Жанр: Электронное издание
vtupike
... черепки разбитых садовых горшков, путаная
мочала. Шум ветра был меньше слышен, но зато море грохотало. Под
студено-зеленоватым лунным светом белые водяные горы вырастали, казалось,
перед самой террасой и вдруг проваливались куда-то.
- Дмитрий, зачем вы все-таки идете вместе с ними? Неужели вы не
чувствуете, за что борются ваши?
Дмитрий озлобленно ответил:
- За что бы ни боролись! С кем угодно, только против этих мерзавцев!..
Ох, Катя, вы их тут не знаете, в своем далеке. Если бы увидели своими
глазами, - прокляли бы жизнь, прокляли бы все на свете... - Он взволнованно
замолчал. - Я никому не хотел рассказывать, - ну, вам расскажу. Только не
говорите никому. Я тут привез Агаповым кой-какие вещички их убитого сына
Марка. Он убит, да. Но как... Под Татаркой был у нас бой. Впереди матросы
шли на нас, в кожаных куртках, - сомкнутой колонной, по германскому образцу.
Нужно отдать справедливость, - как львы, шли под пулеметным огнем. К вечеру
разбили нас и погнали. Ротный наш командир упал с простреленной ногою,
махнул нам рукой и устроил себе смерть под музыку.
- Это что такое?
- Ручную гранату под голову, дернуть капсюль и трах!.. Это у нас
называется смерть под музыку. Чтоб живым не попасться в их руки...
Рассеялись мы во все стороны. Едет в тачанке мужчина мещанистого вида.
Револьвер ему ко лбу, снял с него пиджак, брюки, переоделся и побежал
балкою.
Катя вздрогнула.
- Вот вы еще чем можете возмущаться! - улыбнулся Дмитрий. - Вижу,
тащится Марк, на руке несет другую свою руку, раздробленную в локте. Повел
его. Уж ночь. Вдали лай собак, огни. Осторожно подходим, вдруг: "Стой! Кто
идет?" Взяли нас, повели. Железнодорожный полустанок, весь зал набит
матросами. Огромный, толстый матрос, - я бы под мышку подошел ему, подходит
ко мне: "Кто такой?" - Мещанин, говорю, мелитопольский. Вижу,
раненый человек, повел его, не знаю, кто таков. - "А-а, - говорит, - ваше
благородие!" Развернулся и кулаком Марка в ухо.
- Раненого?
- Раненого. Пошел он летать под кулаками и пинками по всему залу.
Перебитая рука мотается, вопль, - понимаете, животный вопль зверя, которого
забивают насмерть...
Катя глухо застонала.
- Не надо!
Дмитрий беспощадно продолжал:
- Скоро замолк, а тело все летает из конца в конец. Тяжелыми сапогами с
размаху в лицо, хохот, грубые шуточки... Толстый ко мне: "Ну-ка, товарищ,
пойди сюда!" Руку мне за пазуху. Нащупал во внутреннем кармане жилетки
бумажник, вытаскивает. А там удостоверение мое, - поручик Дмитревский.
Развернулся наотмашь, и дальше я ничего не помню... Очнулся в комнатке
кассира, в окошечко билетной кассы из зала свет. Лежит рядом Марк с
раздутым, черным лицом, со стеклянными глазами, уж не дышит. Ощупываю себя.
Тело ноет, но кости целы. Вдали выстрелы, все ближе. Пулемет затрещал,
звенят разбитые стекла. Суматоха, матросы попадали на пол. - "Это
недоразумение! Свои!" Комиссар к телефону. Вдруг - "ура!" Нет, не "свои"...
Граната ручная в залу, матросы поскакали в окна, выстрелы, лампа упала и
потухла. Открывается дверь, входят двое в нашу комнатку, один нажал кнопку
электрического фонарика карманного, свет упал на его рукав, - череп с
перекрещенными мечами. Марковцы!.. Я хотел крикнуть, и только мог застонать.
Они назад. - "Господа! Тут еще товарищи!" Я собрал все силы, крикнул: "свои!
свои!" И опять потерял сознание.
Он замолчал. Катя вздрагивала короткими толчками всего тела.
