Жанр: Электронное издание
Advokt02
...рное, никто ничего не передаст, - вдруг осознала Вера. -
Никто не знает, что я тут. Нет, мне не на кого рассчитывать.
Новая знакомая посмотрела на нее со смешанным выражением удивления и
недоверия.
- У тебя что, на свободе никого нет? Ни родственников, ни друзей? Ведь
кто-то же должен быть? Друзья, мужик?..
Вера пожала плечами. Покачала головой:
- Родственников нет. Близких то есть. Я с ними уже лет пятнадцать не
поддерживаю никаких отношений. Да и то, что за родственники: бабка, ей уже
лет восемьдесят, да двоюродные... Нет, я всю жизнь сама по себе жила. Вот
как из дому после восьмого класса уехала...
То ли после ужина она почувствовала себя лучше, то ли к ночи поднялась
температура, только на Веру вдруг нашло лихорадочное возбуждение. Ей
хотелось говорить, двигаться, делать что-нибудь...
- Что ты вяжешь?.. Можно посмотреть?.. Красиво получается. А джемпер
ты тоже сама вязала?.. Это что за нитки, ангора? А я так и не научилась ни
вязать, ни шить. Даже простую пеленку застрочить не могла. Все у меня
вкривь и вкось, строчка кривая, нитка рвется, машинка забивается и встает.
Свекровь, Юлия Моисеевна, конкретная такая путевая москвичка,
смотрела-смотрела, стиснув зубы, как я ее "Зингер" доламываю, под конец не
выдержала, сама села и застрочила единственному внуку пеленочки. Семь штук,
по одной на каждый день, представляешь? По ее мнению, ребенок должен был по
часам писаться и какаться, а я сразу же должна эту пеленку простирнуть,
прокипятить, отутюжить и его перепеленать. - Вера истерично рассмеялась.
Слезы выступили у нее на глазах.
- У тебя дети есть? - кивнула сочувственно Рита.
- Сын один. Уже тринадцать лет скоро будет.
- Так что ж ты говоришь, что никого там нет? А что же муж?
- Да ну, ты что, разве в такой малахольной семейке можно было долго
жить? Мы разошлись, сыну еще трех годиков не было, - махнула рукой Вера. -
Черт знает, где он теперь, я его последний раз видела лет пять назад. Он за
границу уезжать собирался. В приступе щедрости сломанный цветной телевизор
предлагал забрать, чтобы малыш мог развиваться, мультики по цветному
смотрел. Старый "Рубин" весом в полтонны, представляешь? Я бы только на
такси из одного конца Москвы в другой потратила бы ровно половину того,
сколько новый телевизор стоит, да на ремонт кинескопа еще столько же!
Послала его на хер, так он еще обиделся - почему я отказываюсь от его
помощи?
Литовка, оттаяв от ее рассказа, заулыбалась.
- Давай свою кружку, - предложила она Вере, наливая чай. - Все на
наших плечах лежит, и мужика накормить, и детей на ноги поставить,
одеть-обуть. Все мы должны жилы рвать, тянуть на себе мешки... Разве они
могут так, как мы? Ох, Господи, сволочи неблагодарные все. Пока ты ездишь,
не спишь, не ешь, каждую копейку сохраняешь, он там еще романы крутит,
кобелина, цветочки своей суке покупает на детские деньги.
- А у тебя сколько детей? - спросила Вера.
- Трое! Младшей в июне три годика исполнится, а старший школу в этом
году кончает, и черт знает, куда его потом приткнуть? Учиться не хочет, на
работу у нас тоже не легко устроиться.
- А ты откуда? Из Литвы? По акценту чувствуется...
- Да, - с усмешкой отмахнулась Рита, - сама-то я из-под Брянска, там
родилась, да вот тоже, дура, студенткой была, выскочила девчонкой замуж за
своего Жильвинаса, осталась в Литве жить. Вот за двадцать-то лет уже и
говорить стала, как они... Всю душу мне выел, сволочь! Было бы мне на кого
младшую спихнуть, давно бы плюнула на него и ушла, так не с кем дите
оставить, а я же каждый месяц в Россию ездила... А твой-то малой с кем,
пока ты тут? - с сочувствием глядя на Веру, спросила она.
- Ей-богу, не знаю. Надеюсь, что догадался подруге моей позвонить,
когда я пропала. Я ведь как ушла на работу, так больше домой и не
вернулась. Неделя уже прошла.
