Жанр: Электронное издание
vtupike
.... Потом сказал:
- Не годится сейчас ходить по дорогам. Садитесь, подвезу.
- Ах, спасибо! Так устала!
Попоили лошадей, поехали в гору, - по плохой дороге с торчащими в
колеях белыми камнями. Катю давно интересовал Афанасий Ханов. Он был
комиссаром уезда при первом большевизме в Крыму, его ругали дачники, но и в
самых ругательствах чувствовался оттенок уважения. И у него были прекрасные
черные глаза, внимательно прислушивающиеся к идущим в душу впечатлениям
жизни.
У Кати был свой особенный бессознательный подход к людям. Она сама
по-детски говорила всегда то, что думает и чувствует, и к душе другого
человека подходила сразу, вплотную, без всяких условностей. Это удивляло - и
часто налаживало на откровенность. Ханов незаметно разговорился по душе и
стал рассказывать о себе.
- Раньше я, понимаете, торговал. Стою за прилавком, деньги сами в руки
плывут. Двухэтажный дом себе построил - вон, где потребилка сейчас. А в
мыслях все думается: не то это! Скучно как-то сердцу. Прикрыл, понимаете,
дело, опять поворотился в мужики. Труднее стало жить, а в душе получилась
легкость. А раньше, бывало, мужики виноград давят, а я скупаю вино и продаю,
сам ничего не работаю. "Дураки, - думаю, - как же не видите, что из вас
кровь сосут?" У меня в саду абрикосы, груши, персики, а сквозь забор,
понимаете, ребятишки сапожника - до чего жадно смотрят! И я тогда понял, что
это - права неправильные, что все это нужно ликвидировать. Вон Бреверн в
коляске ездит, спит до двух часов дня, а у него тысячи десятин земли. Как
это можно терпеть? И когда мне все это большевики объяснили, я сразу и
понял.
- Афанасий! Да ведь это же совсем еще не большевизм. Это социализм, за
это и мы. Ведь вы в прошлом году сами были комиссаром, вы видели, как людей
грабили, резали, как издевались над ними. Разве кто думал о справедливом
строе? Каждый тащил себе. Что из этого может выйти?
В ясных глазах Ханова мелькнула растерянность, как у человека, который
с великим трудом утвердился среди болота на кочке и его вдруг хотят с нее
столкнуть.
- Да нет, я, собственно... Я, пожалуй, сам не большевик... Я понимаю,
что рано все делать. В социализм, понимаете, идти - нужно, чтоб руки были
так. - Он вытянул вперед раскрытые ладони, как бы все отдавая. - А у нас так.
- Он жадно прижал стиснутые кулаки к груди.
Катя радостно засмеялась.
- Вот именно! А они этого кровью хотят достигнуть и грязью. Два года
назад солдаты продавали на базаре в Феодосии привезенных из Трапезунда
турчанок, - помните, по две керенки брали за женщину? А сегодня они большевики,
насаждают "справедливый трудовой строй". И вы можете с ними
идти!
Ханов с любопытством спросил:
- Ну, а с кем идти? С кадетами?
- Зачем же с кадетами? Нужно свое образовать, соединиться всем, кто
вправду за справедливость и свободу.
- Ну, хорошо. А вы вот: ваш батюшка на каторге был, вы в тюрьме сидели.
Отчего же не соединяетесь?
Катя измученно засмеялась.
- Вот и давайте соединяться... Господи, что это?!
Через низкие ограды садов, пригнувшись, скакали всадники в папахах,
трещали выстрелы, от хуторов бежали женщины и дети. Дорогу пересек черный,
крючконосый человек с безумным лицом, за ним промчались два чеченца с
волчьими глазами. Один нагнал его и ударил шашкой по чернокудрявой голове,
человек покатился в овраг. Из окон убогих греческих хат летел скарб, на
дворах шныряли гибкие фигуры горцев. Они увязывали узлы, навьючивали на
лошадей. От двух хат на горе черными клубами валил дым.
