vtupike

страница №16

...а погрозил пальцем перед его носом и вошел в номер.
Катя в изумлении спросила казака:
- Неужели у вас и теперь офицеры так разговаривают с солдатами?
Часовой, сконфуженно улыбаясь, покрутил головою.
- Он так всегда с молодыми казаками. Хочет, чтоб мы были казаки, а не
бабы. Он хороший, мы его любим.
Оказалось, это и есть комендант. Но адъютант попросил еще немножко
подождать. Ждали долго. За дверью номера слышались грозные, раскатывающиеся
крики, робкий голос что-то отвечал.
Катя опять вызвала адъютанта. Он вышел растерянный.
- Господа! Вот что я вам скажу: утро вечера мудренее. Придите лучше
завтра.
Катя настаивала.
- Завтра, завтра приходите. Сейчас не совсем удобно. Прошу вас,
уходите!
И он исчез в номере. За дверью слышался шум, грозные выкрики. Подошел
Гольдберг.
- Мне сейчас сказали: комендант пьян, и лучше его сегодня не тревожить.
Дверь стремительно распахнулась. В коридор, шатаясь, выскочил молодой
офицер в коричневом френче. Он крикнул, всхлипывая:
- Посмотрите, что они со мной делают!
Рука держалась за расшибленные зубы, из перебитого носа лилась кровь,
пуговицы френча были оборваны. Часовые втолкнули его обратно в номер. Катя
узнала Бориса Долинского, племянника Мириманова.
Опять за дверью зарокотали пьяно-грозные выкрики:
- Руки по швам, мерзавец! Большевикам продался! А еще офицер!
Вышел адъютант.
- Потрудитесь уйти. Сказал же я вам!
Катя крикнула:
- Господи! Вы там избиваете человека!
Часовые выпроводили их вон.
Катя шла по улице и дрожала мелкою внутреннею дрожью. И вдруг ей
вспомнились подведенные глаза Бориса, его кокетливо поющий голос:

В группе девушек нервных, в остром обществе дамском,
Я трагедию жизни претворю в грезо-фарс...

Навстречу, под руку с офицером в блестящих погонах, шел, весело болтая,
певец Белозеров.

На стенах и каменных заборах висели объявления новой власти. Не приказы
большевиков - грозные, безоглядные и прямо говорящие. Скользко, увилисто
сообщалось о твердом намерении идти навстречу "действительным" нуждам
рабочих, о необходимости "справедливого" удовлетворения земельной нужды
крестьян. И чувствовалось, - это говорят чужие люди с камнем за пазухой,
готовые уступить только то, чего никак нельзя удержать, - и все отобрать
назад, как только это будет возможно.
Мириманов, довольно посмеиваясь, писал в суд исковое прошение о
взыскании с рабочих, живших в его доме, квартирной платы и убытков за
побитые стекла, испорченные водопроводные краны. Вселились обратно
Гавриленко и доктор Вайнштейн. Мириманов предложил им свои безвозмездные
услуги по отобранию у рабочих унесенных ими вещей. Гавриленко поморщился и
отказался. Вайнштейн лукаво улыбнулся, поднял ладони и ответил:
- Нет, бог с ними! Что с возу упало, то пропало. Разве я знаю, что
будет опять через два месяца?

Загорелый, оживленный и радостный, Дмитрий сидел у Кати, с жадною
любовью оглядывал ее и рассказывал:
- В народных массах совершился несомненный перелом, большевизм
изживается. В Купянске жители встретили нас на коленях, с колокольным
звоном. Когда полки наши выступали из Кубани, состав их был двести - триста
человек, а в Украйну они вступают в составе по пять, по шесть тысяч.
Крестьяне массами записываются в добровольцы. В Харькове рабочие настроены
резко антибольшевистски, не позволили большевикам эвакуировать заводы. Вот
увидишь, через два месяца мы будем в Москве.
Катя устало слушала.
- А не кажется вам, Дмитрий, что вы все время вдеваете толстую нитку в
узенькое игольное ушко, и все силы на это кладете? Не кажется вам, что ваша
нитка никогда в это ушко не пройдет?
Дмитрий дрогнул и удивленно взглянул на Катю.
- "Вам"? Катя, ты сказала - "вам"?
Она сказала "вам", но не заметила этого. Покраснела и с усилием стала
говорить "ты".
Когда через полчаса ушел Дмитрий, оба почувствовали, что ничего между
ними нет.

