Жанр: Электронное издание
vtupike
...молотобоец, теперь комиссар юстиции. Работник удивительный. - Вот,
действительно, толст неприлично, но даже и это у него как-то мило.
Поразительная способность сразу схватить дело, сразу ориентироваться в нем и
выдвинуть самое важное. Это, я заметила, специально - пролетарская черта.
Интеллигент возьмется: что? как? да почему? А он по намеку ловит. И
инстинктом берет правильную пролетарскую линию. Спецы-юрисконсульты из сил
выбиваются, чтоб оплести его буржуазною своей "законностью", а он ее рвет,
как паутину, ни в чем не отклоняется от своего пути.
Корсаков лениво сказал:
- Сановничества много стало. Удивительно, как портит людей положение. С
Джигитской улицы пять минут ему ходьбы до ревкома, - ни за что не пойдет
пешком, обязательно вызывает машину. Уж ниже его достоинства. Нет каких-то
устоев.
Надежда Александровна враждебно взглянула и спросила с насмешкою:
- Как у вас, интеллигентов?
- А ты не интеллигентка?.. Да, у идейных интеллигентов. Эти как-то
прочнее, не так легко голова кружится. Отдельные люди там, пожалуй, крепче и
цельнее. Но средний тип, в массах, - менее устойчивы, легче злоупотребляют
властью. С просителями грубы и презрительны, с ревизуемым сядут ужинать, от
самогончику не откажутся... Ну, да пройдет со временем. Закваска, все-таки,
прочная.
- Вот буржуазная психология! А я как раз заметила наоборот; именно
интеллигенты при первой же возможности возвращаются к своим прежним барским
привычкам... Да вот, ты же первый. Постоянно - то тебе невкусно за столом,
того не хочется...
Корсаков зевнул и лег на короткий сундук около буфета, лицом кверху,
ногами упираясь в пол.
- У старых работников это еще ничего, - школа есть, - сказал он. - А
вот у новых, недавних, - черт их знает, на чем душу свою будут строить. Мы
воспитание получали в тюрьмах, на каторге, под нагайками казаков. А
теперешние? В реквизированных особняках, в автомобилях, в бесконтрольной
власти над людьми...
Надежда Александровна вставила:
- В кровавых боях на фронтах...
- Да, в боях... Но нам не только защищаться, - ах, черт возьми, - нам
нужно и созидать. Бои, это - пустяки. И быки испанские в боях великолепны, а
социализма с ними не создашь.
Кате нравилось, что Корсаков говорит прямо, что думает, - не то, что
Надежда Александровна или Вера. И когда говорилось так, без казенного
самохвальства, с сознанием чудовищной огромности и трудности встающих задач,
ей приемлемее становились их стремления.
Надежда Александровна раздраженно возражала Корсакову - долго и
убедительно. Он молча слушал, закрыв глаза, вытянув туловище на сундуке,
запрокинув лицо к потолку. Катю поразило, какое его лицо усталое и бледное.
Бородка торчала кверху, рот был полуоткрыт, как у мертвеца. Легкий храп
забороздил воздух.
Надежда Александровна тихонько засмеялась.
- Смотрите, спит!
Вера шепнула:
- Как низко голова лежит. Подушку бы подложить.
- Нет, разбудим тогда.
Замолчали. От тишины Корсаков проснулся, быстро поднялся на сундуке и
тряхнул головою. Взглянул на часы.
- Пора ехать.
- Куда еще?
- Военком просил на заседание. Вздремнул, теперь освежился.
И уехал. Надежда Александровна сказала:
- Теперь до поздней ночи. И потом до света будет сидеть в кабинете за
бумагами. И так изо дня в день. Спит часа три-четыре. А сердце больное...
Ну, а ты, партизан, иди-ка спать! - обратилась она к сыну.
Вера спросила:
- На скрипке он теперь продолжает играть?
- Где там! Со времени революции и в руки не брал.