И еще Катя увидела: старуха с растрепанными волосами, пронзительно
крича, цеплялась за чеченца, а он тащил на руках в хату прелестную
полуобнаженную девочку. В воздухе бились золотисто-смуглые руки, и
выгибалась девическая грудь.
- Господи! Да что же это!
Катя хотела соскочить с линейки и броситься усовещивать чеченца. Ханов
крепко охватил ее рукою и сильно ударил кнутом по лошадям. Они понесли под
гору.
По дороге поспешно шел старик татарин с подстриженными усами, бледный и
взволнованный. Катя крикнула ему:
- Слушайте, вы не знаете, что это там, из-за чего?
- Дикая езда приезжал. Греков порубал.
- За что? Садитесь к нам, расскажите. Ханов, можно?
Они поехали. Татарин сообщил, что недавно в соседней русской деревне
мужики убили двух заночевавших офицеров, а трупы подбросили на хутора к
грекам... Из города послали чеченцев для экзекуции.
Вечером Катя одиноко сидела на скамеечке у пляжа и горящими глазами
смотрела в вольную даль моря. Крепкий лед, оковывавший ее душу, давал
странные, пугавшие ее трещины. Она вспомнила, как ее охватило страстное
желание остаться там, где люди, среди бодрящей прохлады утра, собирались
бороться и умирать. И она спрашивала себя: если бы она верила в их дело, отступилась
ли бы она от него из-за тех злодейств, какие сегодня видела?
Было везде тихо, тихо. Как перед грозою, когда листья замрут, и даже
пыль прижимается к земле. Дороги были пустынны, шоссе как вымерло. Стояла
страстная неделя. Дни медленно проплывали - безветренные, сумрачные и
теплые. На северо-востоке все время слышались в тишине глухие буханья. Одни
говорили, - большевики обстреливают город, другие, - что это добровольцы
взрывают за бухтою артиллерийские склады.
Дачники были в смятении. Болгары тоже чувствовали себя тревожно. Кучки
бедноты стояли на деревенской улице и вполголоса переговаривались. По
слухам, в соседней русской деревне уже образовался революционный комитет,
туда приезжали большевистские агитаторы и говорили, чтобы не было погромов,
что все - достояние государства. Крестьяне наносили им вина, хлеба, яиц,
сала и отказались взять деньги.
В страстную пятницу Анна Ивановна ходила в потребиловку и принесла
известие, что в кофейне Аврамиди сидит восемь большевистских разведчиков с
винтовками.
Перед обедом Иван Ильич, в кожаных опорках и грязной, заплатанной
рубахе, копал у себя на огороде грядки. Вдруг до него донесся
надменно-повелительный голос:
- Эй, ты! Поди сюда!
Иван Ильич изумленно поднял голову. За проволочною оградою, сквозь
нераспустившиеся ветки дикой маслины, виднелся на великолепной лошади
всадник с офицерской кокардой, с карабином за плечами.
- Ну!! Живо!
Иван Ильич негодующе смотрел. Офицер сорвал с плеч винтовку и
прицелился. Закусив губу, Иван Ильич медленно пошел к ограде. На шоссе были
еще два всадника с винтовками.
- Что это за деревня? - Голос у офицера был взволнованный и
решительный.
- Это не деревня, а дачный поселок Арматлук. Деревня там, за холмом.
Офицер разглядел лицо Ивана Ильича, увидел его очки и сразу стал
вежлив.
- Скажите, пожалуйста, большая деревня?
- Большая.
- А жители кто?
- Больше болгары.
- Очень вам благодарен.
В этом надменном окрике и неожиданном переходе к вежливости и к "вы"
только из-за очков Иван Ильич вдруг остро почувствовал тот старый, брезгливо
огородившийся от народа мир, который был ему так ненавистен.
Офицер приложил руку к козырьку и вместе со своими спутниками медленно
двинулся по шоссе к деревне. У поворота они остановились, долго
разговаривали, поглядывая вперед, потом двинулись дальше. Иван Ильич в
колебании смотрел им вслед. Они скрылись за холмом.