Из Арматлука пришла в город Конкордия Дмитриевна, дочь священника
Воздвиженского, и сообщила Кате, что Иван Ильич дома, у себя на даче. Уже с
неделю дома, пришел пешком, рано утром. Только он очень болен, все лежит. И
совсем без призора.
Катя, сумасшедшая от радости, расспрашивала, что случилось с отцом, как
он попал домой.
- Не знаю. Он ничего не рассказывает.
Катя в полчаса собралась и пошла в Арматлук.
Пришла она под вечер. В спаленке своей лежал Иван Ильич со страшно
исхудалым, темным лицом и запавшими глазами. Он слабо и радостно улыбнулся
навстречу Кате, и улыбался все время, когда она, рыдая, целовала его руку.
С трудом, на каждой фразе останавливаясь, он рассказал, как его вывели
из тюрьмы и повезли на автомобиле в горы, как ссадили на дороге и как
военный повел его под откос в кусты.
- Ну, думаю, конец! Вдруг он говорит: "Дядя, не бойтесь ничего, это я".
Вглядываюсь в темноте: "Леонид! Ты?" - "Тише! Идите скорей!". Спустились под
откос, он развязал мне руки. Наверху зашумел приближающийся автомобиль,
загудел призывной гудок. - "Не пугайтесь, - говорит, - я сейчас выстрелю. С
час посидите тут, а потом идите к себе, в Арматлук. В город не
показывайтесь, пока мы еще здесь". Выстрелил из револьвера в кусты и пошел
наверх.
Иван Ильич помолчал, потом спросил:
- А с другими что сделали?
- Всех расстреляли ночью за свалками.
Про Анну Ивановну они не говорили. Катя спросила:
- А что с тобою?
- Не знаю... Сначала думал, - ревматизм. Холодно было в подвале и сыро.
Сильнейшие боли в колене, - в одном, потом появились в другом. И слабость
бесконечная, все бы лежал, лежал. По бедрам красные точки, как от блошиных
укусов. А вчера посмотрел, - багровые и желто-голубые пятна на бедрах...
Ясное дело, - цинга. Только странно, что на деснах ничего. Но так бывает.
Это все пустяки.
Он устал говорить и закрыл глаза.
- Ты что-нибудь ел сегодня?
- Да, да, ел. Старуха Воздвиженская принесла супу.
- Я сейчас что-нибудь приготовлю.
Катя пошла в кухню. Плита была снята, духовой шкаф и котел выломаны,
виднелись закоптелые кирпичи. В комнатах, где жили солдаты, с диванов и
кресел была срезана материя, голые пружины торчали из мочалы. Разбитые окна,
грязь.
Столбы проволочной ограды были срублены, по неогороженному саду бродили
коровы. Объеденные фруктовые деревья и виноградник, затоптанные гряды
огорода. В пустом курятнике белел давно высохший куриный помет, пусто было в
чуланчике под лестницею, где жил поросенок.
Кате вдруг со смехом пришло в голову:

...мы старый мир разроем
До основанья, а затем...

Она вяло побрела в кухню.