Ветер завыл и с шумом пронесся поверху. Чудовищные волны лезли на
берег, шипели пеною, разбивались с гулким, металлическим звоном и,
задохнувшись, ползли назад.
- И вот теперь, Катя, подумайте...
- Не надо говорить... - Катя блуждала вокруг глазами. - Что это за звон
кругом? Такой нежный-нежный?
Дмитрий с недоумением смотрел на нее.
- Я не слышу. Море гудит.
Катя настойчиво сказала.
- Нет, другой какой-то звон. Стеклянный, особенный.
- А ведь правда.
- Ах, вот что! Это ветки оледенелые звенят... Как странно!
Они подошли к перилам. Ледяшки, облепившие ветки акаций, стукались под
ветром друг о друга, и мелодический, тихий, хрустальный звон стоял в
воздухе, независимый от медного рева моря.
- Пойдем, - сказала Катя.
Они пошли. За домом рев моря стал глуше, и яснее раздавался по всему
саду таинственный, нежный хрустальный звон.
Катя остановилась.
- Дмитрий! - Она, задыхаясь, смотрела на него. - Митя! Милый мой! Так
вот что тебе приходится там...
Она вдруг охватила его шею руками и крепко поцеловала.
- Катя!
Девушка припала к его плечу, он заглядывал в ее румяное от холода,
небывало-прекрасное лицо и целовал в губы, в глаза.
Катя, спеша, развешивала по веревкам между деревьями сверкающее
белизною рваное белье. С запада дул теплый, сухой ветер; земля, голые ветки
кустов, деревьев, все было мокро, черно, и сверкало под солнцем. Только в
углах тускло поблескивала еще ледяная кора, сдавливавшая у корня бурые
былки.
Пришел, наконец, штукатур Тимофей Глухарь с сыном Мишкой. Иван Ильич
сговорился с ним.
- Ладно, пятьдесят рублей. Только уж хорошенько все замажьте,
перемените, где нужно, черепицы. Года два, говорите, простоит крыша?
- И пять простоит, ручаюсь вам... Где известка? Мишка, пойдем.
Они замешивали известку. Иван Ильич спросил:
- Вы, говорят, большевик?
Тимофей поспешно ответил:
- Какой я большевик, что вы! Хулиганье это, мошенники, - слава богу,
нагляделись на них.
- А ведь вы были в революционном комитете при первом большевизме.
- Заставили идти, что ж было делать? Не пошел бы - на мушку. А мне своя
жизнь дорога.
Иван Ильич обрадовался и стал рассказывать о большевистских зверствах в
России, о карательных экспедициях в деревнях, о подавлении свободы мысли
среди рабочих, о падении производительности труда, о всеобщем
бездельничестве.
Глухарь поддакивал.
- Это действительно! Да, конечно! Разве наш народ на всех станет
работать! Каждый только и норовит для себя урвать.
Парень Мишка с неопределенною усмешкой слушал.
Катя развесила белье и поспешила к Дмитревским.
Профессорша пекла на дорогу Дмитрию коржики, профессор в кабинете
готовился к лекции.
- А где Дмитрий?
- Дрова колет в сарае, сейчас придет. - Наталья Сергеевна почему-то
сильно волновалась. - А вы знаете, мы вчера с Митей засиделись до пяти часов
утра.
В дверь постучались. Срывающийся женский голос спросил:
- Можно войти?
Наталья Сергеевна побледнела.
- Княгиня. Вы знаете, я ей утром письмо-таки послала. Ах, боже мой!..
Можно, можно!
Растерянно улыбаясь, она суетливо пошла к двери. Княгиня вошла, - с
огромными, широко открытыми глазами, с неулыбающимся лицом.
- Наталья Сергеевна! Я сейчас получила ваше странное письмо... Как вам
это могло прийти в голову? Да разве бы я позволила себе так шутить с вами?..
Хорошо ли вы везде искали?
- Кажется, все переглядела.
- Ведь вы, я помню, на туалет кольцо положили. Отодвигали вы туалет?
Наталья Сергеевна поспешно ответила:
- Нет.
- Позвольте, я посмотрю.
Княгиня стала отодвигать туалет. Наталья Сергеевна продолжала сидеть на
месте.
