Жанр: Электронное издание
vtupike
...р, и керосин.
А мы ничего не можем достать.
Местный дачевладелец, о.Златоверховников, с наперсным крестом на
георгиевской ленте, рассказывал о большевиках. Он был полковым священником в
одной из добровольческих частей и на неделю приехал к себе отдохнуть.
Большой, крепкий, с крупными чертами лица, он говорил четким, крепким басом.
Недавно под Мелитополем большевики распяли на церковных дверях священника, а
в алтаре устроили пирушку с девками. Священник был старик, уважаемый всею
паствою. "Товарищи" приставили к нему караул и никого не подпускали. Он пять
дней висел на гвоздях и умер от жажды.
Катя засмеялась.
- По крайней мере, раз пятьдесят я уже слышала про этого распятого
священника и девок в алтаре, и всё в разных городах.
О.Златоверховников замолчал и внимательно поглядел на Катю.
- Удивительного ничего нет. Во многих городах они это и делают.
И отвернулся. Заброда наклонился к Кате.
- Вы при нем поосторожнее. Он - "даровой сотрудник", в постоянных
сношениях с контрразведкой. Доносы написал на полдеревни. Я ему руки не
подаю.
Катя прикусила язык. Она заметила, что и все говорили при нем с
опаскою.
О.Златоверховников продолжал рассказывать.
- Только удивляться приходится, какое это дикое зверье. Хуже зверья!
Кончен, например, бой. Обыкновенно у всех в это время только одно желание:
отдохнуть. А они первым делом бросаются раскапывать могилы наших и начинают
ругаться над трупами. Находят на это силы! А уж про раненых что и говорить!
Адвокат Мириманов, со своею знающею улыбкою, заставлявшею всех ему
верить, рассказал, что недавно в Москве предполагался съезд Коминтерна. Пред
открытием заграничных рабочих-делегатов пригласили на банкет. Фрукты, цветы
зимою, шампанское. Декольтированные комиссарши. Рабочие поглядели... "Россия
ваша погибает от голода и холода, вы выдаете рабочим по полфунта хлеба с
соломою, а сами пьете шампанское! Теперь мы знаем, что такое ваш коммунизм".
И уехали обратно.
И много все рассказывали.
Как всегда, очень поздно пришел Белозеров, артист государственных
театров. Бритый, с желтоватым лицом, с пышными, мелко вьющимися волосами.
Его встретили радостными приветствиями. Добродушно и сдержанно улыбаясь, он
здоровался. Барышни восторженно смотрели на него.
Хозяйка спросила:
- Вы сегодня из города. Что новенького?
Белозеров взглянул на о.Златоверховникова.
- Вот, батюшка, наверно, больше осведомлен. В городе потрухивают, слухи
самые фантастические. Должно быть, так, беспричинные?
О.Златоверховников сказал веско:
- Работа агитаторов большевистских. Дела очень прочны. Вся паника
оттого, что войска отступили к Перекопу. Но Перекоп, это - Фермопилы, один
полк легко может задержать целую армию. А Деникин тем временем совершает
перегруппировку войск.
Белозеров принял из рук хозяйки стакан чаю и подсел к красавице княгине
Андожской. Сейчас же, как мухи каплю сиропа, его кольцом обсели дамы.
О.Златоверховников простился и ушел. Белозеров проводил его глазами и
потом сказал встревоженно:
- Дела, господа, очень плохи. Не сегодня-завтра большевики будут по эту
сторону Перекопа. В городе паника. Сорок банкиров и фабрикантов наняли за
двести тысяч отдельный пароход и собираются уезжать.
Гуриенко-Домашевская желчно засмеялась.
- То-то, должно быть, наш большевик деревенский радуется, Афанасий
Ханов! Опять его пора приходит... Одного я не понимаю: как его добровольцы
не повесят? При первом большевизме был комиссаром уезда, а спокойно
расхаживает себе на воле, и никто его не трогает.
Профессор Дмитревский сказал:
- Это прекраснейший человек. И очень интересный, с ищущей душой.
Хозяйка низко поклонилась Дмитревскому.