- А помнишь в ссылке, в Верхоленске? На именинах Хуторева. Белая ночь в
раскрытые окна. И вы трио составили, - Engellied*. Хуторев на гитаре вместо
пианино, Михаил Тихонович на скрипке, а ты пела.
______________
* Ангельская песня (нем ). Имеется в виду "Серенада" Г.Браги.
Покойной ночи, мама!
Меня тот звук манит с собой...
Правда, ангельская песня! Как будто с неба звуки неслись. Петров сидел
в уголке и вдруг захлюпал. И я, - так глупо: реву, захлебываюсь; вышла из
избы, чтобы вам не мешать. Бледные звезды на зеленоватом небе, черные
сосны...
Ясные лучи ударили из зрачков Надежды Александровны.
- Да, бывают такие минуты. Вдруг все заполнится такою красотою, все
вдруг станут такие близкие.
- А Хуторев сам. Помнишь, он тогда читал стихи. Мы собрались проститься
с ним, пред его бегством. Я тогда в первый раз услышала эти стихи. Как к
осужденному на смерть приходит священник и уговаривает его покаяться. Тот
отвечает, что каяться ему не в чем. Священник настаивает. И вот осужденный в
его присутствии начинает свое покаяние:
Прости, господь, что бедных и голодных
Я горячо, как братьев, полюбил!
Прости, господь, что вечное добро
Я не считал бессмысленною сказкой!..
Все замолчали. Вера из глубины души вдруг сказала:
- Как тогда было хорошо!
Надежда Александровна отозвалась:
- Хорошо!
Катя взволновано заглянула Вере в глаза.
- Да, Вера? Да? Правда? Правда, тогда лучше было? Лучше было в жалкой
избенке, на опушке тайги, чем в этом дворце на берегу Крыма?
Вера виновато улыбнулась.
- Лучше.
Надежда Александровна засмеялась своим изнутри вырывающимся смехом.
- Дай бог, значит, чтобы Колчак с Деникиным победили и опять нас
отправили туда! Только не отправят, - просто повесят.
Катя спросила:
- А удалось Хутореву этому бежать?
Надежда Александровна ответила:
- Да...
И тяжелое легло молчание. Катя пытливо заглядывала в не смотрящие на
нее глаза.
- Ну? Ну? А дальше? Что с ним было дальше?
- В прошлом году расстрелян. За участие в мятеже левых эсеров.
Мириманов смотрел своими умными, смеющимися глазами и, покашливая,
спрашивал Катю:
- Вот, вы видитесь с ними, имеете возможность их наблюдать. Замечают
они хоть что-нибудь, что творится кругом, отдают себе в этом отчет? Магазины
и базары закрыли, торговлю запретили, а сами выдают по полфунта
невыпеченного хлеба. Как же, по их представлению, могут питаться люди,
которые не получают комиссарских пайков?.. Сейчас в море пошла камса. Улов
небывалый, - а рыбакам запрещено продавать рыбу в частные руки, - все
полностью должны представлять в продовольственный комиссариат. Везде рыбные
инспектора, контролеры с воинскими отрядами. Привезли из уезда в продком
полторы тысячи пудов рыбы, а соли не припасли. Вся рыба сгнила, теперь ее
потихоньку закапывают в землю, чтобы не видел народ. А подходят все новые
обозы. Что с ними делать, - не знают. Какая, подумаешь, мудреная загадка!
Пятилетний ребенок ответит: продавать! Нет, нарушится принцип!.. Вы только
подумайте: голод, разруха, каждый фунт пищи важен, - а они гноят тысячи
пудов! И думают, что народ ничего не видит, что можно его накормить
митинговою болтовнею! Послушайте-ка, что народ говорит о них на базаре. Все
поголовно против них, большевистский дурман рассеялся окончательно. Спасибо
им! Сами поработали над этим успешнее самых ярых своих врагов.
Он улыбнулся и достал из жилетного кармана клочок бумажки.