За поселком, под шоссейным мостом, чабаны нашли труп застреленного
татарина. Спина его была исполосована стальными шомполами. Узнали
председателя ревкома соседней татарской деревни. Сгубил его георгиевский его
крест, который он нацепил, чтобы умилостивить белых. Накануне вечером
казаки, гнавшие арестованных в город, пили вино в кофейне Аврамиди. Урядник
бил татарина по щекам и говорил:
- Этакую грязь разводил, - а еще крест носишь!
И сговаривались между собою:
- Всем по двадцать пять шомполов вкатим по дороге, а этого прямо в
канаву.
Арестовали в саду во время работы Афанасия Ханова. Арестовали почему-то
и Капралова, увезли обоих в город. Гребенкин скрылся. Тимофей Глухарь тоже
скрывался, а вечером, в сумерках, бегал по дачам и просил более
мягкосердечных дачников подписать бумагу, что они от него обиды не имели.
Почтительно кланялся, стоял без шапки.
Агапов, ласково и торжествующе улыбаясь, ходил с милиционером по
крестьянским хатам и отбирал свою мебель, посуду и белье. Вечерами же писал
в контрразведку длинный доклад с характеристикою всех дачников и крестьян.
Бубликов немедленно высадил из квартиры княгиню Андожскую. Все комнаты своей
гостиницы он сдал наехавшим постояльцам. Круглая голова его, остриженная под
нолевой номер, сияла, как арбуз, облитый прованским маслом.

Откуда их столько появилось? Было непонятно. По пляжу и по горам гуляли
дамы в белых платьях и господа в панамах, на теннисных площадках летали
мячи, на песке у моря жарились под солнцем белые тела, тела плескались в
голубых волнах.

Урожай выдался колоссальный. По шоссе с утренней зари до полной темноты
скрипели мажары с ячменем, почерневшие от солнца мужики проезжали из степи с
косилками, проходили с косами. Они поглядывали на берег, белевший телами, в
негодующем изумлении разводили руками и говорили:
- А они, - они опять голые на песке лежат!

В женскую камеру городской тюрьмы, позвякивая шпорами, вошли два
офицера, за ними - начальник тюрьмы и солдаты. Молодой офицер выкликнул по
списку!
- Сартанова!
Вера отозвалась. Офицер постарше спросил:
- Это которая?
- Что по дороге в каменоломни поймана, господин полковник. Сама
заявляет, что коммунистка.
Вызвали еще четырех работниц. Полковник громко сказал:
- Этих пятерых. Завтра утром на тех же свалках, где они сами
расстреливали. Перевести в камеру номер семь.
Начальник тюрьмы почтительно наклонился к нему.
- Там мужчины, господин полковник.
- Что ж из того! Вы их этим не удивите. Привыкли ночи спать с
мужчинами. Только веселей будет напоследок. У них это просто.
Спутники засмеялись.
В тесной камере № 7 народу было много. Вера села на край грязных нар. В
воздухе висела тяжело задумавшаяся тишина ожидаемой смерти. Только в углу
всхлипывал отрыдавшийся женский голос.
Рядом с Верою, с ногами на нарах, сидел высокий мужчина в кожаных
болгарских туфлях-пасталах, - сидел, упершись локтями в колени и положив
голову на руки. Вера осторожно положила ему ладонь на плечо. Он поднял
голову и чуждо оглядел ее прекрасными черными глазами.
- Товарищ, не нужно падать духом.
Он поспешно ответил:
- Нет, я, понимаете, ничего... Так только, задумался...
- У вас семья есть, дети?
- Да. Только я не об этом.
Он помолчал, внимательно поглядел на Веру.
- Вы, товарищ, коммунистка?
- Да. А вы?
- Я, понимаете, тоже коммунист. А только... Фамилия ваша как будет?
- Сартанова.
- Сартанова? У нас в поселке дачном доктор один есть, тоже Сартанов
фамилия.
Вера быстро спросила:
- Вы из Арматлука?
- Да.
- Где сейчас доктор Сартанов?
- Дома. Его было арестовали, а в последний день, видно, выпустили.
Только теперь он дома.
Вера задыхалась.
- Верно?
- Ну да. Сам его видел.
Он с удивлением глядел на Веру. Она прижалась головою к столбу нар и
беззвучно рыдала, закрыв глаза руками. А когда опять взглянула на него, лицо
было светлое и радостное.
- А вы родственница ему?
- Это отец мой... Ну, да! - Она овладела собой.
- Хороший человек. И дочка его, Катерина Ивановна, - тоже хорошая.
Очень она интересно, понимаете, о жизни всегда разговаривает. Выходит, сестрица
вам. А вы вот коммунистка. У меня на этот счет мысли всякие.
- Какие мысли?
Он помолчал.
- Вообще, - насчет жизни... Вот, говорим мы, - чтобы всем хорошо стало.
А делаем так, что все еще хуже. Я вот был председателем ревкома. Сколько
всяких делал зверств! А из города приезжают, кричат: "Что ты их жалеешь?
Какой ты коммунист! Ты, видно, кулацкого елементу!" Мужиков всех разобидели,
они нас ненавидют. А я ведь сам мужик. И с интеллигенцией тоже, - как бы ее
поприжать да поиздеваться над нею. Батюшку вашего в тюрьму потащили, - за
что? Понимаете, сам его арестовывал, а потом неделю целую во сне видел.
- Слушайте, товарищ... Как ваша фамилия?
- Ханов.
- Слушайте, товарищ Ханов. Что вы говорите, - это все и мне так близко!
Скажите мне, - вы раньше когда-нибудь читали Евангелие?
- Читал. Я раньше и Толстова много читал, даже жить было по нем начал.
Да как-то у него все это... Не получил я покою.
- Так вот, в Евангелии есть: "кто хочет душу свою спасти, тот погубит
ее". Пришло такое время, что нельзя думать о чистоте своей души, об ее
спокойствии. С этим - как бы все было легко! Вы только подумайте: ну, что лишения,
смерть? Какие пустяки! Правда, как все это было бы легко? Разве вас
сейчас смерть мучает, которая вас ждет? Я вижу: вас мучает, что перед вами
смерть, а позади - кровь и грязь, грязь, в которой вы все время купались.