- Очень вас благодарю, профессор, за эту прекрасную душу! Когда был
комиссаром, встречает меня: "мы вашу дачу, Антонина Павловна, реквизируем
под народный дом". - Прекрасно! - говорю. - А свой двухэтажный дом в деревне
вы подо что реквизируете?
- И свой бы дом реквизировал. Вы знаете, ведь он нижний этаж его отдал
под кооператив даром, ничего за это не берет.
- Это верно, - подтвердил Заброда.
- Пусть свое отдает! А какое же он имеет право распоряжаться моим? Я
тоже тяжелым трудом нажила свою дачу. Никого не эксплуатировала, все
зарабатывала вот этими руками!
Жена профессора вздохнула.
- Да. Другие вот уезжают. А нам приходится тут сидеть и ждать.
Агапов, скромно сидевший с сигарой в уголке дивана, вдруг сказал,
ласково улыбаясь:
- Ничего не поделаешь: придется сидеть и ждать. Нужно же сказать
правду: идет истинно народная власть. И пусть приходят, я рад. Хоть
какой-нибудь порядок.
Все удивленно молчали. Хозяйка, подняв брови, глядела на Агапова.
- Раньше вы, Михаил Михайлович, иначе говорили... Вот как отберут у вас
большевики ваш миллион, который вы из Москвы привезли, тогда узнаете, какой
порядок.
- Какой миллион? - Агапов весело засмеялся про себя. - Я бога
благодарил, что удалось провезти сорок тысяч. А говорю я с высшей точки. Рад
я, не рад, а признать нужно, что только у большевиков настоящая сила.
Белозеров настороженно прислушивался. Профессор Дмитревский своим
громким, полным голосом сказал:
- Да, печально это, но я с Михаилом Михайловичем вполне согласен.
Широкие народные массы за большевиков, - это неоспоримо.
Иван Ильич вскипел:
- Та-ак-с!.. И отсюда выходит, - идти большевикам навстречу?
Приветствовать их приход? Если широкие народные массы за еврейский погром,
то прикажете мне идти с ними, бить жидов?
Профессор мягко возразил:
- Я этого не говорю. Но борьба с ними бессмысленна и не имеет под собою
почвы. Добровольцы выкидывают против них затрепанные, испачканные грязью
знамена, и народ к белым откровенно враждебен. Сейчас же только эти две силы
и есть. Надо же нам, истинным демократам и социалистам, честно взглянуть
правде в глаза, как бы она тяжела ни была.
Заброда неодобрительно замычал. Закипел ярый спор между Иваном Ильичом
и профессором. Агапов поддерживал профессора. Мириманов молча слушал, едко
улыбаясь про себя. Хозяйка и остальные гости были за Ивана Ильича, но, от их
поддержки, спор все время сбивался с колеи: у них была только неистовая
злоба к большевикам, сквозь которую откровенно пробивалась ненависть к
пробудившемуся народу и страх за потерю привычных удобств и выгод.
Как только спор стал принимать острый характер, и в колючих глазах
хозяйки забегали недобрые огоньки, профессор искусно замял разговор и стал
просить хозяйку сыграть.
Гуриенко-Домашевская погасила огоньки в глазах и ласково улыбнулась.
- Ну, как хозяйка, уж начну первая. А потом будем просить спеть
Владимира Ивановича.
Гуриенко села за рояль. Она играла Бетховена, Шопена. Большие глаза ее
засветились загоревшимся изнутри светом и стали прекрасными. И вдруг все
злобное, придавленное, испуганное стало таять в людях и испаряться. В
полутемной зале засияла строгая, величавая красота.
Кате бросилась в глаза княгиня Андожская. Она грустно сидела, опустив
голову на руку, - изящная, с отпечатком тонкой, многовековой культуры в лице
и движениях. Но чисто вымытая шея пестрела красными точками от блошиных
укусов; красивые руки были красны, в черных трещинках; спереди во рту не
хватало одного зуба. И это кольцо! Это кольцо! Как последняя горничная...