- На фирме прямо арестовали? - понизив до шепота голос, понимающе
закивала Рита. - Тут много женщин таких, как ты, которых прямо с работы и
привезли. Я раньше в другой камере сидела с одной женщиной, бухгалтершей,
тоже на фирме работала. Так она, бедная, первые дни просто аж на стенку
кидалась, мы ее валерьянкой отпаивали... Их начальник, говорит, смылся со
всеми деньгами, а к ним залетает инспекция, а они и сами ни о чем не знали,
пришли, как обычно, на работу с утра...
- Нет, я не на фирме, - тоже шепотом заговорила Вера. - Я на
телевидении работала, диктором.
Сказала и тут же пожалела, настолько ей самой показалось странным и
неубедительным, чтобы "женщина из телевизора" - ухоженная, всегда
причесанная и накрашенная, в костюме с иголочки, - вдруг оказалась на
тюремных нарах. Но Рита отнеслась к этому с житейским пониманием:
- На телевидении? Ишь ты... Там у вас тоже черт-те что творится.
Листьева вон убили. Хороший был мужик, видный. Все в подтяжках ходил.
Правда, или нет, будто его жена в этом замешана была? Вроде бы в газетах
писали... Там у вас небось про это все знают?
Некоторое время обе женщины были поглощены разговором о Листьеве, о
телевидении вообще и в частности - какой бразильский сериал сейчас идет по
первому каналу и чем кончился предыдущий?
- Все-таки узнал он или нет, что эта сучка, молодая жена, изменяла ему
с приемным сыном той итальянской сестры? Так мне этот фильм нравился, но я
уже сюда как попала, так и не знаю, как они все там развязались? Ты не
знаешь?
По счастью, Вера смотрела отрывками тот фильм, о котором спрашивала
Рита, и смогла пересказать, что случилось с героями в последних сериях.
- Это ты здесь уже полгода? - прикинув в уме, когда закончился этот
сериал, спросила она. - И долго тебе еще?..
Она не договорила, как-то язык не поворачивался произнести: "Долго
тебе еще здесь сидеть?" Но Риту вопрос не покоробил.
- Сидеть сколько еще? А Бог его знает. Следствие уже закончилось, вот
все суда жду, а ваши-то суды переполнены, судья то в отпуске, то еще что...
Некоторые по году ждут.
И, заметив, как вытянулось у Веры лицо, поспешила ее утешить:
- Ты не переживай. Вот как следователь разрешит тебе передачи
приносить, пускай твоя подруга тебе все передаст, что нужно: свое одеяло,
подушку, чай, сахар, сало. Я тебе все потом подробно назову, что нужно. Не
стесняйся у нее просить. От тюрьмы и сумы, как говорится, не зарекайся.
Потом ей все отдашь...
Рита говорила просто, убедительно, и успокоенная ее рассудительным
тоном Вера стала понемногу приходить в себя, осмысливать создавшееся
положение. Взглянув на вещи реально, она подумала, что не все - сплошной
безвыходный кошмар, как показалось ей в первые минуты в тюрьме.
Она решила, что рано или поздно, но ее обязательно вызовут к
следователю. Потому что как ни ужасна действительность, все-таки это не
роман Дюма, и Бутырка не остров, а она не граф Монте-Кристо, который мог
сидеть двадцать лет без суда, ни разу не повидавшись с прокурором... И хотя
в жизни происходят вещи и пострашнее выдуманных трагедий, но все-таки они
происходят по каким-то реальным законам. Значит, рано или поздно ее вызовут
к следователю. Ей должны сказать, почему она здесь, в чем она обвиняется.
Этой же процедуре подверглись все, с кем она находится в одной камере, так
почему же она, Вера, должна стать исключением?
"Там все и выяснится, - твердила про себя Вера. - У следователя все и
выяснится, кто я и почему я оказалась здесь?.. Сейчас не тридцать седьмой
год. Меня не расстреляют и не сошлют на Колыму без суда. Надо терпеть и
ждать. Даже в самом плохом случае, если дело дойдет до суда - это будет
нормальный, открытый суд с прокурором, адвокатом, народными заседателями...
Разве теперь можно по ошибке осудить одного человека вместо другого?
Никогда! Я просто должна набраться терпения и твердить свое. Если
расстраиваться и переживать, то можно сойти с ума. Тогда мне никто не
поверит. Кто поверит полусумасшедшей истеричке? Нет, нужно быть спокойной,
терпеливой и ждать. Все прояснится рано или поздно. Скорее поздно - надо
ведь смотреть на вещи реально. У нас все делается медленно. Но все
кончается, все имеет свой конец. Я отсюда выйду. Обязательно. И этот кошмар
останется позади.
