Жанр: Электронное издание
flag_minonosca
...енимых людей! В полку — непорядок. Надо начинать сверху.
Не одернем Земскова, так рядовые разведчики нам на голову сядут. Косотруб
ведь тоже остался безнаказанным! А Ермольченко отлично справляется. Пускай
остается.
Ермольченко действительно работал хорошо, а Арсеньев, хоть и понимал,
что поступает несправедливо, не мог побороть своего уязвленного самолюбия
и отступил перед доводами Дьякова и Будакова.
Так возникло половинчатое решение — временно назначить Земскова
начальником штаба дивизиона. Эта должность соответствовала его
капитанскому званию. Внешне все обстояло вполне благополучно, но каждый
человек в полку — от рядового бойца до самого Арсеньева — понимал
нелепость такого решения. Каждому было ясно, что, как только начнется
наступление, Земсков снова окажется в разведке. Яновский не стал
дожидаться приказа о наступлении. В первый же день своего пребывания в
полку он успел побывать во всех подразделениях. Яновский смотрел и слушал,
почти не задавая вопросов. На огневой позиции третьего дивизиона Яновский
увидел Земскова. Батарея только что дала залп. Земсков официально доложил
об этом. Яновский крепко потряс ему руку:
— Слыхал о твоих делах под Гойтхом. И письмо из госпиталя получил. А
почему про орден не написал?
— Я и сам не знал, товарищ гвардии майор.
— Вот видишь, приходится с опозданием тебя поздравлять. Значит,
дивизионом заправляешь? — Яновский ждал хотя бы намека на жалобу, но
Земсков не собирался ни на что жаловаться.
— Я думаю, мне полезно послужить в дивизионе, — просто ответил он, —
правда, действия здесь очень ограничены, но все-таки многому можно
научиться.
Земсков выглядел изможденным, как после тяжелой болезни или долгих,
непрерывных боев. Зоркий глаз Яновского отметил на его лице морщинки,
которых раньше не было, усталое выражение глаз. Ясно было, что за
последнее время Земсков пережил и передумал немало. Яновский поговорил с
ним о делах дивизиона, заглянул в блиндажи:
— Грязно живете. И народ у вас приуныл.
Вблизи разорвался снаряд, потом еще один.
— Разрешите посмотреть, нет ли потерь? — спросил Земсков. Они вышли
вдвоем из блиндажа.
— Что думаешь делать дальше? — неожиданно спросил Яновский. — Вижу,
неважное у тебя самочувствие.
Земсков свернул цигарку:
— Разрешите курить, товарищ майор? Что ж делать? Служить, воевать.
Самочувствие мое не может влиять на службу. Пока есть время, готовлю в
дивизионе группу разведчиков. Попались очень способные ребята. Ну, и сверх
того дела хватает. Правильно заметили, товарищ майор, — грязи по уши.
Хорошо бы устроить всеобщую чистку, выгрести весь зимний хлам, выжечь всю
дрянь, чтобы к наступлению было все по-морскому.
Яновский положил руку на плечо молодого офицера:
— Правильно действуешь, Земсков, очень правильно. А чистку от хлама
мы уже начали, только не сразу все выгребешь, — он улыбнулся и добавил. —
Завтра прибудет в полк дезинфекционная станция. Я договорился в армии.
Из дивизиона начальник политотдела направился прямо к командиру
полка.
— Ну, какие впечатления? — спросил Арсеньев.
— У Николаева — порядок. Жаль, Шацкого нет, но он, говорят, не тяжело
ранен.
— Поправится. А в других местах как?
— Сорокин слабоват — штабной работник. Трудно ему на дивизионе.
— Знаю. Лучше Пономарева для третьего дивизиона не придумаешь.
— Так и отправить его назад в дивизион! Думаешь, Ермольченко не
справится?
— С чем?
— С обязанностями ПНШ-1. Я говорил о нем с Назаренко. Очень хорошо
отзывается генерал.