Иван Ильич трясущимися руками взялся за лопату. Вдруг за холмом
затрещали выстрелы, послышалась частая дробь подков по шоссе. Пригнувшись к
шеям лошадей, всадники карьером скакали назад. Офицер держал повод в правой
руке, из левого плеча его текла кровь.
Настало светлое воскресение. Из-за моря встало яркое солнечное утро,
синее небо сверкало. Добровольцы исчезли, - без шума, без грома исчезли,
растаяли неслышно, как туман под солнцем. По шоссе непрерывною вереницею
катились линейки и тачанки, на них густо сидели мужские фигуры в красных
повязках, с винтовками. Молодежь, выкопав из земли запрятанные еще при
немцах винтовки, отовсюду шла и ехала записываться в красную армию. По всей
степи ярко цвели тюльпаны, алые, как свежая кровь. И повсюду горели букеты
этих тюльпанов - в руках, в петлицах, на фуражках.
Промчался от города автомобиль с развевающимся красным флагом. На
повороте шоссе автомобиль запыхтел, быстро заработал поршнями и остановился,
окутавшись синим дымком. Поднялся с сиденья человек и стал громко говорить в
толпу. Замелькали в воздухе белые листки воззваний, против ветра донесся
восторженный крик: "ура!" Автомобиль помчался дальше.
Катя стояла у калитки сада и жадно смотрела на шоссе. Катилась мимо
огромная, ликующая река, кипящая общим подъемом, а она одиноко стояла на
берегу, чуждая и враждебная этому подъему. Вспомнились ей февральские дни в
Москве, - как тогда было иначе! Как тогда билось сердце в один такт с
огромным всенародным сердцем, как сладок был свист пуль над ухом на Каменном
мосту, как незабываем этот подъем над обыденною, маленькою жизнью! И все, о
чем так светло грезилось, - все это рухнуло, развалилось, все утонуло в
трясине кровавой грязи...
Катя пошла в свою каморку за кухнею, села к открытому окну. Теплый
ветерок слабо шевелил ее волосы. В саду, как невинные невесты, цвели белым
своим цветом абрикосы. Чтобы отвлечься от того, что было в душе, Катя стала
брать одну книгу за другою. Но, как с человеком, у которого нарывает палец,
все время случается так, что он ушибается о предметы как раз этим пальцем, так
было теперь и с Катей.
Открыла "Жизнь Иисуса" Ренана и через две страницы натолкнулась:
"Есть люди, которые сожалеют, что французская революция несколько раз
выходила из границ и что ее не совершили мудрые и умеренные люди. Не будем
прикладывать наших маленьких программ рассудительных мещан к этим
чрезвычайным движениям, стоящим столь высоко над нашим ростом. Контраст
между идеалом и печальною действительностью всегда будет создавать в
человечестве мятежи против холодного разума, считаемые посредственными
людьми за безумие, - до того дня, когда эти восстания восторжествуют. Тогда
те, кто сражался против них, первые признают в них высокий ум".
Открыла Герцена "С того берега":
"Или вы не видите новых христиан, идущих разрушать? Они готовы. Они,
как лава, тяжело шевелятся под землею, внутри города. Когда настанет их
час, - Геркуланум и Помпея исчезнут, правый и виноватый погибнут рядом. Это
будет не суд, не расправа, а катаклизм, переворот... Эта лава, эти варвары,
этот новый мир, эти назареи, идущие покончить дряхлое и бессильное и
расчистить место свежему и новому, ближе, нежели вы думаете".
Катя глубоко задумалась. Она ведь все это читала совсем недавно, - как
же она не восприняла тогда, не почувствовала того, что написано так ясно и
так страшно определенно?.. "Правый и виновный погибнут рядом, это будет не
суд, не расправа, а катаклизм. Они ближе, нежели вы думаете"... И вот они
пришли, - пришли именно такими, какими все их предвидели, принесли то, о чем
сама она мечтала всю свою сознательную жизнь. А она стоит, чуждая им, и нет
у нее в сердце ничего, кроме ужаса и брезгливого омерзения.