Ханов изумленно глядел на Веру.
- Как вы это узнали?.. Да, да. Понимаете, - вот, как вы сказали, - в
грязи купался!
- Вот. В том и ужас, что другого пути нет. Миром, добром, любовью
ничего нельзя добиться. Нужно идти через грязь и кровь, хотя бы сердце
разорвалось. И только помнить, во имя чего идешь. А вы помнили, - иначе бы
все это вас не мучило. И нужно помнить, и не нужно делать бессмысленных
жестокостей, как многие у нас. Потому что голова кружилась от власти и
безнаказанности. А смерть, - ну, что же, что смерть!
Стали подходить другие осужденные.
Вера говорила, и все жадно слушали. Вера говорила: они гибнут за то,
чтоб была новая, никогда еще в мире не бывавшая жизнь, где не будет рабов и
голодных, повелителей и угнетателей. В борьбе за великую эту цель они
гибнут, потому что не хотели думать об одних себе, не хотели терпеть и
сидеть, сложа руки. Они умрут, но кровь их прольется за хорошее дело; они
умрут, но дело это не умрет, а пойдет все дальше и дальше.
На замасленном столе тускло чадила одинокая коптилка. В спертую вонь
камеры сквозь решетчатое окно чуть веяло свежим воздухом, пахнувшим горными
цветами.
Красавец брюнет с огненными глазами, в матросской куртке, спросил:
- А как скажете, товарищ, - скоро социализм придет?
Вера почувствовала, какой нужен ответ.
- Теперь скоро. В Германии революция, в Венгрии уже установилась
советская власть, везде рабочие поднимаются.
- Через два месяца будет?
- Ну, не через два... - Вера поглядела на него и улыбнулась. - Через
два-три года.
- Это ничего. Столько можно подождать. - Матрос радостно засмеялся. То-то
они так злобятся: чуют, что кончено их дело!
Рабочий в пиджаке, с умными, смеющимися глазами, отозвался:
- И ничего не кончено. Не выйдет у нас никакого социализму. Не такой
народ.
Ханов нетерпеливо отмахнулся.
- Ну, ты, Капралов, - всегда вот так!
Матрос, сверкая глазами, ринулся на него.
- Как не выйдет?!
- Не выйдет. Не будет ничего. Не справится народ. Больно работать не
любит. Только когда для себя. И опять прихлопнут вас буржуи, как перепелок
сеткой.
Вера с удивлением смотрела на него.
- За что же вы сюда попали?
Ханов засмеялся.
- Он у дачников книжки отбирал для общественной библиотеки, а они на
него и показали. Вот и попал в загон, как козел меж барашков.
Спорили, шутили, смеялись. Засиделись до поздней ночи и улеглись спать,
не думая о завтрашнем, и спали крепко.