- На днях у ихнего Маркса я прочел чудесную заметку, - как раз к
современному положению. Послушайте: "Корабль, нагруженный глупцами, быть
может, и продержится некоторое время, предоставленный воле ветра, но будет
неизбежно настигнут своею судьбою, именно потому, что глупцы об этом не
думают". Только, - глупцы ли? Екатерина Ивановна, поверьте мне: это не
глупость и не безумие. Это - сознательная дезорганизаторская работа по
чьей-то сторонней указке.
Шмыгающей походкою шла по набережной женщина с воровато глядящими
исподлобья глазами, с жидкою шишечкою волос на макушке. Наклонилась, подняла
на панели дно разбитой бутылки с острыми зубцами, оглянулась настороженно и
бросила через каменные перила в море.
Катя смотрела.
- Зачем вы это?
Женщина улыбнулась, и вдруг все ее лицо осветилось удивительно милою
улыбкою.
- Наступит кто, - еще ногу себе напорет.
Так это по нынешнему времени показалось Кате необычным, - чтоб
кто-нибудь подумал о других. Вечером она рассказала Вере. Вера рассмеялась.
- Как она выглядит? С крошечной пуговкой на макушке, ходит, как летучая
мышь летит?
- Да, да!
- Это Настасья Петровна наша.
Вера рассказала: работница табачной фабрики, двое детей, муж пьяница,
дрягиль, здоровенный мужик, жестоко бил ее и детей, пропивал не только свой,
но и ее заработок. Сообщили им об этом в Женотдел, Вера пошла к ней, убедила
подать прошение о разводе. Народный суд развел их, детей оставил ей, а его
выселил из квартиры вон, к его безмерному изумлению и ее столь же безмерной
радости. Теперь она стала восторженной коммунисткой, - кто бы, - говорит, стал
раньше думать о моем горе, кто бы такие законы поставил? Вера взяла ее
к себе в Женотдел.
- Ты, Катя, все вертишься в среде шипящих, и у тебя соответственный
взгляд на все. Рабочей среды ты совсем не знаешь. Если бы ты подошла ближе,
пригляделась бы, - сколько бы увидела прекрасного! Есть еще у нас в отделе
одна татарка молодая, Мурэ. Как будто божественное откровение ее осенило и
перевернуло всю жизнь. Великолепная вырабатывается агитаторша, татары в
злобе, а татарки слушают, как посланницу с неба... Вот что. Завтра Настасья
Петровна в первый раз делает работницам своей фабрики доклад о делегатском
собрании, на которое она была ими делегирована. Хочешь, пойдем?
- Хочу, конечно.
- Говорить она, вероятно, совсем не умеет, не знаю, как у нее выйдет.
Но все-таки посмотришь всех.
Назавтра пошли. В конторе фабрики собралось работниц пятьдесят.
Настасья Петровна испуганно смотрела исподлобья бегающими глазами, краснела,
вдруг освещалась милою своею улыбкою.
Председательствовавшая Вера сказала:
- Ну, товарищ Синюшина, расскажите нам, что вы слышали на делегатском
собрании.
- Ой, товарищ Сартанова, боюсь я! Как же это я? Я никогда доклада не
делала.
- Вы и не делайте доклада. Просто расскажите товарищам, что там было.
Вы мне сказали, вам очень понравилась речь товарища Маргулиеса. Что он
говорил?
- Уж не знаю, право, как...
Одна старая работница увещевающе сказала:
- Что ты, Настя, право? Чай, тут все свои. Чего бояться?
Настасья Петровна покраснела, набралась духу.
- Ну, вот так. Говорил, что революция, - это все равно, как ребеночек.
Сперва-наперво - так, бог весть, что; не разберешь даже, то ли человек, то
ли зверюшка какая. Вот, как выкидыши бывают. Все даже пугаются. А потом
понемножку образуется. На свет родится, так уж видно всякому, что вправду
маленький человек. Потом глазками начинает смотреть, сознательность
приходит. Потом головку станет подымать, а там уж и ходить начнет. Вот все
говорят: непорядки всякие, бестолочь, голод, ничего большевики не умеют
наладить. Это все равно, что ребеночку новорожденному говорить: почему не
ходишь?