Пройдет еще полгода, - и вся многовековая культура сползет с нее, как румяна
под дождем, станет она вульгарною, лживою, с жадно приглядывающимися
исподтишка глазами, - такою, каких она раньше так презирала и чьими трудами
создавалось благородное ее изящество. Лежит прекрасная лилия, вырванная с
корнем, и уж не будет ей жизни, и другие какие-то цветы зацветут на
развороченной почве... А возле Белозерова сидели барышни Агаповы. Их еще не
коснулось лихолетье: бриллианты в ушах, белые ручки, изящные платья... А
они, - они тоже уже назади? Или выплывут из моря, куда их сбросит налетающий
вихрь, и опять воротятся со своими лиловыми неграми и томно-сладострастными
креольчиками?
Гуриенко заиграла "Осеннюю песню" Чайковского. Затасканная мелодия под
ее пальцами стала новой, хватающею за душу. Липовые аллеи. Желтые листья
медленно падают. Les sanglots longs des violons de l'automne*. И медленно
идет прекрасный призрак прошлого, прижав пальцы к глазам.
______________
* Долгие рыдания осенних скрипок (франц.).
Княгиня низко опустила голову, плечи ее стали тихонько вздрагивать.
Катя быстро пересела к ней.
- Ну, княгиня, не надо!.. Я давно на вас смотрю... Нужно стать выше
судьбы, нужно бодро нести все, что бы ни послала жизнь...
Она взяла в руки ее руку и стала нежно гладить. Княгиня удивленно
взглянула, - они были едва знакомы, - и вдруг порывисто сжала в ответ руку
Кати. И молчала, сдерживая вздрагивания груди, и крепко пожимала Катину
руку.
Ни сна, ни отдыха измученной душе,
Мне ночь не шлет отрады и забвенья -
запел Белозеров.
Это был какой-то пир: пел Белозеров, опять играла Гуриенко-Домашевская;
потом пели дуэтом Белозеров с княгинею. Гости сели за ужин радостные и
возрожденные, сближенные. И уж не хотелось говорить о большевиках и
ссориться из-за них. Звучал легкий смех, шутки. Вкусным казалось скверное
болгарское вино, пахнувшее уксусом. У Ивана Ильича шумело в голове, он то и
дело подливал себе вина, смеялся и говорил все громче. И все грустнее
смотрела Анна Ивановна, все беспокойнее Катя.
Расходились. Иван Ильич, с всклоченными волосами, жарко жал руки
Домашевской и Белозерову.
- Спасибо вам, мои хорошие! Встряхнули душу красотою. Легче стало
дышать!
Было тихо, тепло. Ущербный месяц стоял высоко над горами. Впереди по
шоссе шли Анна Ивановна и Катя с княгинею, за ними сзади - Иван Ильич,
Белозеров и Заброда. Иван Ильич громко говорил, размахивая руками.
У канавки шоссе, близ телеграфного столба, густой кучкою сидели женщины
в черных одеждах, охватив колени руками. Месяц освещал молодые овальные лица
с черными бровями. Катя вгляделась и удивилась.
- Смотрите! Да ведь это наши деревенские! Васса, Дока! Вы это? Чего вы
тут сидите?
Женщины молчали. Наконец одна сказала:
- Дикая орда идет из города.
- Какая дикая орда?
- Один болгарин наш прискакал, подал весть: всех девок себе забирают.
- Да что это за дикая орда?
Деловито вмешался Иван Ильич:
- Не понимаешь! Погоди, я сейчас разберу... Это дикая дивизия значит,
чеченцы. Правильно?
- Ну, да.
- Вы-то чего же, красавицы, испугались?
- Наши у фонтана стерегут. Как дадут весть, в горы побежим, в сады.
Иван Ильич захохотал пьяным смехом.
- Да не за вами они идут, дурочки! Они парней идут ловить, что на
мобилизацию не явились. Им лучше скажите, чтоб в горы утекали!
Девушки молчали.
- Ну, ну! Сидите уж! Оно, конечно, все-таки вернее и вам уйти...
Сидите, девочки мои хорошие!
Пошли дальше. Иван Ильич вздохнул.
- Эх, хорошо бы выпить теперь! Как следует! Так, чтобы этот однобокий
дурак на небе заплясал.