Под окном хрюкнул поросенок. Он подошел к миске с водою, попил немного,
поддел миску пятаком и опрокинул ее. Катя вышла, почесала носком башмака
брюхо поросенку. Он поспешно лег, вытянул ножки с копытцами и замер. Катя
задумчиво водила носком по его розовому брюху с выступами сосков, а он
лежал, закрыв глаза, и изредка блаженно похрюкивал. Куры обступили Катю и
поглядывали на нее в ожидании корма.
Кате вдруг стало смешно. Ей представилось: все, что кругом, - как будто
это тихая подводная пещерка глубоко-глубоко в море. Там, наверху, сшибаются
вихри, чудовищные волны с ревом бросаются на небо, земля сотрясается,
валятся скалы, поросшие вековым мохом, зловеще ползет по склонам огненная
лава, - а тут, в пещерке, мирно плавают маленькие козявочки, копошатся в
иле, сосут водоросли. И что сама она такая же маленькая козявочка. Ахнет в
дно подземный удар, расколет пещерку, бросит в нее шипящую лаву, - козявочки
опрокинутся на спину, подожмут лапки, удивятся и умрут.
Вечером к Ивану Ильичу пришел профессор Дмитревский. Он был слегка
взволнован, и глаза его бегали.
- Пришел к вам посоветоваться. Сейчас на автомобиле приезжал ко мне из
города представитель военно-революционного комитета, сообщил, что рабочие
наметили меня кандидатом в комиссары народного просвещения. Спрашивал, пойду
ли я. Что вы об этом думаете?
Иван Ильич расхохотался.
- А возможно просвещение, когда свободную мысль душат, когда издаваться
могут только казенные газеты?
Профессор поспешно ответил:
- Я сказал, что подумаю, но что, во всяком случае, необходимое
условие - свобода слова и печати, что иначе я просвещения не мыслю. Они
заявили, что в принципе со мною совершенно согласны, что меры против печати
принимаются только ввиду военного положения. Уверяли, что теперь большевики
совсем не те, как в прошлом году, что они дорожат сотрудничеством
интеллигенции. Через два два обещались приехать за ответом.
- И вы им верите? - смеялся Иван Ильич. - Мало они всех обманывали!
Заспорили жестоко. Катя энергически поддерживала профессора и
доказывала, что нужно идти работать с большевиками. Иван Ильич с
негодованием воскликнул:
- И ты - ты тоже бы пошла?
- Не пошла бы, а прямо и определенно пойду... Николай Елпидифорович,
возьмите меня в свой комиссариат.
Профессор очень обрадовался. Он умиленно сказал:
- Славная вы девушка, Екатерина Ивановна! Если бы вы знали, как вы мне
много даете!
Иван Ильич, ошеломленный, смотрел на Катю.
- Ты... ты вправду пойдешь?
- Обязательно!
Глубоко в глазах Ивана Ильича сверкнул тот же темный,
сурово-беспощадный огонь, каким они загорались при упоминании о Вере. Он
сгорбился и, волоча ноги, пошел к себе в спальню.
Приказ, за подписью коменданта Седого, объявлял, что, ввиду военного
положения, гражданам запрещается выходить после девяти часов вечера. Замерло
в поселке. Нигде не видно было огней. Тихо мерцала над горою ясная Венера,
чуть шумел в темноте прибой. Из деревни доносились пьяные песни.
Была глухая ночь. На даче Агаповых все спали тревожным,
прислушивающимся сном. В дверь террасы раздался осторожный стук. Потом еще.
Агапов, трясущимися руками запахивая халат, подошел к двери и хриплым
голосом спросил:
- Кто там?
Голос их кухарки, - кухня стояла отдельно от дома, - ответил:
- Барин, это я. Телеграмму почтальон принес.
Агапов отпер. Отстранив кухарку, в дверь быстро вошли три солдата с
винтовками. Один, высокий, властно спросил:
- Ты - купец Агапов?
- Я.
Ноги затопали, три дула быстро вскинулись и уставились ему в грудь.