- Ишь, хорошо как!
- Ведь верно, девушки!
Настасья Петровна воодушевилась.
- Все, говорит, помаленечку придет, нужно только всем стараться сообща.
Все ведь нужно совсем по-новому устраивать, никогда еще ни в каких странах
этого не бывало, чтоб рабочие сами собой управлялись, разве легко с
непривычки?
Вошел рабочий, поглядел с усмешечкой.
- Бабье собрание?
Вера сказала:
- Товарищ, уходите, пожалуйста, не мешайте.
- Я что ж? Я только послушать.
- Нет, нет, ступайте.
- Уходи, Шабров, чего тебе тут?
Он усмехнулся, ушел. Настасья Петровна поискала растерянные мысли,
нашла и продолжала:
- Потом, значит, объяснил, что такое будут большевики, что такое разные
другие. Большевики говорят: нужно нахрапом брать, иначе нельзя. Ну, правда,
убивства, обиды всякие, а нужно сразу утвердить, чтоб никакого не было
разговору. А другие, - уж как им прозвание, позабыла, - "предатели", что
ли? - они, значит, всего опасаются: чтобы понемножку все, да чтобы кому не
было обиды, да чтоб поладить со всеми, да чтоб буржуи не озлобились. А
буржуазия пользуется, только и глядит, чтоб все назад отобрать, и о том не
думает, чтоб нас не обидеть.
Работницы шумно и одушевленно обменивались впечатлениями.
- Уж вот хорошо ты, Настя, объяснила! Как на ладошке.
Вера, улыбаясь, сказала:
- Ну, видите, и доклад сделали, и ничего в этом нет страшного.
Настасья Петровна сияла улыбкою, оправляла растрепавшуюся на макушке
шишечку и с гордостью повторяла:
- Я сейчас доклад делала.
Как кузнечики, стукали наперебой пишущие машинки. Тк-тк! Тк-тк-тк-тк!
Дзинь! Трррр... Тк-тк-тк!
- Мой муж пропал без вести. Я вышла за другого.
- Да что вы? И давно пропал?
- Два месяца.
- Почему же вы думаете, что пропал?
- А писем не пишет.
Тк-тк! Тк-тк-тк!..
- Ну, а если вдруг воротится?
- Что ж мне было делать? Я молодая. Мне без мужчины скучно.
Крутился вихрь, - какая-то сумасшедшая смесь гордо провозглашаемых прав
и небывалого унижения личности... Мелькали клочья растерзанных понятий о
собственности, тени обесцененных человеческих жизней, осмеянные образы
обезображенных христосов и богородиц, призывы к братству и ненависти,
обрывки разорванных брачных цепей, выброшенные яти и еры, спутавшиеся числа
календарных стилей.
Иван Ильич стоял среди закоптелой своей кухонки, скрестив на груди
руки, с презрительным лицом. Чадила коптилка. Люди во френчах и матросских
бушлатах перетряхивали тюфяки, поднимали половицы, складывали в портфель
бумаги и письма. Прислонившись к плите, бледный Афанасий Ханов смотрел, не
принимая участия в обыске.
Бритый человек с револьвером сказал:
- По предписанию чрезвычайной комиссии из Москвы вы арестованы,
гражданин.
Иван Ильич ответил устало:
- И слава богу. Мне надоела ваша большая тюрьма. Ведите в малую.
В черной толпе вооруженных людей его повели через темный сад, среди
благоухания белых акаций. Загромыхал по шоссе грузовик. Меж винтовок и
солдатских фуражек затряслась на звездном небе широкополая шляпа Ивана
Ильича. Анна Ивановна неподвижно стояла у раскрытой калитки и смотрела
вслед.
Надежда Александровна, взволнованная, прибежала к Вере и сообщила об
аресте Ивана Ильича. Глаза ее светились нежною ласкою и участием.
- По предписанию из Москвы. Михаил мне сейчас сказал по телефону. Сам
только что узнал.
