвонишь вчера.
- Ты, очевидно, отвыкла от России. Здесь ни на кого нельзя положиться,
кроме меня. Но и я не господь Бог и даже не его местный представитель.
- Спроси, как мои дела.
- Я думаю: твои дела - лучше некуда.
- Когда я сама это почувствую?
"Через три банковских дня!" - хотел рявкнуть Варнавский. Экс-супруга
слишком уж откровенно наседала. Понятно - немецкая аккуратность. Но в ее
настойчивости он скорее усматривал элементарную оголтелую жадность.
- В естественные сроки, meine liebe Frau.
И он бросил трубку, чтобы не слышать обычных оценок его
отвратительного немецкого произношения...
Кому из людей хотя бы раз в жизни не хотелось зажить заново? Открыть
собственную жизнь на чистой странице и красивыми буквами начать вписывать в
нее все то, о чем мечталось, но невозможно было никогда осуществить, потому
что на самом деле чистых страниц в человеческой жизни не бывает. С первого
дня своего рождения человек заполняет, заполняет их, вписывая туда все
подряд: что видит и слышит, чему учат родители и школа и что болтают во
дворе, сваливает в одну кучу собственные коротенькие мыслишки и необъятные
по смыслу цитаты классиков, путая собственный опыт с опытом тьмы поколений,
и, подойдя к осмысленному возрасту, когда кажется - ну, уж пора, пора
начать жить по своему уму и разумению! - он в отчаянии видит, что жизнь уже
написана. Все мотивы заданы, главные действующие лица расставлены по своим
местам, прошлое неумолимо определяет будущее, и изменить ничего нельзя.
Чистые страницы обнаруживаются лишь в чужой жизни, потому что
постороннему глазу невозможно расшифровать те письмена, что начертала чужая
рука в самом ее начале, и, завладев чужой книгой жизни и раскрыв ее на
середине, посторонний человек в самом деле получает возможность переписать
свою собственную историю от самого начала до самого конца, исходя лишь из
собственных желаний...
Но ведь всем еще хочется к тому же заполучить в свои руки жизнь не
любого первого попавшегося, а непременно счастливого человека. Иначе вместе
с чужой жизнью вы рискуете получить в наследство чужие проблемы.
Вера часто завидовала другим девушкам, особенно раньше, в первые свои
нищие годы в Москве. Завидовала тому, что многим ничем не выдающимся дурам
от рождения досталось все то, о чем она могла бы лишь мечтать и что ей не
светило заполучить никогда в жизни: богатые щедрые родители, хорошее
воспитание, музыкальная школа, бассейн, гимнастика, собственная квартира...
Разве не мечтала Вера поменяться местами хоть с одной из этих дур?
Пусть, пусть бы у нее был такой же вечно чем-то недовольный, кислый,
надменный вид, как у них, когда, сидя за чашкой черного кофе в баре, они
покачивают ножкой, обтянутой лакированной кожей модных сапог, держат
сигарету в тонких пальцах, унизанных кольцами, и вполголоса перемывают
кости Шовкошитному... Хотела бы она отзываться о Пете Шовкошитном с такой
же самоуверенной иронией, как они, так же смело выносить приговор его
дурацким затеям, открыто спорить с ним, в глаза называя вещи своими
именами:
- Петр, вы простите, но я этого ни писать, ни произносить не буду,
потому что это уже полный бред!
И, произнеся это, безо всякого душевного трепета наблюдать, как с
начальства в секунду облетает спесь, как Шовкошитный клюет носом бренную
землю, краснеет и мычит:
- Почему полный?.. Не такой уж и бред, людям нравится... А у вас
имеются встречные варианты? Так чего вы не предлагаете? Я всегда готов
выслушать и поддержать...
Ах, если бы она тоже могла так же грамотно и красиво высказать свое
предложение, как эти московские девушки! Ведь они самую простенькую мысль
умели преподать как откровение свыше. Вера втайне гордилась тем, что ее
собственные идеи были гораздо оригинальнее и интереснее того, что
предлагали сделать они, но она же знала, чего ей не хватает: знания
иностранных языков, опыта заграничной жизни... Она ведь никакого
представления тогда не имела, что такое музыкальное радио, как оно
функционирует на Западе, какие постоянные программы могут выходить в
эфир... Она только интуитивно понимала, что ближе к полночи должны идти
какие-то задушевные программы, ночью - что-то интересное, но
необременительное, с такою же спокойной музыкой, зато с утра народ должен
продрать глаза, поэтому отрываться можно по полной программе, врубать
всяческие громыхающе-орущие композиции.