Арсеньев пристально смотрел на Яновского. В душе командира полка шла
борьба. Он думал, начальник политотдела скажет сейчас об остающейся
свободной должности начальника полковой разведки, но Яновский заговорил о
завтрашней бане:
— Доктор считает — простудим людей с этим купаньем на открытом
воздухе. Как ты полагаешь?
— Полагаю — глупости. Не такое переносили.
Яновский лег спать в блиндаже Арсеньева. Ведь раньше они всегда были
вместе. Погасили свет. Два малиновых огонька то вспыхивали, то гасли в
углах просторного блиндажа. Арсеньев крепко затянулся и погасил окурок о
сырую стену:
— Хорошие привез папиросы. Настоящий «Казбек». Тут нам Военторг
забросил ереванские. Тоже «Казбек», да не то. Все должно быть настоящим,
Владимир Яковлевич. Не люблю эрзацев.
— Как тебе сказать, Сергей Петрович. Иногда ненастоящее становится
настоящим. Вот в третьем дивизионе — Сорокин мне говорил — разведка была
слабенькая, а теперь как будто ничего. Земсков с ними целые дни лазит по
горам. Даже в расположение противника пробирались. Думаю, будет толк.
Арсеньев поморщился при упоминании имени Земскова, нащупал в темноте
коробку, щелкнул зажигалкой:
— Пожалуй, вернем Земскова в полковую разведку. Сколько же можно
передавать опыт в дивизионе? Здесь он больше нужен.
Яновский сдержал улыбку, хотя в темноте она все равно не была видна:
— Смотри, Сергей Петрович, тебе яснее. Я ведь все-таки оторвался от
части. Ну, а насчет Ермольченко генерал очень высокого мнения. Он,
безусловно, справится с работой первого помощника начальника штаба.
На этом и порешили.
4. БАНЯ
Утром приехал в полк долгожданный гость — неуклюжий черный фургон с
прицепом. Два дня пробивался он через Кабардинский перевал и привез — не
снаряды и не оружие, даже не пищу и не одежду. В фургоне находилось то,
что было сейчас не менее нужным, чем хлеб и снаряды. По всем
подразделениям раздались зычные выкрики вахтенных: «Батарея! Приготовиться
к бане!»
На берегу Абина в больших котлах клокотал кипяток. Его черпали
ведрами и котелками, отворачивая лицо от горячего пара. Пар валил и от
разгоряченных голых тел. Снег таял под черными пятками. Холод и жар
смешивались в этом необычайном купанье, сдирая с кожи ненавистную
шапсугскую грязь. Пламя из-под котлов норовило лизнуть босые ноги. Потоки
горячей воды из высоко поднятых ведер обрушивались на головы и спины.
Матросы терли друг друга рогожными мочалками чуть что не до крови. Среди
общего крика и шипения пара раздавались оглушительные шлепки по голому
телу.
— Давай, давай кипяточку!
— Тащи сюда воды!
— А ну, хлопцы, поддай пару!
Кто-то из озорства окатил Бодрова ледяной водой прямо из Абина. У
здоровяка на миг захватило дыхание. Он побагровел от ног до затылка, но
тут же, набрав воздуха в свои громадные легкие, гаркнул:
— Давай еще!
На этот раз его окатили чуть ли не кипятком. Бодров схватил в охапку
обидчика и понес его на руках к Абину, намереваясь выкупать там
по-настоящему. Только вмешательство доктора предотвратило эту ужасную
месть.
Доктор в своей мешковатой шинели и треухе ходил вокруг костров,
ужасаясь и восхищаясь. Впервые в жизни он видел такое купанье. Он не
сомневался, что кого-нибудь придется спасать, и поэтому захватил с собой
все необходимое для оказания неотложной помощи. Но очень скоро доктор
убедился, что бойцы чувствуют себя отлично и в его присутствии нет
совершенно никакой необходимости.