- Выпить сейчас хорошо, - согласился Белозеров. - Знаете, что? Зайдем
ко мне. У меня вино есть. Хорошее! Барзак, старый.
- Да неужто?! Благодетель! Вот это так штука!.. Нюра, Катя! - закричал
он. - Вы дойдите одни до дому, - ничего, тут недалеко. А мы к маэстро на
часок зайдем, по пьяному делу.
Белозеров жил совсем один в маленькой уютной дачке недалеко от шоссе.
Месяц светил в большие окна, в углу блестел кабинетный рояль. Белозеров
зажег на столе две толстых стеариновых свечи. Осветилась над роялем
полированная ореховая рама с Вагнером в берете.
Иван Ильич удивился.
- Ого! Вот буржуй! Как живет! И свечи есть.
Белозеров лихо подмигнул.
- В Петрограде еще запасся, давно. Я человек коммерческий. Покупал у
кондукторов по двадцать пять копеек фунт. Столько напас, что перед отъездом
с полпуда знакомым распродал по два рубля за фунт.
- Ловко! - расхохотался Иван Ильич. - Слышишь, хохол? - обратился он к
Заброде. - Знакомым по два рубля, а незнакомым, наверно, рубликов по пяти.
Вот они где, спекулянты-то!.. Ты, брат, у меня смотри! - погрозил он
Белозерову пальцем. - Певец ты божественный, но душа у тебя...
по-до-зрительная! Я тебя насквозь вижу!
Белозеров кисло улыбнулся и пошел за вином.
Уж несколько опорожненных бутылок стояло на столе. Свет месяца
передвинулся с валика турецкого дивана на паркет. Иван Ильич говорил. Он
рассказывал о бурной своей молодости, о Желябове и Александре Михайловне, о
Вере Фигнер, об огромном идеалистическом подъеме, который тогда был в
революционной интеллигенции.
- И вот теперь все разбито, все затоптано! Что пред этим прежние
поражения! За самыми черными тучами, за самыми слякотными туманами
чувствовалось вечно живое, жаркое солнце революции. А теперь замутилось
солнце и гаснет, мы морально разбиты, революция заплевана, стала прибыльным
ремеслом хама, сладострастною утехою садиста. И на это все смотреть, это все
видеть - и стоять, сложив руки на груди, и сознавать, что нечего тебе тут
делать. И что нет тебе места...
Дрожащею рукою он налил в стакан вина и жадно отхлебнул.
- А что они с народом сделали, - с великим, прекрасным русским народом!
Вытравили совесть, вырвали душу, в жадного грабителя превратили, и звериное
сердце вложили в грудь.
Иван Ильич поколебался и вдруг решительно махнул рукою.
- Ну, уж все равно! Расскажу вам, что со мною случилось, как сюда
ехал... На маленькой станции неожиданно двинулся наш поезд, я прицепился на
ходу к первому попавшемуся вагону, вишу на руках и только одним носком
опираюсь на подножку. На ступеньках и площадке солдаты, мужики. Никто не
двинулся. Ледяной ветер бьет навстречу вдоль вагонов, стынут руки, нога
немеет. А наверху - равнодушные лица, глаза смотрят на тебя и как будто не
видят, шелуха семечек летит в лицо. "Товарищи, - говорю, - сдвиньтесь хоть
немножко, дайте хоть другой ногой на подножку стать. Я только до первой
остановки, там в свой вагон перейду"... Молчат, лущат семечки. Кажется,
начни кто на их глазах живого потрошить человека, они так же будут
равнодушно глядеть и шелуху выплевывать на ветер... И проскочила у меня
мысль: вот для кого я всю жизнь мыкался по тюрьмам и ссылкам, вот для кого
терпел измывательства становых и околоточных... Вышел, наконец, какой-то
человек из вагона, крикнул: "Не видите, что ли, человек замерзает на ветру,
сейчас сорвется? Сукины вы дети, подвиньтесь, дайте место!" И чуть-чуть
только пришлось двинуться, - один коленкой шевельнул, другой плечом
повернулся, - и так оказалось легко взойти на площадку! А правду скажу: еще
бы минута, - и в самом деле сорвался бы, и уж самому хотелось пустить руки и
полететь под колеса... К черту жизнь, когда такое может делаться! О, друзья
мои! Друга мои милые! Год уж прошел, а все горит у меня эта рана!