- Ну, так и есть! Вот же оно! У плинтуса лежало, среди сора.
Она поднялась и протянула кольцо.
- Ах, так вот, где было... Да. Да.
Наталья Сергеевна взяла кольцо, избегая смотреть княгине в глаза. И та
тоже не смотрела. И говорила облегченно:
- Ну вот! Слава богу! Я так рада... И как вы могли подумать, что я
стала бы с вами так шутить. Не хватало бы, чтобы вы меня в краже
заподозрили! - весело засмеялась она.
- Что вы, княгиня! - всполошилась Наталья Сергеевна.
Княгиня посидела немножко и ушла. Из кабинета вышел профессор и
остановился на пороге. Молчали. Катя спросила:
- А вы смотрели за туалетом?
Наталья Сергеевна заговорщицки ответила:
- Все, все пересмотрела! Несколько раз отодвигала. И сору-то там
никакого уж не было, я все вымела. А она так сразу и нашла!
Профессор поморщился и пошел обратно к себе в кабинет. Вошел с террасы
Дмитрий.
- Ну, мама, дров наколол тебе на целый месяц. А-а, Катя!.. Мама, мы
сейчас пройдемся, мне нужно отнести Агаповым вещи Марка.
- Скорей только возвращайтесь. Через полчаса завтрак будет готов.
Катя с Дмитрием вышли. Дмитрий сказал:
- Забыл я топор в дровяном сарае. Зайдем, я возьму.
В сарае Дмитрий обнял Катю и стал крепко целовать. Она стыдливо
выпросталась и умоляюще сказала:
- Не надо!
- Ну, Катя...
- Вот сколько ты дров наколол!.. Где же топор?
- Э, топор! Его вовсе тут и нету.
Дмитрий крепко сжимал Кате руки и светлыми глазами смотрел на нее. Она
сверкнула, быстро поцеловала его и решительно двинулась к выходу.
- Пойдем!
Они пошли вдоль пляжа. Зелено-голубые волны с набегающим шумом падали
на песок, солнце, солнце было везде, земля быстро обсыхала, и теплый золотой
ветер ласкал щеки.
Катя просунула руку под локоть Дмитрия и сказала:
- Вот что, Митя! Что ты вчера рассказал про себя, про Марка, - это
что-то такое огромное, - как будто все эти горы вдруг сдвинулись с места и
несутся на нас. Я всю ночь думала. Это и есть настоящая война. Если люди
могут друг друга убивать, все жечь, разрушать снарядами, то пред чем можно
тут остановиться? Так уж много нарушено, что остальное пустяки. А когда идут
рыцарства и всякие красные кресты, это значит, что такие войны изжили себя и
что люди сражаются за ненужное. И знаешь, мне начинает казаться: когда
победитель бережно перевязывает врагу раны, которые сам же нанес, - это еще
ужаснее, глупее и позорнее, чем добить его, потому что как же он тогда мог
колоть, рубить живого человека? Настоящая война может быть только в злобе и
ненависти, а тогда все понятно и оправдательно.
Дмитрий слушал с серьезным лицом, с улыбающимися для себя тонкими
губами.
- Это оригинально.
- Нет, это правда. И вот, Митя... Те матросы, - они били, но знали, что
и их будут бить и расстреливать. У них есть злоба, какая нужна для такой
войны. Они убеждены, что вы - "наемники буржуазии" и сражаетесь за то, чтобы
оставались генералы и господа. А ты, Митя, - скажи мне по-настоящему: из-за
чего ты идешь на все эти ужасы и жестокости? Неужели только потому, что они
такие дикие?
В глазах Дмитрия мелькнули страдание и растерянность, как всегда при
таких разговорах.
- Это, Катя, сложный вопрос.
- Ничего не сложный.
Дмитрий украдкою оглянулся, поднес Катину руку к губам и шепотом
сказал:
- Зачем, зачем теперь об этом говорить? Катя! Так у нас мало времени, давай
забудем обо всем. Когда мы опять свидимся! А мы будем ворошить то,
чего все равно не изменить... Вот дача Агаповых. Зайдем.
- Я с какой стати? Не хочу я к ним. Я тебя здесь подожду.