Толпа людей рыла за свалками ров, - в него должны были лечь их трупы.
Мужчины били в твердую почву кирками, женщины и старики выбрасывали лопатами
землю. Лица были землистые, люди дрожали от утреннего холода и волнения.
Вокруг кольцом стояли казаки с наведенными винтовками.
Солнце вставало над туманным морем. Офицер сидел на камне, чертил
ножнами шашки по песку и с удивлением приглядывался к одной из работавших.
Она все время смеялась, шутила, подбадривала товарищей. Не подъем и не шутки
дивили офицера, - это ему приходилось видеть. Дивило его, что ни следа
волнения или надсады не видно было на лице девушки. Лицо сияло рвущеюся из
души, торжествующею радостью, как будто она готовилась к великому празднику,
к счастливейшей минуте своей жизни.
Девушка выпрямилась, блаженно взглянула на синевшее под солнцем море,
на город под ногами, сверкавший в дымке золотыми крестами и белыми стенами
вилл. И глубоко вдохнула ветер. Рядом привычными, мужицкими взмахами работал
киркою высокий болгарин в светло-зеленых пасталах.
- Товарищ Ханов, правда, как хорошо?
На всю жизнь в памяти офицера осталось ее лицо. Он не мог бы сказать,
красиво ли было это лицо, и все-таки такой красоты он никогда больше не
видел.
Офицер ощерил зубы под подстриженными темными усиками и встал.
- Стройся! Спиной ко рву!
Ханов ревниво отстранил ставшего подле Веры Капралова, расправил
широкую свою грудь и восторженно вздохнул. Никогда не знала его душа такой
странно-легкой, блаженной радости, как сейчас, под направленными на грудь
дулами. Он запел, и другие подхватили:

Вставай, проклятьем заклейменный.
Весь мир голодных и рабов...

Матрос, горя глазами, тряс кулаком в воздухе:
- Да здравствует советская власть! Да здравствует социализм! Не долго
уж вам, проклятые!..
Офицер бешено крикнул:
- Пли!!

Дачка на шоссе. Муж и жена. И по-прежнему очумелые глаза, полные
отчаяния. И по-прежнему бешеная, неумелая работа по хозяйству с зари до
поздней ночи. Он - с ввалившимися щеками, с глазами, как у быка, которого
ударили обухом меж рогов. У нее, вместо золотистого ореола волос, слежавшаяся
собачья шерсть, бегающие глаза исподлобья, как у затырканной
кухарки. И ненавидящие, злобные друг к другу лица.
- Не стану я поливать абрикосов! Понимаешь ты это? И так погибаем от
работы. Не до абрикосов!
- Ты-то погибаешь? Барином живешь, все на меня свалил. Ну, что ж
делать, придется мне и абрикосы поливать.
- Ну, да послушай же, наконец, Лидочка! Сообрази хоть немножко...
- Ах, оставь! Все, все на меня рад свалить! Клещом каким-то, паразитом
настоящим впился в меня и сосет все силы, все соки... Да еще зудит с утра до
вечера. О, жизнь проклятая!

Четыре подводы перед кофейнею. Деревенские парни с красными от вина
лицами. Заливались гармоники.
Катя спросила:
- Вы - мобилизованные?
Парень, с свесившимися через грядку сапогами, ответил с усмешкою:
- Ну да, значит, - мобилизованные.
- Воевать едете?
- Нет, не воевать.
- А что же?
Парень помолчал.
- Мир вам привезти.
- Как же это?
- А вот так. Будет воевать, надоело. Через месяц придем к вам назад с
красными флагами и вот этак мир вам принесем. - Он расставил ладони, как
будто держал в них большой, хрупкий шар. - И будет спокойствие.
- Я не пойму. К большевикам перейдете?
- Зачем? Нет. А просто, значит, принесем мир. Чего нам воевать со
своими? Вот у меня двух братьев большевики взяли, с собою угнали, а меня
сюда гонят. И у всех так. Кому эта война нужна? Просто, сговоримся и уйдем.