Он опустил лохматую голову на локоть; плечи, дергаясь, поднимались и
опускались.
Белозеров молча сел к роялю, взял несколько аккордов и запел:
О, Волга-мать, река моя родная!
Течешь ты в Каспий, горюшка не зная.
Иван Ильич изумленно поднял голову.
- Что это? Это наша старая волжская песня, студенческая... Откуда вы ее
знаете? Вы разве с Волги сами?
- С Волги. Не мешайте, - строго сказал Белозеров.
О, Волга-мать, река моя родная!
Течешь ты в Каспий, горюшка не зная,
А за волной, волной твоей свободной,
Несется стон, великий стон народный...
Речные просторы чувствовались в голосе, и молодая печаль, и молодая,
жаркая ненависть, какою горят только сердца, сжечь себя готовые в жертвенном
подвиге. Иван Ильич жадно слушал с полуоткрытым, как у ребенка, ртом.
Ты все несешь, плоты и пароходы.
Что ж не несешь сынам своим свободы?
Тебе простор, тебе гулять приволье,
А нам нужда, и труд, и подневолье...
Иван Ильич рыдал. Долго рыдал. Потом поднял смоченное слезами лицо и
ударил кулаком по столу.
- Да! И все-таки... Все-таки, - верю в русский народ! Верю! Вынес он
самодержавие, - вынесет и большевизм! И будет прежний великий наш,
великодушный народ, учитель наш в добре и правде! В вечной народной
правде!..
Покачиваясь и поддерживая друг друга, шли они с Забродой по шоссе.
Красный полумесяц уходил за горы. С севера дул холодный ветер. Иван Ильич, с
развевающимися волосами, - шапку он забыл у Белозерова, - грезил кому-то
кулаком навстречу ветру и кричал громовым голосом, звучавшим на весь
поселок:
- Палачи русского народа!!
Вошедши в кухню, он натолкнулся в темноте на составленные стулья, кто-то
на них спал. Голос Кати сказал:
- Папа, это я.
- Чего ты тут улеглась?
- Леонид у нас.
- Леонид? Что ему тут нужно, подлецу?
- Тише, он в моей комнате спит. Приехал, говорит, проведать, отдохнуть.
- Знаю я, зачем он приехал... Приятный сюрприз!
Ворча, он ушел к себе в спальню.
Проснулся Иван Ильич поздно. Долго кашлял, отхаркивался, кряхтел.
Голову кружило, под сердцем шевелилась тошнотная муть. Весеннее солнце
светило в щели ставень. В кухне звякали чайные ложечки, слышался веселый
смех Кати, голос Леонида. Иван Ильич умылся. Угрюмо вошел в кухню, угрюмо
ответил на приветствие Леонида, не подавая руки.
Катя оживленно болтала, наливала Леониду чай, подкладывала брынзы.
- Ешь! Как ты похудел! И даже сединки в волосах. Это в двадцать восемь
лет!
Иван Ильич, - мрачный, с измятой бородой, - пил чай в молчал.
Катя взяла с холодной плиты миску с ячменным месивом.
- Подожди минутку, сейчас поросенку дам поесть, приду.
И ушла. Иван Ильич хмуро спросил:
- Ты из Совдепии?
- Да.
- Зачем приехал?
- Вас проведать. Отдохнуть. Устал.
Иван Ильич приглядывался к нему: по-прежнему в темных волосах ярко-седой
клок над левым виском; добродушные глаза, добродушный голос, но
губы решительные и недобрые.
Воротилась Катя. Она очистила кухонный стол, выложила из кошелки семь
цыплят и стала их кормить рубленым яйцом.
- Вчера вылупились. Посмотри, какие.
- Прелесть!
- Правда, как будто пушистые желтые яички на ножках? И такие серьезные,
серьезные!
Леонид взял цыпленка, закрыл его ладонями и стал нежно на него дышать.