- Ну, хорошо. Только отдам, и сейчас.
Он ушел. Садовник вскапывал клумбы у широкой террасы. Маленькая, сухая
Гуриенко-Домашевская стояла у калитки своей виллы и сердито кричала на
человека, сидевшего на скамеечке у пляжа.
- Пьянчужка несчастный! Тут тебе не кабак! Думаешь, большевики близко,
так и нахальничаешь! Подожди, пока твои большевики подойдут!
Человек на скамейке отругивался. Катя узнала пьяницу столяра Капралова,
сторожа Мурзановской дачи. Гуриенко ушла. Катя подошла к нему.
- Чего это она?
- Хе-хе! Ч-чертово окно! Пошел, говорит, прочь отсюдова, мужик! Не смей
тут петь, мне беспокойство!.. Да разве я у тебя? Я на бережку сижу, никого
не трогаю... Какая язвенная! Сижу вот и пою!..
Мой полштоф в кармане светит,
Рюмки гаснут на носу,
Ночью нас никто не встретит,
Мы проспимся на мосту...
Ты, говорит, большевик! Нет, говорю, я не большевик. А все-таки, когда
большевики придут, - ей-богу, голову тебе проломлю!
- А вы не большевик?
- Нет, не большевик! Когда в летошнем году экономию Бреверна разносили,
я им прямо объяснил: то ли вы большевики, то ли жулики, - неизвестно. Тащит
кажный, что попало, - кто плуг, кто кабанчика; зеркала бьют. Это, я говорю,
народное достояние, разве так можно? Вот дайте мне бутылочку винца, - очень
опохмелиться хочется. "Ишь, - говорят, - какой смирный!" Да-а... А вы что
такое делаете? За это они меня теперь ненавидют... Жизнь разломали, - как ее
теперь налаживать? И с той, и с другой стороны идет русский народ. Братское
дело! Брат на брата, товарищ на товарища!
Глаза у него были умные и серьезные, тою интеллигентною серьезностью,
при которой странно звучало: "кажный" и "в летошнем году". Катя из глубины
души сказала:
- Ах, Капралов, зачем вы пьете!
- Гм! Как пью, - все видят. А как работаю - никто не замечает!
- Катерина Ивановна!
К ним бежала от дачи Ася Агапова.
- Катерина Ивановна! Мы арестовали Дмитрия Николаевича, не выпускаем
его, пока не выпьет кофе. А он рвется к вам, совесть его мучит, и кофе
останавливается в горле. Сжальтесь над ним, зайдите к нам!
Была она хорошенькая и вся сверкала, - глазами, улыбкою, открытою
шейкою. Катя увидела, что не отделаешься, и встала. Капралов, когда она с
ним прощалась, придержал ее руку.
- А только все-таки имейте в виду: будет народное одоление. Все равно,
как мошкара поперла. Нет сильнее мошки, потому, - ее много. А буржуазии горстка.
И никогда ей теперь не одолеть. Проснулся народ и больше не заснет.
У Агаповых было чисто, уютно и тепло, паркет блестел. На белой скатерти
ароматно дымился сверкающий кофейник, стояло сливочное масло, сыр, сардинки,
коньяк. Деревенский слесарь Гребенкин вставлял стекла в разбитые окна.
Катя со всеми поздоровалась, подошла и к Гребенкину, протянула ему
руку.
- Александр Васильевич, вы разве и стекольщик? Ведь вы же слесарь?
Гребенкин, с впалою грудью, исподлобья взглянул обрадованными глазами и
развязным от стеснения голосом ответил:
- Я на все руки мастер: и слесарь, и стекольщик, и огородник, и
спекулянт.
- Екатерина Ивановна, садитесь кофе пить, - позвала г-жа Агапова.
Катя чувствовала, - всем стало враждебно-смешно, что она поздоровалась
с Гребенкиным за руку.
Г-жа Агапова рассказывала Дмитрию, как ночью кто-то выбил у них на даче
стекла, как ограбили по соседству богатого помещика Бреверна.
- До чего дошло! До чего дошло! А как мы все радовались революции! Я
сама ходила в феврале с красным бантом...