Свеча в руке Агапова запрыгала.
- Погодите... Товарищи! В чем дело?
- Контрибуция на тебя наложена. Пять тысяч рублей.
Агапов ласково улыбнулся.
- Контрибуция? Превосходно. Раз наложена, то я что же? Я ничего
возразить не могу... Сейчас вам вынесу.
Он торопливо вышел в дверь направо. Бледная кухарка тяжело вздыхала.
Солдаты смотрели на блестящий паркет, на большой черный рояль. Высокий
подошел к двери налево и открыл ее. За ним оба другие пошли. На потолке
висел розовый фонарь. Девушка, с обнаженными руками и плечами, приподнявшись
на постели, испуганно прислушивалась. Она вскрикнула и закрылась одеялом. Из
темноты соседней комнаты женский голос спросил:
- Ася, что это ты?
- Что вам нужно? - спросила Ася.
Солдаты, не отвечая, стояли посреди комнаты и с жадным любопытством
оглядывали бледные шелка кушеток, снимки с Беклина на стенах, кружева
больших подушек вокруг черноволосой девичьей головки. Вдыхали розовый
сумрак, пропитанный нежным ароматом.
В дверях ласково зажурчал голос Агапова:
- Товарищи, вот вам деньги. Пожалуйте в зал. Вы не беспокойтесь, тут
вам делать нечего.
Из-за него выглядывала его жена, бледная, в ночной кофте.
Высокий коротко сказал:
- Обыск нужно сделать.
- Вы чего же ищете?
Солдат подумал.
- Оружие.
Он подошел к туалету и стал выдвигать ящички. Нашел два футляра с
колечками и опустил колечки в карман. Венецианское зеркало туалета с
невиданною четкостью отразило его лицо. Он выпрямился и подправил черные
свои усики; заглянул в зеркало и другой солдат, совсем молодой. Его Агапов с
удивлением вдруг узнал. Это был Мишка, сын штукатура Глухаря. И третьего он
узнал - прыщеватого, с опухлым лицом: тоже деревенский, Левченко.
Глухарь взял со столика, около кровати, золотые часики.
- Борька, вот еще.
Высокий подошел. Он оглядел покрытую одеялом девушку.
- Что это у тебя на руке? Покажь.
Ася робко протянула нагую руку с гладким золотым браслетом.
- Сымай.
Она сняла и подала.
- Слазь с кровати. Обыск нужно сделать. Может, у тебя оружие под
тюфяком.
Девушка растерянно приподнялась, закрываясь одеялом.
- Ну, ну, слазий!
Он сдернул одеяло. Как в горячем сне, был в глазах розовый, душистый
сумрак, и белые девические плечи, и колеблющийся батист рубашки, гладкий на
выпуклостях. Кружило голову от сладкого ощущения власти и нарушаемой
запретности, и от выпитого вина, и от женской наготы. Мать закутала Асю
одеялом. Из соседней комнаты вышла, наскоро одетая, Майя. Обе девушки сидели
на кушетке, испуганные и прекрасные. Солдаты скидывали с их постелей белые
простыни и тюфяки, полные тепла молодых тел, шарили в комодах и шкапах.
Потом они вышли в залу. Высокий сказал:
- До утра никому не выходить. И про все молчать. Коли станете
рассказывать, воротимся и всех постреляем.
Они ушли, оставив дверь террасы настежь. Агапов запер дверь.
Взволнованные, долго все сидели в Асиной спальне и обменивались
впечатлениями. Кухарка рассказывала, как солдаты наставили на нее винтовки и
принудили сказать про телеграмму. Валялись на полу затоптанные сапогами
простыни, тонкий аромат духов мешался с запахом застарелого пота и винного
перегара. Уже стало светать, когда все разошлись и легли спать.
Опять в дверь террасы раздался стук, - на этот раз сильный и властный.
В спальне девушек голос с отчаянием сказал:
- Господи, когда же конец!
Вошли солдаты с винтовками и впереди - командир с револьвером у пояса.