Собственно, как она смогла понять годы спустя, в те времена у их
идейного вдохновителя и руководителя Петра Шовкошитного представления о
том, что такое полностью музыкальная радиостанция, было немногим больше,
чем у нее и у Кисина. Шовкошитный, по тусовочной кличке Петрик, был старым
друганом Кисина еще со времен их босоногого детства. Они подружились еще
тогда, когда вместе лепили пирожки в песочнице во дворе огромного
сталинского дома, буквой "зю" выстроенного в районе Киевского вокзала, -
того, где в первом этаже расположены грязные витрины железнодорожных касс
"Интуриста". Еще больше Кисина с Петриком сплотила общая школа с английским
уклоном, в которой им удалось сколотить музыкальную группу со страшно
оригинальным для тех времен названием "Петрик и Гаврик" (слизанным из
школьной программной дилогии Катаева "Белеет парус одинокий" и "Хуторок в
степи"). Тогда они оба были еще пионерами и в душе романтиками.
И вот извилистые тропы судьбы снова свели вместе Петрика и Гаврика
спустя много лет. К этому времени Петрик пожил в Голландии, там возмужал,
обзавелся пивным брюшком, лысиной, женой-немкой, подержанной иномаркой и
вернулся в Москву с идеей создать на FM-диапазоне полностью музыкальную
радиостанцию по образцу тех, что он наслушался, живя в Европе. Друзья
встретились, и Шовкошитный тут же пригласил Кисина принять участие в
проекте.
Вера в их сугубо мужском деловом разговоре участия как бы не
принимала, у нее в этот момент на кухне молоко убегало, и она с годовалым
Димкой в одной руке, с поварешкой в другой орудовала на общежитской кухне,
поэтому подробности договора мужа с Шовкошитным слышала краем уха. Кисин к
тому времени год лоботрясничал, по обыкновению, а тут вроде как оживился,
взялся за дело, стал всюду пропадать вместе с Шовкошитным - "ездить по
делам". Возвращался под утро, пропахший сигаретами, коньяком и духами, днем
отсыпался. Вера с малышом, "пока папа спит", должны были выметаться вон из
комнаты, чтобы не потревожить сон кормильца-добытчика. Спасибо, весна была,
можно было посидеть в скверике соседнего дома с коляской, почитать
учебники, пока Димка с другими детишками ползал в песочнице... Месяца через
три Кисин даже первые деньги в дом принес - целых сто баксов одной
бумажкой. Это была очень большая сумма в те годы. Например, Ленкин Димитрис
на весь учебный год привозил с собой из Греции долларов пятьсот и жил
припеваючи, катался на такси, покупал еду на рынке, мог запросто Ленку
пригласить в ресторан "Метрополя".
Кисин долго тогда любовался купюрой, всем ее с небрежным видом
демонстрировал, - вот, мол, какими делами занимаюсь, такие деньги
зарабатываю! Еще пару дней сто долларов якобы невзначай валялись на
письменном столе, чтобы каждый вошедший мог их видеть. Кисин не позволял
Вере их спрятать, упивался собственной значимостью и деловым успехом. В
один прекрасный день деньги попросту исчезли. Кто их свистнул? Совершенно
не на кого было думать, то есть народу приходила тьма тьмущая, все их
видели, и все вроде бы были своими людьми, то есть украсть не могли. Веру
даже мучило невысказанное подозрение, что денежки спер сам Кисин. Словом,
она их так и не увидела, продолжала на свою стипендию кормить и мужа, и
ребенка, да, получая время от времени подачки от Юлии Моисеевны, глотала
постоянные попреки:
- Почему это у вас уже закончилось масло? Оно не могло так быстро
закончиться! Как это, чтобы литр подсолнечного масла уходил за две недели?
Вы много жареного едите, это вредно. И ты неэкономно наливаешь масло в
салат, я видела. Но все равно, так быстро оно не могло уйти. Вера, ты меня
обманываешь! Ты, наверное, своим подружкам отливаешь масло, а потому оно у
тебя быстро кончается. А у Саши дискинезия желчновыводящих путей. Ему нужно
каждый день съедать ложку подсолнечного масла, я же говорила тебе! А потом
у него начинает выделяться билирубин, он становится раздражительным,
нервным, и вы скандалите.
Так, с чего бы ни начинался разговор Веры со свекровью, с
подсолнечного масла или фасона Димкиной шапочки, припев повторялся один и
тот же: в беспрерывных скандалах с мужем виновата сама Вера.
Прошло лето. Вера все три месяца просидела с ребенком на кисинской
даче. Ребенок поглощал витамины, ну а она заодно полола грядки, окучивала
картошку, капусту, поливала помидоры в парниках, обирала клубнику и
смородину. В конце сентября Шовкошитный смог наконец открыть свою
радиостанцию. Называлась она "Метрополис", и это была одна из самых первых
в Москве музыкальных радиостанций. Снимали они под свой офис конец
обшарпанного коридора с тремя комнатами на Шаболовке, и Кисин, ленясь
ездить так далеко на работу, уговорил Веру снять в районе Шаболовки комнату
в коммуналке, как позже выяснилось - с соседом-алкоголиком.