Муж ее, невысокий, с остриженною под машинку головою и коротко
подрезанными усами, курил сигару и ласково улыбался.
- Ну, что же, ну, говорите нам прямо: как у вас дела в армии? допрашивала
Агапова. - Сумеете вы нас защитить или нет?
Дмитрий посмеивался.
- Сумеем!
Чахоточный адвокат Мириманов, - у него была в поселке дачка, и он по
праздникам наезжал из города отдохнуть, - покосился на стекольщика и знающим
голосом тихо сказал:
- Скоро уж не будет надобности вас защищать.
- Почему?
Мириманов посмеивался своими умными глазами.
- Скоро все так переменится, что вы даже не ожидаете. - Он помолчал. Ленин
уже два месяца ведет тайные переговоры с великим князем Борисом
Владимировичем. Будет инсценирован государственный переворот. Идейные вожаки
большевизма заблаговременно исчезнут, а всех скомпрометированных прохвостов
оставят на расправу, чтобы окружить большевизм мученическим ореолом и уйти с
честью. Ленин, Троцкий и другие получают пожизненную пенсию по пятьдесят
тысяч рублей золотом и обязуются уехать в Америку.
- Дай-то бог! - вздохнула Агапова. - Там с ними уж легче будет
управиться.
Борис, племянник Мириманова, шушукался с Асей. Лицо у него было
бледное, а глаза томные и странно-красивые. Барышни Агаповы сверкали тем
особенным оживлением, какое бывает у девушек только в присутствии молодых
мужчин. Они изящно были одеты, и красивые девические шеи белели в вырезах
платьев. Глаза их, когда случайно останавливались на Кате, вдруг гасли и
становились тайно-скучающими и маловидящими.
Катя решительно отказалась от кофе, - потому что она была голодна,
потому что ей очень хотелось всего этого вкусного после мерзлой картошки и
чаю из шиповника. Дмитрий сидел с Майей, сестрой Аси, они с увлечением
говорили о несравненной красоте православного богослужения. Майя смотрела
медленными, задумчивыми глазами Магдалины, под взглядом которых так хорошо
говорится.
Ася села за рояль и стала петь. Все песни ее были какие-то особенные,
тайно-дразнящие и волнующие. Пела об ягуаровых пледах и упоительно мчащихся
авто, о лиловом негре из Сан-Франциско, о какой-то мадам Люлю, о сладких
тайнах, скрытых в ласковом угаре шуршащего шелка, и обжигающе-призывен был
припев:
Мадам Люлю,
Я вас люблю!
Ей шепчут страстно и знойно...
Остро вспыхивали брильянты в серьгах Аси. И была дурманящая,
сладострастно-ластящаяся красота в ее песнях. И только мешал шум стекольщика
и его чахоточный, как будто намеренно-громкий кашель.
И сверкало солнце. И мягко качались за окнами малахитово-зеленые волны.
На Катю музыка всегда действовала странно: охватывало сладкое, безвольное
безумие, и душа опьяненно качалась на колдовских волнах, без сил и без
желания бороться с ними.
Подошел Дмитрий. От него слегка пахло дорогим коньяком. Он сказал
извиняющимся голосом:
- Пять минут еще посидим и уйдем. Знаешь, после бивачной жизни так
приятна эта чистота, блеск, эти оживленные лица...
Старик Агапов тоже подошел.
- Странно, знаете, слушать... Девочка, с ее чистой душой, совсем сама
не понимает, что поет. Вон, послушайте-ка!
И, благодушно улыбаясь, он потирал руки.
Ах где же вы, мой маленький креольчик,
Мой смуглый принц с Антильских островов.
Мой маленький китайский колокольчик,
Изящный, как духи, как песенка без слов?
Такой беспомощный, как дикий одуванчик...
Гребенкин прервал пение намеренно-громким, ни с чем не считающимся
голосом:
- Хозяин, эти стекла коротки, - наставить кусок, или есть у вас стекла
побольше?
Агапов, мягко улыбаясь, подошел к нему.
- Нет, побольше нету. Уж наставьте, ничего не поделаешь.