Сколько всего уже было в моей жизни? - думала она ночью, сидя на нарах
рядом со спящей Ритой и стараясь сдерживать душивший кашель, чтобы не
мешать спать новой подруге. - И голод был, и холод, и побои... Столько я
всего пережила... И разве каждый раз мне не казалось, что это уже все, что
хуже не может быть и после этого можно только взять и повеситься? Но в
жизни все как в том старом анекдоте про оптимиста и пессимиста, которым
Ленка в старые времена нередко меня утешала: идет пессимист и плачет, что
все ужасно, ужасно, просто хуже не бывает, а оптимист бодро бежит рядом,
хлопает его по плечу и орет: бывает! Бывает и хуже!"
И разве это не правда? Разве она не пережила все и не выкарабкалась,
выбилась в люди, построила свою жизнь если и не совсем так, как мечталось,
то и не так, как все могло бы быть, не убеги она вовремя из дома, не
окажись в Москве, не встреться ей на пути Ленка и другие хорошие, полезные
люди?.. И в новой жизни ей приходилось не сладко, разве не так? Тем не
менее все кончилось, превратилось в воспоминания или забылось, рассыпалось
в прах.
Например, ей казалось, что она никогда не забудет своего мужа Гаврика,
как звали его на тусовке, а в миру просто Сашу Кисина. Казалось: Господи!
Разве можно это забыть? Сколько от него вытерпела унижений, сколько историй
пережила, если бы хватило тогда терпения все записать, то можно было бы
теперь составить целый роман...
...Подружки ахали и уши развешивали, когда, возвращаясь в общагу после
очередных приключений с Кисиным, она выплакивалась им в жилетку. "Верка, ты
с ума сошла! Как ты можешь терпеть, чтобы с тобой так обращались? Ты просто
мазохистка!" - "Нет, - с горечью качала она головой, чувствуя себя в своих
страданиях невообразимо более развитой и интересной, нежели ее неизменные
подруги по медучилищу - трезвые и здравомыслящие девахи из Подмосковья, не
переживавшие в своей жизни ни с кем ничего подобного. - Нет, я его просто
люблю".
В медучилище она поступила на следующий год после своего приезда в
Москву. Поступила благодаря необузданной, страстной, немыслимой и
непростительной своей любви к великовозрастному бездельнику и начинающему
наркоману Саше Кисину, с которым познакомилась на Арбате.
Ну, это она теперь так скептично описывает и Кисина, и себя -
малолетнюю идиотку с широко распахнутыми глазами: "Как, ты знаешь
английский? Вот здорово! А ты можешь перевести на русский эту песню "Пинк
Флойда"?.. Гениально!"
Когда они познакомились, Кисин выглядел вполне-вполне: высокий,
стройный мальчик в потертых голубых джинсах, с кудрявым черным "хаером" до
плеч, стянутым в хвост кожаным ремешком. Тонкое интеллигентное лицо,
печальные еврейские глаза, отличный голос. Играет на гитаре на Арбате и
поет малоизвестные тогда песни Вертинского: "Я не знаю, зачем и кому это
нужно, кто послал их на смерть недрожащей рукой..." Вокруг стайкой сидят
девчонки-хиппушки, все в фенечках и в расписанных "пацификами" джинсовых
жилетках, пожирают его влюбленными взглядами. Народ останавливается,
слушает, бросает в шляпу рубли и мелочь. Всем кажется, будто Гаврик сам
сочинил эту песню и что речь идет об "афганцах". Собрав необходимую сумму,
Гаврик прекращает концерт, высыпает деньги из шляпы в расшитый бисером
кожаный "ксивник" и без доли наигранности, с чувством собственного
достоинства раскланивается перед публикой... Стайка хиппушек срывается с
насиженного места и, облепив Гаврика плотным кольцом, удаляется с ним в
сторону Калининского...
Той весной, в апреле, Ленка продавала на Арбате свои этюды маслом,
завалявшиеся с первого семестра. Ей до лета нужно было кровь из носа
насобирать шестьсот рублей на поездку в Грецию. Уже в начале первого курса
она познакомилась со своим будущим мужем Димитрисом, тоже студентом
Суриковского, после Нового года у них завертелся роман, а на летние
каникулы Димитрис пригласил Ленку поехать в гости к нему домой в Афины.