— Уверяю вас, не будет не только пневмонии, но ни единого насморка, —
сказал доктору инженер-капитан Ропак.
Врач согласился. Осторожно лавируя среди голых тел, он отправился
восвояси. За ним семенила новая медсестра с санитарной сумкой через плечо.
Вначале она прикрывала глаза ладонью, потом поняла, что никто не обращает
на нее ни малейшего внимания, и даже возмутилась:
— Вот ненормальные! Совсем ошалели от радости!
У костров возились «банщики». В засаленных телогрейках, с
закопченными липами, они напоминали чертей в аду, а веселые «грешники»,
окатив себя в последний раз водой, бежали к фургону, где уже выстроилась
голая очередь за чистым бельем и продезинфицированным обмундированием.
«Черти» в свою очередь превращались в грешников. Тут же они скидывали
одежду и, поеживаясь, приступали к мытью. Но после первого же ведра
горячей воды от них тоже начинал валить пар, и снова раздавались радостные
крики:
— Давай, давай! Тащи воду! Три посильнее!
А мартовское солнце светило в глаза, заливая всю эту кутерьму теплыми
весенними лучами. До самого вечера батарея за батареей сменяли друг друга
на берегу Абина. Тем временем в блиндажах, землянках и хатах тоже шла
генеральная мойка. Под руководством сердитой пожилой женщины — хозяйки
черного фургона — выволакивали накопившийся за зиму хлам. Что не нужно,
тут же швыряли в костры, а нужное тащили в дезинфекционную камеру. Запахи
креозота, керосина, формалина гнали из щелей всякую нечисть. Мелькали
веники и самодельные швабры. Даже очередной артобстрел не прекратил этой
прозаической работы, которую все выполняли с великим старанием.
В домике полковой разведки приборка была закончена. Валерка Косотруб
критически оглядел выскобленные полы:
— Порядок церковный! Теперь жить можно. Только жить тут не
придется...
Иргаш возмутился:
— Как это не придется? Для чего ж этот аврал?
Валерка надвинул ему шапку на брови и поучающе произнес:
— А еще разведчик! Неужели не знаешь? Раз устроились надолго, значит,
сегодня идти дальше. Как говорит Горич? Клинически испытано!
Он посмотрел в окно, соскочил со стола, на котором сидел:
— Встать! Смирно!
Дверь отворилась, и вошел Земсков.
— Товарищ гвардии капитан, в отделении полковой разведки произведена
большая приборка. Личный состав отдыхает. Больных нет. Пьяных тоже.
Докладывает командир отделения Косотруб.
— А вы почему докладываете, как прямому начальнику? — спросил
Земсков.
— Вы для меня, товарищ капитан, всегда самый прямой начальник, хоть
бы вас коком назначили на камбуз!
Этот неунывающий Валерка, видно, так и не отучится от своих штучек.
Только недавно чуть не угодил в трибунал. Хорошо, что капитан 3 ранга не
дал хода этому делу.
Земсков строго посмотрел на неизменного своего товарища в самых
дерзких и опасных операциях, потом неожиданно улыбнулся и сел на свежий
деревянный чурбак:
— Ладно. Пусть будет по-вашему. Начальник так начальник. Всему
отделению приготовиться к выходу на передовую. Боекомплект — полный,
продуктов — на сутки. Выход в ноль часов тридцать минут. Все ясно?
Косотруб кинулся к Земскову и, против всяких уставных правил, сжал
его в объятиях, но тут же опомнился, вытянулся по стойке «смирно» и
вскинул ладонь к бескозырке:
— Все ясно, товарищ капитан. Выход в ноль тридцать. Теперь все ясно —
в натуре! — Он подмигнул своим и добавил вполголоса: — А что я вам
говорил?!
5. ГОРЫ — ПОЗАДИ
Земсков сдавал Сорокину штабные пачки третьего дивизиона. На все это
дело у него было не более часа.