- Ты знаешь, я решила в этом году завести полсотни кур. Будем жить
куриным хозяйством. Противно смотреть на дачников, - стонут, ноют,
распродают последние простыни, а сидят сложа руки. Будем иметь по нескольку
десятков яиц в день. Сами будем есть, на молоко менять, продавать в городе.
Смотри: сейчас десяток яиц стоит 8 - 10 рублей...
Ивану Ильичу было досадно, что Катя с таким увлечением посвящает в свои
хозяйственные мечты этого чужого ей по духу человека. Он видел, с какою
открытою усмешкою слушает Леонид, - с добродушною усмешкою взрослого над
пустяковою болтовнею ребенка. А Катя ничего не замечала и с увлечением
продолжала говорить. Иван Ильич ушел к себе и лег на кровать.
- Еще я кабанчика откармливаю, осенью зарежем, - на всю зиму колбасы
будут, ветчина, сало. А какие умные свиньи! Вот я никогда раньше не думала.
Одно из самых умных животных... Хочешь, я тебе свое хозяйство покажу?
Леонид вскочил на ноги.
- Покажи.
Лицо его сморщилось от неожиданной боли, но он поспешил разгладить
морщины.
- И хозяйство твое, и вообще всю вашу дачку. Ведь я ее еще не видел.
Они вышли в сад. Леонид слегка прихрамывал. Солнце сверкало и грело.
Сад был просторен, гол, но травка уже зеленела. На миндальных деревьях
розовели набухшие бутоны. Сквозь ветки темнело море, огромное и синее.
Катя выпустила из чулана под лестницей поросенка. Он очумело выскочил,
радостным карьером сделал несколько кругов, потом сразу остановился и,
похрюкивая, стал щипать молодую травку.
- Смотри, какой жирный и большой! И знаешь, что я заметила? Что
свиньи - очень чистоплотные животные. В грязь они лезут потому же, почему мы
умываемся. Грязь засохнет и задушит на ней всех вшей, блох. А потом
отскребет грязь об угол или ствол, - и чистенькая, как вымытая. И только
нежная розовая кожа просвечивает сквозь щетину... Как все интересно, куда ни
посмотришь!
Леонид жадно глядел на море.
- Хорошо у вас тут!
И вдруг он засмеялся неожиданно прорвавшимся, внутренним смехом.
- Странно! Какое у вас здесь тихое, мирное житие! А жизнь клокочет, как
в вулкане... Пойдем, покажи дачку.
Он брезгливо оглядел поросенка и, прихрамывая, пошел к террасе.
- Отчего ты хромаешь?
- Так... Телега опрокинулась, когда сюда ехал. Ушиб ногу. Пустяки.
Но Катя женским своим взглядом заметила неумело наложенную заплату на
левом бедре и замытую кровь у ее краев.
- А это что? Вот ты зачем у меня вчера иголку брал... Ленька, что-то
тут...
Она с любовью и с просьбой заглянула ему в глаза. Леонид сердито
нахмурился.
- Вот пристала! Оставь ты меня, пожалуйста! Нежности эти бабьи...
Катя вздрогнула. Вдруг она вспомнила рассказ Дмитрия, как он стрелял по
двоим, убегавшим от контрразведки, и как ранил одного в ногу.
Дача, кроме маленькой комнаты и кухни с каморкой, где Сартановы жили
зимою, имела еще три больших летних комнаты.
- Славная дачка! - В углах губ Леонида задрожала дразнящая улыбка. Когда
мы будем здесь, мы ее реквизируем под клуб коммунистической молодежи.
- А вы скоро будете здесь?
- Недельки через две, не позже.
Катя жадно спросила:
- Встречал ты за это время Веру?
- Встречал много раз. Она в Петрограде работает, в женотделе. Чудесная
работница. - Он насмешливо улыбнулся. - А дядя к ней по-прежнему?
Катя грустно ответила:
- По-прежнему. Говорит, что Вера для него умерла. Мы при нем никогда не
говорим про нее, сейчас же у него делается такое беспощадное лицо...
Расскажи подробно, - что она, как?
После обеда Катя стала гладить белье, а Леонид ушел в горы.