Долларов, вырученных на продаже раскрашенных яиц, на это дело уже не
хватало. Ленка вдруг стала прижимистой, экономила каждый рубль, и отношения
между ней и Верой, и без того натянутые из-за мелких постоянных стычек на
почве быта, стали трещать по швам.
Вера вдруг почувствовала, что стала ей в тягость. До и то, вспомнить
жутко, как они ютились весь тот год втроем в крошечной комнатенке, где
нужно было еще и учиться, и работать... Вера все чаще стала уходить из
общаги, бродить целыми днями по Москве, а то и оставалась ночевать у
кого-нибудь из знакомых хиппи. Именно то время она вспоминала теперь, как
самое для себя опасное, когда она слепо ходила по самому краю пропасти, и
только чудо спасло ее тогда, не позволив свалиться. Может, этому причиной
было и то, что в тот год она неожиданно для себя начала захаживать время от
времени в храмы.
В поселке, где она жила у бабки, своей церкви не было. Когда нужно
было креститься или венчаться, то приходилось нанимать машину и долго ехать
через степь в центр, в единственную в районе церковь. Это было безобразное,
непонятной архитектуры здание с колокольней, забитой листами ржавой жести.
Рельефные кресты на фасаде были зачем-то выкрашены темно-коричневой половой
краской, как и фундамент, и кирпичные столбы ограды вокруг, и жирно
оттенены по краям блестевшей, как смола, черной эмалью. Кто придумал так
"отремонтировать" несчастный храм, для всех осталось загадкой. И только
оказавшись в Москве, Вера смогла по-настоящему разглядеть и оценить
красоту, величественность и уют русских церквей.
Вначале она заходила туда просто из любопытства, как в музей или
картинную галерею, но вскоре ей наскучило просто стоять столбом в притворе
и глазеть по сторонам на верующих. Хотелось принимать участие в
происходящем загадочном действе наравне с остальными. Постепенно наиболее
лояльные старушки, не глядевшие косо на ее джинсы и не шипевшие: "Платочек
надо на голову надевать!", обучили Веру нехитрому этикету поведения в
церкви: как правильно заходить в храм, как перекреститься, как, войдя,
подойти приложиться к иконе, поставить свечку... Не задумываясь над
сложностью таинств, Вера стала приходить к самому началу служб и уходить
вместе со всеми в конце. Так же, не задумываясь, она стала носить крестик,
хотя не была уверена, крещеная она или нет?
Спросить было не у кого. С бабкой она не поддерживала связи, да и не
могла: ездить домой ей было незачем, а писем бабка не читала и не писала,
она была неграмотная. Двоюродные братья, в детстве лупившие Веру чем
попало, отнимавшие последний кусок, подаренный сердобольными соседями или
школьными учителями, ее судьбой и подавно не интересовались. Мать бросила
ее еще в детстве, выйдя замуж в Нальчике за какого-то нерусского, кажется
чеченца, и тот сразу же после свадьбы увез ее к своим сородичам в деревню.
Вскоре муж поставил ее матери условие: Веру отдать на воспитание бабушке,
хочет - с его стороны, хочет - с ее стороны, но чтобы девочка жила отдельно
от молодоженов - таков их, горский, обычай, если мужчина берет в свой дом
женщину с ребенком.
Вере в то время было пять лет, и она вспоминала сейчас те события
очень расплывчато, как ряд ярких картин: беленый приземистый длинный дом в
деревне, окруженный высоким каменным забором... Почти никаких деревьев в
саду перед домом. Жара, пыль, солоноватая питьевая вода... Повсюду много
лошадей, баранов и диких злых овчарок, не разбирающих ни взрослого, ни
ребенка. Одна укусила Веру за запястье правой руки, до сих пор на том месте
у нее остался светлый, едва заметный шрам.
Потом мать села в поезд и повезла ее "в Россию", как все об этом
говорили. В поезде было тесно и душно, они почти все время стояли, даже
ночью, потому что все места были заняты. Вера помнит, что спала стоя,
опершись животом на нижнюю полку - сидевшая на той полке черноволосая
нерусская девушка в золотой косынке подвинулась и освободила Вере немного
места. В России они еще долго ехали автобусом от станции по проселочной
дороге, пока не приехали в поселок к бабке, и там Вера осталась на всю
жизнь.