- Оружие есть у вас? Бинокли, велосипеды? Военное обмундирование?
Агапов бледно и ласково улыбнулся.
- Этого ничего нету, товарищи. А золото, какое было, и наложенную
контрибуцию сегодня ночью ваши уже взяли.
Командир, с седым клоком в темных волосах, удивленно поднял брови.
- Наши? Какую контрибуцию?
- Не знаю-с. Взыскали пять тысяч.
Командир закусил губу.
- Я сейчас велю выстроить перед вами весь наш отряд. Укажите, кто это
сделал.
- Из вашего ли отряда, не знаю. Солдаты, но только здешние,
деревенские.
- Кто такие?
- Извините, дал им слово их не называть.
- Все равно, назовете.
- Претензий на них я не имею.
- Я вас про это не спрашиваю. Потрудитесь назвать, кто такие.
Агапов огорченно улыбнулся и развел руками.
- Не могу-с!
- Товарищи, нарежьте в саду розог и снимите с него пиджак. Будем вас
сечь, пока не назовете.
- Ну, это зачем же-с!.. Коли так, то, конечно... Глухарь Михайло, сын
штукатура, и Левченко Игнат, недавно воротился из австрийского плена.
Третьего не знаю, не здешний, - высокий, с черными усиками, товарищи
называли его Борька.
- Хорошо. Сейчас сделаем у них обыск. К двенадцати часам приходите в
ревком.
И, не делая обыска, они ушли.
Катя встала с солнцем. Выпустила и покормила кур. Роса блестела на
листьях и траве. По затуманенной глади моря бегали под солнцем и ныряли
тусклые красно-золотые змейки. По подъемам Кара-Агача клубились облака, но
острая вершина его твердо темнела над розовым туманом.
Давно так сладко и так крепко Катя не спала, как в эту ночь. Тяжелый
камень, много месяцев несознательно давивший душу, вчера вдруг сдвинулся, и
душа, - помятая, слежавшаяся, - блаженно расправлялась, недоумевая и не веря
свободе. Жадно дышала грудь крепким морским воздухом, солнце пело и звенело
в душе. С Катей это часто бывало: вдруг как будто совсем другими стали
глаза, все обычное, примелькавшееся встало пред ними, как только что
возникшее чудо. Она неподвижно стояла среди сада и в остолбенении смотрела.
Медленно ступала по траве около колодца невиданно огромная и красивая
птица с огненно-красной шеей, с пышным хвостом, отливавшим зеленою чернью...
Петух? Это - "просто" петух? Миллионы лет, в муках, трудах и борьбе,
создавалась из первобытной слизи эта сверкающая красота, - и вот шагает по
траве простой петух, и никто не чувствует, во что обошелся он жизни и какой
он чудесно-необычайный... Из косной земли выползло что-то гибкое,
ярко-зеленое, живое, и светится под солнцем кустами барбариса. В
тысячевековый миг с чудовищными усилиями слились друг с другом мертвые
частицы, - и весело перебегает через шоссе осознавшая себя жизнь, забывшая о
заплаченных судьбе невероятных своих страданиях. Смеется смуглое личико,
тонкий стан качается, качаются на коромысле ведра, и сверкающие капли падают
с них на дорогу.
Калитка протяжно скрипнула. С шоссе входили в сад два солдата с
винтовками, с красными перевязями на рукавах. Катя весело спросила:
- Вам чего, господа?
- Оружие есть у вас?
- Нету.
Солдаты направились к дому. Не стучась, вошли в кухню. Иван Ильич
умывался у рукомойника, Анна Ивановна поджаривала на сковородке кашу. Когда
солдаты вошли с Катею, Иван Ильич повернул к ним свое лицо с мокрой бородой,
Анна Ивановна побледнела. Иван Ильич спросил:
- Что скажете, граждане?
Враждебно глядя, один из солдат, с белыми бровями и усиками на
загорелом лице, сказал:
- Пришли обыск сделать. Оружие есть у вас? Если бинокли есть,
велосипеды, одежа военная, - должны выдать.
Иван Ильич брезгливо повел на них глазами.