В один ясный вечер, когда уже отзвенели цикады, и лиловые тени
всползали на выбегающие мысы, и, в преднощной дремоте, с тихим плеском
ложились волны на теплый песок, - Иван Ильич лежал на террасе, а возле него
сидела Катя, плакала и жалующимся, детским голосом говорила:
- Мне больше не хочется жить! Зачем? Опять в этой разоренной дырке
сколачивать щепочку со щепочкой, кур разводить, кормить поросенка... Не
хочу! Из-за чего биться, из-за чего выматывать силы?
Иван Ильич ясными глазами смотрел на тускневшее, жемчужное море. Он
медленно сказал:
- Жить хорошо, когда впереди крепкая цель, а так... Жизнь изжита,
впереди - ничего. Революция превратилась в грязь. Те ли одолеют, другие
ли, - и победа не радостна, и поражение не горько. Ешь собака собаку, а
последнюю черт съест. И еще чернее реакция придет, чем прежде.
- Господи, как я устала! Наверно, так земля устанет в свой последний
день!
Иван Ильич положил исхудалую руку на ее руку, загрубевшую и загорелую,
тихо улыбнулся и вдруг сказал:
- Давай умрем.
Катя вздрогнула, выпрямилась и впилась глазами в его глаза.
- Убить себя? - Она вскочила. - У меня мелькала эта мысль... Нет, ни за
что! Сдаться, убежать! Забиться в угол и там умереть, как отравленная
крыса!.. Ни за что! Какая скупость к жизни, какая убогость!.. Нет, я хочу
умереть, но чтоб бороться! Пусть меня пилами режут пополам, пусть сдирают
кожу, но только, чтоб не было бегства!
Иван Ильич тихонько плакал и целовал ее руку.
- А за что бороться... Девочка моя, как я тебе завидую! Если бы я был
молод!
Она в ответ целовала его седую, растрепанную голову, и слезы лились по
щекам.
- Милый мой, любимый!.. Честность твоя, благородство твое, любовь твоя
к народу, - ничего, ничего это никому не нужно!
И Катя увидела, - ясный свет был в глазах Ивана Ильича, и все лицо
светилось, как у Веры в последний день.

Гуще становились сумерки. Зеленая вечерняя звезда ярко горела меж скал.
Особенная, редкая тишина лежала над поселком, и четко слышен был лай
собачонки на деревне. Они долго сидели вместе, пожимали друг другу руки и
молчали. Иван Ильич пошел спать. Катя тоже легла, но не могла заснуть. Душа
металась, и тосковала, и беззвучно плакала.
Катя встала, на голое тело надела легкое платье из чадры и босиком
вышла в сад. Тихо было и сухо, мягкий воздух ласково приникал к голым рукам
и плечам. Как тихо! Как тихо!.. Месяц закрылся небольшим облачком, долина
оделась сумраком, а горы кругом светились голубовато-серебристым светом.
Вдали ярко забелела стена дачи, - одной, потом другой. Опять осветилась
долина и засияла тем же сухим, серебристым светом, а тень уходила через горы
вдаль. В черных кустах сирени трещали сверчки.

Катя похоронила Ивана Ильича, распродала мебель, лишние вещи, и однажды
утром, ни с кем не простившись, уехала из поселка, неизвестно куда.