Поначалу ей в поселке очень понравилось: много детей на улице, все с
ней играют. Соседки приходили, сидели в кухне, пили чай, долго судачили с
бабкой о Вере, о ее матери и ее первом муже - Верином отце, которого она
вообще не помнила. Вера сидела вместе с ними, на лавке под окном, и важно
слушала взрослые разговоры. Она запомнила только то, что ее отец тоже был
нерусский и, со слов бабки, хоть и любил очень сильно ее мать, но жениться
на ней никак не мог, потому что "по их законам у него уже была с детства
невеста из своих", и если бы он женился на русской, то его за это могли бы
даже убить. Но он, несмотря ни на что, все-таки женился на Вериной матери -
вот так он ее любил... Вере очень понравилась эта история, она запомнила ее
на всю жизнь, и хотя, став взрослой, понимала, что, скорей всего, бабка
выдумала все от первого слова до последнего, но и других сведений о своем
отце она тоже не имела. Поэтому и продолжала повторять бабкину легенду.
Единственным подтверждением, что не все в легенде было враньем, служило ее
отчество - Александровна, вписанное в свидетельстве о рождении поверх
зачеркнутого Аслановна, и девичья фамилия, которая у Веры была материна,
доставшаяся от первого мужа...
Она не злилась на мать за то, что та ее бросила. Она понимала, что
по-своему мать сделала правильный выбор, отправив дочку жить в Россию, а не
оставив у местных. Черт знает, как бы еще там сложилась Верина судьба? Даже
если бы мать нового мужа не тиранила приемыша (а Вера была убеждена, что та
закутанная во все черное молчаливая женщина, которую она видела один раз в
жизни после материной свадьбы, отнеслась бы к ней очень хорошо), то какое
будущее ожидало бы ее там? Выйти замуж лет в пятнадцать за местного
джигита, нарожать ему орду детишек, взвалить на плечи огромное хозяйство,
скот, огороды? Или прожить всю жизнь одинокой, быть при чужой семье,
нянчить чужих детей?
Нет, мать правильно сделала, что отправила ее в поселок к своей
матери, где жил еще ее женатый брат со своей семьей. Она не к чужим
отправляла Веру - к своим, уверенная, что там будет кому о ней
позаботиться. Видимо, она оставила бабке и кое-какие деньги на Верино
"СПРАВКА
Дана Пенкину Я. В. в том, что с ... по ... он действительно находился
в плену у членов бандформирования "Зеленое знамя", что подтверждается
наличием следов побоев и ссадин на теле и конечностях.
Начальник управления милиции г. Грозный
Кабиров Р. Ш."
Яша не забыл выклянчить эту странную бумажку в милиции Грозного.
Против такой бумаги не попрешь. Облезут со своими сорока окладами. Узника
чеченских... сараев вздумали обидеть. Нет уж, на других наживайтесь.
Яша принял душ, переоделся и практически почувствовал себя человеком.
Теперь бы съесть чего-нибудь, килограмма эдак полтора, и соснуть часиков
тридцать. Но прежде чем окончательно обрести себя, нужно позвонить в
Центробанк и договориться об интервью...
На автоответчике призывно горела лампочка, уведомляя о наличии
сообщений. В период своего не такого уж долгого отсутствия Яша пользовался
недюжинной популярностью - кассета в автоответчике была записана под
завязку. Он перемотал пленку и, устроившись в кресле, закурил.
- Яша, это Света. Мы же договаривались встретиться, а ты не пришел.
Позвони.
- Яша, это снова Света... - он, не дослушав, промотал пленку.
- Пенкин! Где материал о пресс-конференции? Не появишься в редакции
сегодня же, уволю, к чертовой матери.
"А матерьяльчик-то пропал вместе с казенной камерой", - с досадой
подумал Яша и пожалел, что не обзавелся второй справкой для телевизионного
начальства. Ничего, ксерокопией обойдутся.
- Пенкин! Ты прекрасно знаешь, кто звонит. Я из-за тебя, как идиотка,
в одиночестве парилась на этой чертовой презентации. Ты же сам напросился.
Дальше Яша уже не снимал палец с кнопки перемотки.
- Яша, это Каролина. Мне скучно. Позвони в любое время, я еще не
сплю...
- Пенкин, я тебя таки уволю, подлец...
- Это твоя рыбка...
- Яков, я тебя последний раз предуп...
- Яшенька, это Лена. Жду твоего звонка уже неде...
- Привет. Это Марина. - Он хотел было мотать дальше, но голос был
незнакомый, и Яша решил дослушать. - Я сразу хочу сказать, что все про тебя
знаю и не боюсь. Извини, что все тогда так получилось, но я не могла тебе
помочь. Я очень хотела, но не смогла. Позвони мне. Не молчи, пожалуйста.