- Обыскивайте.
И стал вытираться полотенцем.
Солдаты неуверенно оглядели закопченную кухню, заглянули в убогую
Катину каморку, потом пошли в спальню. Было грязно, бедно. Белоусый для виду
приподнял за угол тюфяк неубранной постели.
- Ну, что же! Нету ничего, - обратился он к товарищу.
Катя рассмеялась. Ей милы были их конфузливые лица и неуверенность.
- Да разве так обыскивают? Так вы ничего не найдете. У нас тут под
тюфяком спрятано три пулемета.
- Нет, что ж!.. Сразу видать, что ничего нету.
Они пошли назад в кухню. Катя сказала:
- Садитесь, попьем чайку.
Солдаты удивились, переглянулись и со смущенною улыбкою ответили:
- Ну, спасибо. Сегодня ничего еще не пили, не ели.
Они поставили винтовки свои в угол.
Пили из кружек горячий настой шиповника, закусывая хлебом. Катя жадно
расспрашивала. Белоусый, с посверкивающим улыбкою загорелым лицом,
рассказывал:
- Мы составили свой партизанский отряд, дали клятву беспощадной борьбы
и железной дисциплины. Командир у нас лихой, - товарищ Седой. Сознательный
человек. Всем беспонятным дает понятие.
- А сами вы кто?
- Мы рабочие, из города.
- Отчего же вы такой загорелый?
- В горах уж целый месяц, - на ветру, на солнце. Ушли от кадетов,
сорганизовались, чтоб начать у них в тылу партизанскую борьбу, а тут как раз
наши подошли от Перекопа.
- Вы сами тоже, значит, большевики?
Он с удивлением поглядел на Катю.
- Ну, да!
Иван Ильич спросил:
- А что такое большевизм?
Солдат с готовностью стал объяснять:
- Большевизм, это - за рабочую власть. Чтоб вся власть была у рабочих и
крестьян. Сделать справедливый трудовой строй.
- И крестьянам чтоб была власть? Почему же вы тогда против
Учредительного собрания? Крестьян и рабочих в России море, а буржуазии горсточка.
Что кому помешало бы, если бы в Учредительном собрании был
десяток представителей от буржуазии? А между тем тогда всем было бы видно,
что это всенародная воля, и всякий бы пред нею преклонился.
Солдат улыбнулся.
- Я вам сейчас все это объясню вполне полноправно. Мужик - темный, его
всякий поп проведет и всякий кулак. А мы, рабочий класс, его в обиду не
дадим, не позволим обмануть.
- Напрасно вы думаете, что наш мужик такой дурачок. И напрасно думаете,
что у него нет своих интересов, отличных от интересов рабочего класса...
- Ваня! - позвала из спальни Анна Ивановна.
Иван Ильич пошел к ней. Анна Ивановна шепотом накинулась на него.
- Ваня, да что же ты это? Арестуют они тебя, - а там вдруг откроется,
что ты бежал из России. Ведь вот какой неугомонный!
- Э, ч-черт! - Иван Ильич махнул рукою и лег на постель.
Солдат с любопытством спрашивал Катю:
- А вы за кого стоите?
- Я стою за социализм, за уничтожение эксплуатации капиталом
трудящихся. Только я, не верю, что сейчас в России рабочие могут взять в
руки власть. Они для этого слишком неподготовлены, и сама Россия
экономически совершенно еще не готова для социализма. Маркс доказал, что
социализм возможен только в стране с развитою крупною капиталистическою
промышленностью.
Солдаты с недоумением смотрели на нее, и лица их становились все более
настороженными. И все больше сама Катя чувствовала, что для них сейчас, при
данном положении, то, что вытекало из ее слов, было еще более нежизненно,
чем тот утопический социализм, о котором она говорила.
Белоусый поднял брови, подумал и сказал:
- Вы говорите, вы за рабочих. Так как же теперь? Мы, значит, власть
взяли, - и отдать ее назад буржуазии, чтоб она развивала эту самую
...Закладка в соц.сетях