Вера, страшно бледная, молчала с неподвижным лицом. Катя рванулась:
нужно было действовать. Надежда Александровна сказала:
- Приходите вечером. Михаил все узнает, расскажет.
Вечером они пошли. Корсаков развод руками.
- Ну, что тут можно сделать! "Вы агитировали против смертной казни?" "Агитировал,
и всегда буду агитировать".
Надежда Александровна нетерпеливо повела плечами.
- Какая окостенелость взглядов! Как он, право, не может понять!
Корсаков сказал Кате:
- Единственно, что могу сделать, это поместить его в возможно сносные
условия. Велю дать вам свидание. Уговорите его, чтоб он, по крайней мере,
держался не так вызывающе и презрительно. Сам себе подписывает приговор.
Время сейчас грозное.
В том же особняке, куда Катю водили на допрос, где она сидела в
подвале, ей дали свидание с отцом. Ввели Ивана Ильича в комнату и оставили
их одних. В раскрытые окна несло просторным запахом моря и водорослей,
лиловые гроздья глициний, свешиваясь с мрамора оконных притолок, четко
вылеплялись на горячей сини неба.
Иван Ильич с суровыми глазами говорил:
- Вы все, нынешние, даже самые хорошие, так привыкли к постоянным
компромиссам с совестью, что у нас уже почти нет общего языка.
- Да нет, папа, погоди! При чем компромисс? Не задирай их только.
- Катя! Меня спрашивают: "Вы против смертных казней, производимых
советскою властью?" А я буду вилять, уклоняться от ответа? Это ты
называешь - не задирать!.. Я тут всего третий день. И столько насмотрелся,
что стыдно становится жить. Да, Катя, стыдно жить становится!.. Каждый день
по нескольку человек уводят на расстрел, большинство совершенно даже не
знает, в чем их вина. А Вера с ними, а ты водишь с ними компанию...
Когда свидание кончилось, Иван Ильич обнял Катю, поцеловал и сказал:
- Катя, я тебя прошу: не ходи ко мне больше на свидания. Мне с тобою
тяжело.
- Спички шведские, головки советские! Пять минут вонь, потом огонь!
- Друзья, друзья! А что же хлеба не покупаете? Не забывайтесь! Вот хлеб
свежий!
- Сколько-о? С ума сошел!..
Налетала милиция, торговцы, оглядываясь, бежали с лотками, рысью катили
тележки, вскачь уносились на грохочущих телегах. Продавцов и покупателей
вели под конвоем в милицию, конфисковали товар.
Все равно, что гроза налетевшая. Или наводнение. Непонятное, но
неотвратимое. А через полчаса опять:
- Спички шведские...
- Креста нету на тебе! Сто рублей картошка!
- Бери, гражданин, не ходи дальше! Дешевле нигде не найдешь.
Воротишься, - за эту цену не отдам.
Средь пыли и солнца, средь базарных выкриков и поросячьего визга странная,
долгая трель:
- А-а-а-а...
- Вот любительский табачок! Покуривай, мужичок!
A-a-ah!.. E strano poter il viso suo veder!
Ah!.. Mi posso guardar, mi posso rimirar...
Di', sei tu? Marguerita! Di', sei tu?..*
______________
* А-а-ах!.. Странно смотреть на себя!
Ах!.. Могу взглянуть на себя и любоваться собой...
Ты ли это? Маргарита! Ты ли это?.. (итал.) - фрагмент арии Маргариты из
оперы Ш.Гуно "Фауст".
Старая женщина в отрепанном пальто, в деревянных сандалиях, пела,
высоко подняв голову, мучительно-стыдящимися глазами глядя поверх толпы.
Видно, была красавица, чувствовался хороший когда-то голос и хорошая школа.
И вдруг Катя узнала: жена бывшего городского головы Гавриленки, которых
тогда выселили от Миримановых.
Катя съежилась, - не глядя, сунула ей в руку все деньги, какие были, и
побежала прочь.