— Чего ты торопишься? — всклокоченный, в расстегнутом кителе Сорокин
волновался: — Это ж документы, бумаги!
— И я говорю — бумаги. Чего с ними возиться? Вот — входящие, вот —
исходящие. Совсекретную папку ты уже взял. Поверь, Сорокин, за то время,
что я сидел на твоем месте, здесь прибавилось мало бумаг, — он вытащил из
ящика сразу несколько папок и бросил их на колени Сорокину.
Сорокин положил папки на полку и стряхнул пыль со своих брюк:
— Нет, Андрей, так дело не пойдет. Вернешься из разведки, тогда сдашь
без спешки.
— Ну, и чудак ты, брат! А если меня убьют, как будешь принимать дела?
С помощью спиритизма? Я, когда лежал в госпитале, там трое
выздоравливающих устроили спиритический сеанс, заперлись в умывальной на
ключ, а ключ вынули, и один из них вещает замогильным голосам в полной
темноте...
— Не морочь мне голову! — рассердился Сорокин. — Сдавай дела, как
положено, или уходи.
— Нет, ты послушай, это интересно. Вот он провозглашает: «Дух
Пушкина, явись!» И вдруг дверь отворяется и в потемках слышится шарканье
туфель и чей-то голос, хриплый такой: «Вы что здесь делаете?» Там были
танкист и двое пехотинцев — все геройские ребята, но тут от страха или от
удивления притихли и молчат. Дверь-то заперта была!
— И что же это было? — вяло спросил Сорокин, перелистывая папку
боевых распоряжений.
— Тетя Саша, уборщица. У нее был свой ключ. Ладно, Сорокин, отложим
это скучное дело, а если меня убьют, придется тебе заняться спиритизмом...
— Он запер железный ящик и протянул ключ. — Держи!
— Нет, нет! — замахал руками Сорокин. — Я не имею права взять у тебя
ключ, пока не сданы дела.
— Тогда принимай дела. И быстро!
Они уже кончали эту процедуру, когда в штаб дивизиона вошел Сомин.
— Ты как сюда попал? — удивился Земсков.
— К вам по личному делу, товарищ капитан.
«Ага, — подумал Земсков, — сейчас выяснится, почему он меня так
встретил, когда я приехал из госпиталя». Он подписал акт передачи дел и
вручил, наконец, ключ и дивизионную печать Сорокину.
— Пошли, Володя, дорогой поговорим.
До штаба полка было не менее двух километров. Первое время Сомин
молчал. Потом он взял Земскова за рукав:
— Я хотел тебе сказать, хотел сказать...
Земсков засмеялся:
— Ну, говори, если хотел.
Сомин остановился, набрал воздуха и выпалил:
— Ты мой самый близкий и самый лучший друг, а я сволочь. Вот и все.
Такого признания Земсков не ожидал. Он силой усадил Сомина на первый
попавшийся пень, сел рядом на другой пенек, чуть пониже, и посмотрел на
часы:
— Выкладывай по порядку.
Сомин очень волновался. Он расстегнул воротник гимнастерки, вынул
кисет и снова его спрятал, подобрал какую-то щепку и начал чертить ею по
земле. Наконец он собрался с духом:
— Тебе плохо, Андрей. Тебя незаслуженно обидели, сняли с разведки, а
я вместо того, чтобы... Ну, словом, когда я тебя встретил, я еще не знал о
твоих неприятностях, но все равно нельзя было из-за девушки...
— Из-за девушки?! — Земсков вскочил со своего пня. — Ты в своем уме?
Сомин грустно посмотрел на него:
— Наверно, не в своем. Я ведь тебя знаю, Андрей. Ты — человек цельный
Ты ее любишь, да?
— Думаю, да, — серьезно ответил Земсков. — А вот она меня — навряд
ли. Да и умеет ли она вообще любить?