Потом, как-то странно нараспев, читал стихи Борис, племянник
Мириманова. И стихи все были такие же, говорившие о легком, бездумном
веселье, праздной и богатой жизни, утонченно-сладострастном соприкосновении
мужчин и женщин.
В группе девушек нервных, в остром обществе дамском,
Я трагедию жизни претворю в грезо-фарс.
Ананасы в шампанском, ананасы в шампанском!..
Голос красиво и гибко пел, и баюкал на мелодических стихах. Катя вдруг
отдала себе отчет, почему у этого Бориса глаза так странно-красивы и томны:
они были искусно подведены снизу тонкою черною черточкой.
Катя с Дмитрием уходили. Барышни убеждали его отложить отъезд до
завтра.
- Нынче именины Гуриенко-Домашевской, вечером все будут у нее. Она
будет играть; Белозеров, наверно, придет, будет петь.
- Нельзя. Сегодня вечером должен быть в полку.
Они вышли. Катя жадно дышала морским ветром, с души смывалась
колдовская красота баюкающей музыки. Она вздрагивала плечами и повторяла:
- Какая гадость! Какая гадость!
Дмитрий удивленно спросил:
- Что гадость?
- Все! Все! Почему гниль может быть такой красивой и душистой? Как
будто парфюмерный магазин, где все дорогие духи разбились и пролились, и
кружится голова, и не хочется уходить, и вдруг - солнце, ветер, простор...
Ах, как хорошо!
Дмитрий слушал с улыбающимися про себя губами. В голове приятно
кружилось от коньяку, сверкали пред глазами зовущие девичьи улыбки, было
сладкое ощущение покоя и уюта.
- И за них-то вот бороться! Как она спрашивала: "сумеете вы нас
защитить?" А тебе не хочется, когда ты смотришь на них, чтоб все это
взлетело к черту, чтоб развалилась эта ароматно-гнилая жизнь?
Дмитрию хотелось закрыть душу от рвавшегося в нее из Кати
буйно-злобного вихря, и не чувствовалось способности защищать эту жизнь, к
которой, однако, в нем не было ненависти. Он взял в руки Катину руку и
устало улыбнулся:
- Катя! Мне так ничего не хочется! Так не хочется! Одного только
хочется: чтоб был мне какой-нибудь тихий уголок, чтоб никто не тревожил, и
чтоб переводить Прокла.
Блажен, кто посетил сей мир
В его минуты роковые...
Не пожелал бы я никому этого блаженства!
- Неужели же тебе не интересно сейчас жить?
- Совсем не интересно. Гораздо интереснее было бы изучать все это, как
давно минувшее.
Катя впилась в него пристальным, изучающим взглядом, от которого ему
стало неловко.
- За что я полюбила тебя? - спросила она, как будто саму себя. И вдруг
увидела его бесконечно-усталое лицо, умный, прекрасно сформированный лоб,
что-то детски-беспомощное во всей фигуре, - и горячий, матерински-нежный
огонек вспыхнул в душе.
Они шли, тесно под руку, по песку вдоль накатывавшихся волн. Дмитрий, с
раскрывшейся душою, говорил:
- ...какая-то полная атрофия активности. Там, где нужно мыслить,
изучать, искать, у меня энергия неистощимая. Но где в жизни хоть шаг нужно
сделать самостоятельный, меня отчаяние охватывает, и сама жизнь становится
скучной, грубой и темной...
- Что же это такое?
- Как, что такое?
- Вы же ничего не сделали. Как было, так и есть.
- А это что? Тут какая щель была, ай забыли? Везде, где нужно,
подмазали. Что вы такое выдумываете!
- Ну, вот, посмотрите: даже небо сквозь щель видно.
- Так эта щель вбок идет. Будьте покойны, в нее вода не зальется,
ручаюсь вам. Если хоть капля протечет, вы за мною пошлите, я вмиг заделаю.
- Ну, вот сейчас вмиг и заделайте.
- Ах-х ты господи! Ведь вот народ! Чтоб этих щелей не было, всю крышу
надо перекрывать, я же вам сказывал.
- Вы мне сказывали, что крыша пять лет простоит.
Мишка, как молодой петушок, учащийся петь, сказал:
- Нешто по крыше такой можно лазать? Две черепицы примажешь, а заместо
того десять подавишь.