Друг Петрик поначалу, да по старой памяти, относился к другу Гаврику
очень хорошо, и даже частые заходы Кисина "пыхнуть травы" или напиться до
бессознательного состояния воспринимались им как часть творческого
процесса, необходимая релаксация, без которой, мол, талант быстро сгорает и
гибнет. Часто они собирались вчетвером в огромной квартире Шовкошитного,
пили пиво, обсуждали дела на работе. Для Веры стало откровением, когда
однажды жена Шовкошитного - немка Аннета, тоже занимавшая какой-то
руководящий пост на "Метрополисе", - сказала ей с европейской прямотой,
мило не выговаривая некоторые буквы:
- Интересно, по Сашиным словам, я тебя представляла такой закрытой,
типичной русской, все время в очереди в магазине за мясом, здесь ребенок, -
она согнула одну руку в локте и потрясла, показывая, как должна выглядеть
типичная русская жена. - А ты, оказывается, такой наш человек! Даже Петя
удивился, когда с тобой прошлый раз поговорил. Говорит: о! она такая умная,
много знает... Вера, а почему ты не попробуешь с Сашей работать? Он сейчас
готовит одну программу, о современной немецкой электронной музыке, почему
ты не поможешь ему написать тексты? Потому что, на мой вкус, у него тексты
получаются... как это сказать?.. Сухие. А ты как раз очень романтичный
человек, мне кажется, у вас вместе должно хорошо получаться...
Этот приватный, ничего не значащий разговорчик происходил той же
осенью в кухне у Шовкошитных, куда Вера вышла следом за Аннетой покурить,
перемешать майонез в салате и принести еще пива из морозильника. Вере он
запомнился только потому, что в нем впервые проскользнула легонькая тень
неудовольствия Шовкошитных в отношении к другу Гаврику, и это ее
встревожило. Пока Кисин работал на радиостанции, он старался не пить и
худо-бедно зарабатывал, а что будет, если Петрик его погонит в шею?
Инсинуации Кисина о ее якобы умственной неполноценности Веру уже не могли
удивить. За эти годы она давно привыкла, что знакомые Кисина при первой
встрече поглядывают на нее свысока, дескать, кто она такая - недоучившаяся
фельдшерица, сирота, вечно ходящая в застиранной кофточке с чужого плеча и
с сопливым дитем на руках, - чтобы на равных встревать в их
интеллектуальные беседы? Да и Кисин аж расцветал от удовольствия, когда ему
случалось чем-нибудь поддеть жену, доказав себе и окружающим, что он умнее,
а в последнее время за ним стала замечаться новая странность: стремление
выглядеть красивее жены.
Он стал привередлив в одежде, капризничал, примеряя в магазине новые
рубашку или туфли, днями мог колесить по Москве в поисках нужной вещи.
Однажды Вера заметила, что для себя Кисин покупает в валютном магазине
дорогие зубную пасту, шампунь, туалетное мыло и хранит их отдельно в своем
ящике стола...
Тот год вообще был очень трудным для Веры: она заканчивала последний
курс в медучилище, и хотя профессия фельдшера не была целью ее жизни, любую
работу она стремилась выполнить добросовестно. Предложение жены
Шовкошитного помочь Кисину в сочинении текстов к новой программе она тоже
восприняла всерьез. Долго возилась с немецкими словарями, переводя статьи
из журналов, принесенных той же Аннетой, прослушала все до единой
композиции, которые должны были идти в первом же выпуске программы,
отыскала и тоже перевела биографические сведения об их авторах... Все это
перепечатывалось по ночам на старенькой портативной пишущей машинке
"Олимпия" в кухне коммуналки и складывалось на стол Кисину... Он с
издевательскими комментариями прочитывал материал, потом носил их на
утверждение к Аннете и Шовкошитному, после чего, лежа дома на диване, долго
критиковал их за примитивный подход к святому искусству (дело в том, что
Аннете все написанное Верой пришлось по вкусу), наконец увез листки с собой
и сказал, что потерял их... В итоге программа так и не была подготовлена к
сроку, выход ее в эфир отложился до неопределенного времени, пока сам Кисин
не разродится наконец-таки и не сочинит окончательный сценарий первого
выпуска.
Все это дотянулось до Нового года, когда произошла давно ожидаемая
Верой катастрофа: Кисин сорвался с тормозов, запил и перестал ходить на
работу. У него был ежедневный трехчасовой эфир с восемнадцати до двадцати
одного, который, разумеется, полетел к черту, и Шовкошитному в спешке,
накануне новогодних праздников, пришлось в страшных спорах и ругани делить
эфирное время между остальными ведущими.
...Закладка в соц.сетях