1920-1923

ПРИМЕЧАНИЯ

В ТУПИКЕ

Впервые отрывки из романа опубликованы в "Южном альманахе",
Симферополь, 1922, кн. 1; в журналах: "Красная новь", 1922, №№ 4, 5;
"Петроград", 1923, № 1; "На вахте", Грозный, 1924, № 6; в сб. "Революционная
проза", № 1, Киев, 1924. Полностью - в кн.: "Недра".
Литературно-художественные сборники. М., 1923, кн. 1 и 2; 1924, кн. 3.
Написано в 1920 - 1923 годах.
Работе В.Вересаева над крупными произведениями обычно предшествовали
многолетние размышления, находившие отражение либо в дневниковых записях,
либо в его очерках и публицистике. Так было и с романом "В тупике". Через
несколько месяцев после Февральской революции 1917 года писатель выпустил
почти одновременно три небольшие брошюры - "Бей его! (О самосудах)",
"Наплевать! (Борьба за право)", "Темный пожар (О свободе слова)". В них
намечены многие мотивы будущего романа. Сочувствуя развернувшимся
революционным событиям, помогая им не только словом, но и делом как
председатель художественно-просветительной комиссии при Московском совете
рабочих депутатов, В.Вересаев вместе с тем был очень обеспокоен, что свободу
"темная часть народа поняла так: всякий делай, что хочешь, законов никаких
не надо исполнять. Такое мнение очень опасно для свободы и революции".
Прокатившаяся по Москве волна самосудов толпы чревата, по мнению писателя,
самыми опасными последствиями. "...Жизнь человеческая - вещь драгоценная, и
к ней нужно относиться очень бережно". "Пролитая кровь" "начинает пьянить
голову", "пятнает и калечит" людям толпы "душу совсем так же, как всякому
палачу" ("Бей его!")
Без законов, без твердого права нет и не может быть демократического
государства. Это - первейшая забота революции. "Трудно жить в стране, где
люди вяло и равнодушно смотрят на попрание своих прав" ("Наплевать!").
Закон должен запрещать бесправие, но не душить свободу, так как она
обязательное условие истинного человеческого существования. "Свободный
гражданин понимает, как необходима для страны свобода слова, он всеми силами
стоит за эту свободу и не позволяет нарушать ее, даже когда запрещают
говорить то, чему сам он не сочувствует. Он понимает, что, если сегодня
запрещают говорить другому, то завтра могут запретить говорить и ему самому.
Поэтому он требует, чтобы всякий имел право говорить то, что он думает.
Этим-то именно гражданин свободной страны и отличается от жителя страны
рабской. Всякий раб, конечно, желает свободы слова для себя и для тех
мыслей, которым он сочувствует. Но раз сам он почует за собою силу, то
сейчас же начинает преследовать других за неприятные ему мысли с такою же
свирепостью, с какою раньше другие преследовали его самого. Приходится
признать, что мы в России еще очень плохо понимаем настоящую свободу слова.
Мы то и дело грубо нарушаем ее и даже сами не замечаем этого и воображаем,
что стоим за свободу... Мы слишком еще рабы... Зачинается на Руси темный
подземный пожар, - пожар злобной ненависти ко всякому чужому мнению: люди
стремятся зажать друг другу рот, скрутить, сократить, не дать пикнуть... С
этим пожаром необходимо дружно бороться..." ("Темный пожар").
Потребовалось три года, чтобы эти мысли писателя начали принимать форму
романа. В.Вересаев приступил к работе над ним в Крыму, где жил с сентября
1918 г. по октябрь 1921 г. на своей даче в Коктебеле, недалеко от Феодосии.
По свидетельству писателя, в романе нашли отражение события Гражданской
войны, которые он наблюдал тогда в Крыму. Арматлук - это Коктебель;
изображенный в романе город - Феодосия. Многие персонажи имели реальных
прототипов. Так, В.М.Нольде, племянница и литературный секретарь
В.Вересаева, свидетельствует: "Катя напоминает Наташу из повести "Без
дороги", может быть потому, что прототипом и той, и другой героини в
значительной степени была Мария Гермогеновна - жена писателя" (В.М.Нольде
"Вересаев", Тула, 1986, стр. 131). Об Н.А.Марксе, многие черты которого
воспроизведены в образе академика Дмитревского, упоминалось в предисловии к
настоящему тому. Прототипом пианистки Гуриенко-Домашевской была артистка
Московского Большого театра М.А.Дейша-Сионицкая, имевшая дачу в Коктебеле.