- Э, Мишка, пойдем! Не надо нам ваших пятидесяти рублей. Рады прижать
рабочего человека. Эксплуататоры!
- Ваших мне пятидесяти рублей не нужно...
Катя прервала отца.
- И правильно! Конечно, не нужно давать. Сами же они видят, что ничего
не сделали.
- Не сделали! Для хозяйского глаза все мало. За грош рады всю кровь
высосать из рабочего человека!
Иван Ильич с отвращением молчал и доставал деньги.
- Да зачем же, папа, ты даешь? Пусть суд установит, - стоит эта работа
пятьдесят рублей?
- Э, пусть его совесть это устанавливает!
Иван Ильич, не глядя на Глухаря, протянул деньги. Глухарь сунул их в
карман и ласково сказал:
- Если печечку занадобится поправить, или потолок заштукатурить, вы
пришлите. Мы это тоже можем. До свидания!
Катя напала на отца: как можно было давать деньги за такую работу!
Пусть бы в суд подавал!
- Катенька! Смотреть противно! Ну его к черту, только бы с глаз долой!
- Ах, эти интеллигенты наши мяклые! На казнь пойдет - не дрогнет. А что
несправедливо назовут эксплуататором, - нет, уж лучше что угодно! Пусть
лучше первый жулик обирает средь бела дня, как дурачка!..
Катя порывисто повернулась и пошла в дом.
Гуриенко-Домашевская, известная пианистка, была именинница. Маленькая и
сухая, с огромными черными глазами, она с привычно преувеличенным радушием
артистки встречала гостей и каждому говорила приятное.
Сидели в просторной, богато обставленной зале и пили чай. Стол
освещался двумя кухонными лампочками со стеклами. Чай разливался настоящий.
На дне двух хрустальных сахарниц лежало по горсточке очень мелко наколотого
сахару. Было вволю хлеба и сыра брынзы, пахнувшего немытыми овцами. Стояло
десяток бутылок кислого болгарского вина.
С горько-юмористическою хвастливостью хозяйка говорила:
- Вы посмотрите только, вы посмотрите, господа: какое царское
освещение! Какие яства! И чай - настоящий! И даже сахар к нему! Роскошь-то
какая... Нужно же перед голодной смертью попировать, как следует, вовсю!
И в голосе ее было: да, я, знаменитая артистка, имя которой встречается
во всяком энциклопедическом словаре - вот как я принуждена жить, и вот что
ожидает меня по чьей-то чудовищной несправедливости.
- Не правда ли? Нужно благодарить бога. То ли еще бывает! Певец
Беркутов умер в Петрограде от голода, скрипач Менчинский повесился в
Москве... Буду и я ждать, что мне готовит судьба...
Возле Кати сидел молчаливый инженер Заброда, с светло-голубыми глазами
и длинной шеей чахоточного. Специальности своей он не любил и пятый год на
грошевом жалованье работал бухгалтером в деревенском кооперативе. Через Катю
он наклонился к Ивану Ильичу и сипло спросил вполголоса:
- Вы получили приглашение на организационное собрание отдельного
кооператива дачников?
- Да. В чем тут дело?
- Я хотел об этом сговориться с вами. Гуриенко-Домашевская, Агапов и
другие задумали основать дачный кооператив, чтоб отделиться от деревни.
Мотивируют тем, что крестьяне неохотно пропускают в правление интеллигенцию
и закупают только то, что нужно им самим.
- И верно! - подтвердила Катя. - Мука и ячмень, например, у них у самих
есть, они их в потребилке и не держат, а мы нигде не можем достать.
Заброда сурово поглядел на нее.
- Можно их убеждать. Но отделиться - значит загубить деревенский
кооператив.
Иван Ильич решительно сказал:
- Не годится!
- И потом: как же интеллигенцию не пропускают? Председатель правления Белозеров.
- Ах, Белозеров ваш, - воскликнула Катя. - Певец он, конечно,
великолепный. Но не нравится он мне. Ищет популярности и во всем поддакивает
мужикам. А у самого почему-то всегда все есть, - и мука, и саха
...Закладка в соц.сетях