В горах, в недоступных лесных чащах, скрывались зеленые. Они
перехватывали продовольственные обозы, обстреливали из засады проезжающие
автомобили. По вечерам делали налеты на поселки и деревни, забирали припасы,
бросали на дорогах изрешеченные пулями трупы захваченных комиссаров. Между
тем войск на фронте было мало, снимать их на борьбу с партизанами было
невозможно.
Везде чувствовалась организованная, предательская работа. Два раза
загадочно загоралось близ артиллерийских складов. На баштанах около
железнодорожного пути арестовали поденщика; руки у него были в мозолях, но
забредший железнодорожный ремонтный рабочий заметил, что он перед едою моет
руки, и это выдало его. Оказался офицер. Расстреляли. Однако через пять
дней, на утренней заре, был взорван железнодорожный мост на семнадцатой
версте.
Надежда Александровна зашла к Вере переговорить об устройстве дня
работниц. (Она заведовала отделом агитпропаганды). Потом пили чай. Надежда
Александровна взволнованно говорила:
- Весь наш Особый Отдел нужно бы расстрелять. Вялый, никакой
инициативы. Арестовывает случайно попавшихся, но совершенно не умеет
поставить широкой разведывательной работы. Теперь, впрочем, все переменится.
Скоро приезжает Воронько.
Катя ахнула.
- Воронько?! Тот, знаменитый?
- Да.
- Г-господи, какой ужас!
Надежда Александровна удивленно взглянула на Катю. Вера была бледна.
- Почему ужас?
- Этот зверь?.. И тут польется кровь реками, как на Подолии, на
Киевщине!
Надежда Александровна веско и раздельно сказала:
- Это один из самых прекрасных и самых замечательных людей, каких я
когда-нибудь встречала... Вот белогвардейская оценка! - Она засмеялась и
обратилась к Вере: - Ты знаешь, недавно в заграничных газетах был помещен
его портрет с подписью: "Начальник Ч.К.Воронько, палач Украины". Если бы
увидели его, - хорош палач!
Катя враждебно возразила:
- Для вас он, конечно, не палач. Вот если бы он ваших отцов и детей
отправлял на расстрел, вы бы другими глазами смотрели... Ну, скажите мне:
сама вы, - такая, какая вы есть, - пошли бы вы в чрезвычайку?
Надежда Александровна в изумлении глядела на Катю.
- Конечно! Какой тут может быть разговор!.. Нет, положительно, нужно бы
всем коммунистам по очереди работать в чрезвычайных комиссиях, чтобы все
видели, как мы относимся к этой работе.
- И вы не знаете, - скажите, что, правда, не знаете, - какие
сладострастные убийцы-садисты вырабатываются в ваших чрезвычайках. Вон,
рассказывают про здешнего особника, Белянкина... А был, наверно, хорошим
рабочим.
Глаза Надежды Александровны стали очень маленькими, темными и колючими.
- Да, бывают, я это хорошо знаю. Но только, - уж извините, не из
рабочих. В Курске, пред нашим отъездом сюда, Михаил хотел освободить одного
арестованного, - никаких данных против него. А чекист, потрясая руками: "они
всю жизнь нас давили, расстреливали нашего брата-рабочего. И его
расстрелять!" Михаилу он показался подозрительным. Велел навести справки.
Оказалось, - бывший жандармский офицер. Расстреляли.
Когда Надежда Александровна ушла, Катя сказала, мрачно глядя в окно:
- Если я случайно где-нибудь с этим Воронько встречусь, я ему не подам
руки!
На скамейке под окном, облокотившись о спинку, неподвижно сидел
Мириманов и как будто дремал.
С Надеждой Александровной при каждой новой встрече отношения Кати
портились все больше. Надежда Александровна не могла с нею говорить без
раздражения. Вопросы, которые Катя ставила с обычною своею прямотою, были
для Надежды Александровны, как докучливо-нудное жужжание мухи, бьющейся в
пыльной паутине.
Катя заметила: все человечество резко делилось для нее на три расы.