Воротился он в сумерки, с большим букетом подснежников, и установил его
в стеклянной банке посреди кухонного стола. Сели пить чай. Иван Ильич
по-прежнему недоброжелательно поглядывал на Леонида. Он спросил:
- Ну, что? Как дела у вас? По-старому, - арестовываете, расстреливаете?
Леонид сдержанно улыбнулся.
- Кого нужно, арестовываем и расстреливаем.
- А многих нужно?
- Многих. Контрреволюция так и шипит, так и высматривает, куда бы
ужалить.
- Да, многих, многих! Всех, кто не большевик. Значит, почти весь
русский народ. Много еще работы предстоит.
- Трудового народа мы не трогаем, его мы убеждаем, и знаем, что он
постепенно весь перейдет к нам. А буржуазия, - да, с нею церемониться мы не
станем, она с нами никогда не пойдет, и разговаривать мы с нею не будем, а
будем уничтожать.
- Уничтожать? Я что-то не пойму. Как же, - физически уничтожать?
- Да хоть бы и физически. Не ликвидируешь их, - уйдут к Колчаку, к
Деникину и будут сражаться против нас.
Катя ахнула.
- Леонид, что ты говоришь? Для марксизма важно уничтожение тех условий,
при которых возможна буржуазия, а не физическое ее уничтожение... Какая
гадость!
Леонид пренебрежительно взглянул на нее.
- Э, милая моя! С чистенькими ручками революции делать нельзя.
Марксизм, это прежде всего - диалектика, для каждого момента он вырабатывает
свои методы действия.
- Но погоди, - сказал Иван Ильич. - Ведь вы сами при Керенском боролись
против смертной казни, вы Церетели называли палачом. И я помню, я сам читал
в газетах твою речь в Могилеве: ты от лица пролетариата заявлял солдатам,
что совесть пролетариата не мирится и никогда не примирится со смертною
казнью. Единственный раз, когда я тебе готов был рукоплескать. И что же
теперь?
Леонид изумленно пожал плечами.
- Удивительно! Мы уж совсем на разных языках говорим... Ну, да! Тогда
речь шла о казни солдат, мужественно отказывавшихся участвовать в преступной
империалистической бойне. А теперь речь о предателях, вонзающих нож в спину
революции.
- Но ведь ты говорил - пролетариат никогда не примирится со смертною
казнью, в принципе!
- Полноте, дядя! Может, и говорил. Что ж из того! Тогда это был
выгодный агитационный прием.
Катя гадливо вздрогнула. Иван Ильич схватился за грудь, прижал руки к
сердцу и, закусив губу, шатающимся шагом заходил по кухне.
- Предали революцию! - с тоской воскликнул он. - Предали безнадежно и
безвозвратно!
Леонид насмешливо блеснул глазами.
- Да неужели вы, дядя, не понимаете, что революция - не миндальный
пряник, что она всегда делается так? Неужели вы никогда ничего не читали про
великую французскую революцию, не слыхали про ее великанов, - Марата,
Робеспьера, Сен-Жюста или хотя бы про вашего мелкобуржуазного Дантона? Они
тоже не миндальные пряники пекли, а про них вы не говорите, что они предали
революцию... Ну, хорошо, мы предали. А вы, верные ее знаменосцы, - вы-то где
же? Нас много, за нами стихия, а вы, - сколько вас?
- Вас много, потому что хамов много.
- Допустим. А вы, чистенькие, безупречные, - что вы делаете в это
великое время? Вы, - я не знаю, может быть, вы за добровольцев?
- Нет, брат, избавь от этой чести!
- А тогда что же? Кто с вами? И что вы хотите делать? Сложить руки на
груди, вздыхать о погибшей революции и негодовать? Разводить курочек и
поросяточек? Кто в такие эпохи не находит себе дела, тех история выбрасывает
на задний двор. "Хамы" делают революцию, льют потоками чужую кровь, - да! Но
еще больше льют свою собственную. А благородные интеллигенты, "истинные"
революционеры, только смотрят и негодуют!..
Иван Ильич ходил и молчал. Потом вдруг круто остановился перед Леонидом
и спросил:
...Закладка в соц.сетях