Яша любил, чтобы женщин было много, по настроению и на все случаи
жизни. С одними он просто спал, с другими было приятно поговорить или
появиться в обществе. Попадались и такие, кому хотелось обжить его
холостяцкую берлогу. Тогда в квартире начиналась грандиозная перестройка с
выбрасыванием кучи хлама, холодильник наполнялся всякими вкусностями, и
каждый вечер его ждали мягкие тапочки и заботливые расспросы о работе. Но
это быстро надоедало, и Яша сознательно шел на разрыв, иногда со скандалом
и даже дележом совместного имущества, нажитого за недолгие недели
совместной жизни.
Если полистать его телефонную книжку, то можно было насчитать до трех
десятков женских имен. И это только те, с кем Яша знакомился вне работы. Но
ни одной Марины, как ни странно, среди них не было.
Он прослушал сообщение еще раз. Все равно ничего - голос совершенно
незнакомый, о чем речь, непонятно.
Когда он последний раз действительно нуждался в помощи? Да еще и
плакался об этом женщинам? Нет, ну конечно, в Чечне он бы, пожалуй, не
отказался, чтобы какая-нибудь большеглазая красотка утешила его, прижав к
своей груди, да и от любой другой помощи тоже. Но кто знает об этом? Какая
еще Марина?
Черт, а ведь как раз там-то и была Марина. Та самая одалиска в
бандитском логове, которая подавала еду и приносила водку, этот трижды
клятый "Абсолют". А при воспоминании об этом случае у Пенкина в горле
появилось пренеприятнейшее ощущение, и ему пришлось прогуляться в ванную.
"Но это же бред какой-то, - думал он, полоща рот. - Откуда она знает
мой телефон, и даже если вдруг узнала, чего теперь-то об этом. Там надо
было помогать, на месте. Да, бред это все. И голову ломать не стоит. Просто
ошиблась девчонка номером. К тому же и "мессэдж" у меня на автоответчике
безличный: "Меня нет дома. Я вам перезвоню". Вот она и решила, что звонит
своему парню".
Пенкин решил выбросить этот звонок из головы и лег спать.
Длинными тюремными днями теперь Вера развлекалась тем, что
пересказывала Рите всякие забавные эпизоды своей юности.
...Вера после занятий в училище иногда заезжала за Ленкой на Арбат,
чтобы помочь ей собрать и дотащить до общаги на Таганке холсты в тяжелых
рамах. В один из таких вечеров она и застала подругу, пьющей жигулевское
пиво в обществе незнакомого молодого человека с гитарой.
- Это Гаврик, - представила его Ленка. - Это Мышка, - назвала она Веру
ее тусовочным именем.
Гаврик благожелательно кивнул ей и предложил отхлебнуть из своей
бутылки. Вере это понравилось, - в тусовочных кругах, да в то время,
подобный жест считался верхом джентльменства.
Тем временем вечер плавно перерастал в одно из тех безумных
мероприятий, какими была полна их жизнь в то время: когда вокруг них
собралось еще человек пять старых арбатских знакомых, кто-то вспомнил, что
сегодня та самая ночь, когда Воланд устраивает бал весеннего полнолуния, и
тут же родилось предложение лезть на крышу того дома на Патриарших, где
"квартирка номер пятьдесят", пить там коньяк. Ленка, несмотря на свои новые
взгляды любившая время от времени "пообщаться с пиплами", отправилась
вместе со всеми. Гаврик взвалил на свое плечо ее огромную брезентовую сумку
с картинами, а Вера удостоилась чести нести его гитару...
Поиски коньяка по ночной Москве превратились в путешествие, полное
совершенно идиотских приключений, как-то: попытки проникнуть в бар
ресторана "Интурист", поездки в таксопарк, где тогда шла бойкая нелегальная
торговля водкой, и приобретение там бутылки водки в обмен на джинсовую
куртку "Левис"... Когда им удалось наконец купить бутылку болгарского
бренди "Слынчев бряг" с черного хода в ресторане Театра на Малой Бронной,
то оказалось, что к этому времени компания разделилась на две группы, и
Гаврик с Ленкой присоединились к желающим идти купаться голыми в Чистых
прудах. Вере пришлось плестись за ними и ждать на скамейке под липами,
чувствуя досаду на себя, неспособную на такие смелые поступки, как купание
голышом под луной, и одновременно содрогаясь при мысли, что сейчас всю их
полуголую пьяную компанию заметят сквозь жиденькую зелень бульвара жители
окрестн
...Закладка в соц.сетях