Первая - пролетариат; это была божественно-лучезарная и
божественно-безупречная порода людей, полная мощи, благородства и вещего
понимания жизни. Вторая - люди ее партии: тесная семья дорогих товарищей,
занятых важным, единственно нужным для жизни делом. И третья - все
остальное: злобно-хлюпающая слякоть, только и думающая, чтобы залить своею
зловонною жижею светлое пламя революции. Насколько было возможно, она
сторонилась их с брезгливым чувством. Все их слова и дела были для нее
сознательною ложью, саботажем и подкопом под революцию.
В революцию она была влюблена, как иная жена бывает влюблена в своего
мужа: в нем все хорошо, у него не может быть ошибок и недостатков, малейший
отрицательный отзыв о нем воспринимается ею, как обжигающее душу
оскорбление.
Катя говорила ей:
- Смотрите, все кругом рассказывают: ваш жилищный отдел, - это сплошное
гнездо взяточников, за деньги можно получить какую угодно квартиру, без
взятки никогда не получишь ничего.
Острые гвозди маленьких глазок злобно устремлялись на Катю.
- Докажите!
И странно было: черные эти гвоздики, - неужели это те же огромные окна,
из которых, как из прожекторов, лились снопы такого чудесного света?
- Надежда Александровна, как же это может доказать частный человек? А
для власти, если только она захочет исследовать, это не составит никакого
труда.
- Извините, Катерина Ивановна. Власти некогда заниматься обывательскими
сплетнями.
А Корсаков, ее муж, Кате нравился все больше. Он ясно видел всю
творившуюся бестолочь, жестокость, невозможность справиться с чудовищными
злоупотреблениями и некультурностью носителей власти. В официальных
выступлениях держался, как будто ничего этого нет, но в частных разговорах
откровенно признавал все. Он крепко верил в конечную цель, в общую
правильность намеченного пути, но это не мешало ему признавать, что путь
идет через густейшую чашу стихийных нелепостей и самых ребяческих ошибок.
Когда Катя говорила с Надеждой Александровной или когда читала газеты,
у нее было впечатление: пришли, похваляясь, самонадеянные, тупые, не видящие
живой жизни люди, разжигают в массах самые темные инстинкты и, опираясь на
них, пытаются строить жизнь по своим сумасшедшим схемам, а к этим людям со
всех сторон спешат примазаться ловкие пройдохи, думающие только о власти и
своих выгодах.
Когда Катя разговаривала с Корсаковым, ей представлялась картина:
хрупкая ладья несется по течению в бешеном, стихийном потоке, среди шипящей
пены и острых порогов, а сидящие в ладье со смертельными усилиями только
следят, чтобы ладья не опрокинулась, не дала течи, не налетела на подводную
скалу. И верят, что, в конце концов, выплывут на широкую, светлую реку. А
толчки, перекатывающиеся волны, треск бортов, - все это было естественно и
неизбежно.
С Корсаковым у Надежды Александровны были постоянные столкновения.
Корсаков говорил, устало потягиваясь и потирая ладони меж сжатых колен:
- Нелепость очевидная: с нашей неорганизованностью мы совершенно не в
силах держать в своих руках все производство и всю торговлю. На дворах
заводов образовались кладбища национализованных машин, - ржавеют под дождем,
расхищаются. Частная торговля просачивается через все поры...
Надежда Александровна ядовито возражала:
- Значит, опять разрешить частную торговлю, возвратить фабрики
хозяевам?
- Да, что-то тут нужно сделать... Рано или поздно придется ввести
какие-то коррективы.
Надежда Александровна в негодовании вскакивала из-за стола.
- И это говорит коммунист! Положительно, таких людей надо бы
выбрасывать из партии и расстреливать!
Корсаков посмеивался.
- И даже расстреливать?
- Да, и расстреливать.
Два раза Анна Ивановна приезжала на свидание с Иваном Ильичом. А потом
произошло вот что.
Восемь солдат проходило через Арматлук. Узнали они, что есть склад
вина, дали в зубы охранявшему склад милиционеру-почта
...Закладка в соц.сетях