— Это ты зря, Андрей. Я не видел ее давно, но не могла она так
измениться. Она не станет размениваться на мелкие чувства. Ты мне скажи
прямо: что у тебя с ней было?
Земсков снова посмотрел на часы.
— Странный ты парень, Володя. Разве об этом говорят, когда любят
всерьез? Не думал я, что ты тоже... Да так, что не видишь самых явных
вещей. Я с ней по существу ничем не связан. Вот была бы она здесь, мы бы
ее спросили прямо.
— Но ее нет. Это все равно. И хватит об этом говорить. Ты мне можешь
верить, Андрей?
— Вот что, Володя, — сказал Земсков, опять посмотрев на часы, — я не
люблю разговоров о дружбе. Это — не солдатское дело. Я к тебе отношусь,
как всегда, и ты ко мне тоже. Женщины здесь ни при чем. На этом закончим.
— Закончим, — кивнул Сомин. — Теперь о главном. Тебе надо вернуться в
полковую разведку. Это нужно для полка. Ты обязан поговорить с Яновским.
Или я сам к нему пойду.
— Не о чем говорить, Володя. Я при тебе сдал дела в дивизионе.
Сегодня выхожу на задание, а сейчас надо бежать к капитану третьего ранга.
Опоздаю.
Они быстро пошли по направлению к штабу. Сомину стало легко и хорошо:
— Значит, все в порядке, Андрей? Яновский тут. Этого пьяницу Дьякова
прогнали. Ты — на своем месте. Скоро мы начнем наступать — все хорошо!
— Почти все, Володя. Самое главное — не терять свою верность. Это я
понял в день возвращения в полк. А, честно говоря, было мне паршиво. Куда
ни кинь — всюду клин.
У входа в штабной блиндаж Сомин вынул из кобуры пистолет:
— Вот твой парабеллум. Не пришлось мне из него стрелять, но знаешь, с
ним я всегда чувствовал, будто ты рядом.
Земсков взял в руку тяжелый пистолет с длинной ручкой, поставленной
слегка наискосок:
— Хороший парабел. Точный бой. Ты его оставь себе, Володя. Насовсем.
Я взял в дивизионе «ТТ». Уже пристрелял.
Ночью Земсков ушел со своими разведчиками на передний край, а Сомин
долго ворочался в землянке. Оба они думали друг о друге и о девушке,
только не об одной, а о двух разных.
Утром началась артиллерийская подготовка, и уже некогда было думать
ни о девушках, ни о чем другом, не имеющем прямого отношения к войне.
С наблюдательного пункта Земсков видел, как пошла в наступление
дивизия пограничников. Залпы морского полка прокладывали ей путь. Линию
немецкой обороны накануне прорвали на соседнем участке — у станицы
Эриванской. Противник отходил по всему фронту. Кое-где оставались заслоны.
Их глушили артиллерийским огнем, сметали атаками пехотных батальонов.
Дивизион Николаева шел вслед за наступающей пехотой. Вместе с
дивизионом двигалась зенитно-противотанковая батарея Сомина. Машины вышли
из узкой щели Шапарко и с ходу развернулись на равнине от широкой
проселочной дороги, истерзанной сотнями колес, до берега реки Абин.
Полковая разведка уже была здесь.
Земсков и Николаев сели на край разрушенного немецкого блиндажа. Мимо
проходили подразделения пехоты. От одной из рот отделился курчавый капитан
с автоматом на груди. Он подбежал к Земскову:
— Здорово, Андрей! Наступаем!
— Литинский! Ты как в воду глядел. Встретились же!
— И довольно скоро!
Грохот рвущихся авиабомб прервал их встречу. Литинский стиснул руку
Земскова:
— Еще встретимся! Пока! — Он побежал к своим солдатам. Взметнувшаяся
земля и дым заслонили его. Тонкобрюхие «юнкерсы» шли в пике. По ним
открыли огонь четыре орудия младшего лейтенанта Сомина.
Когда воздушная атака была отбита, пехота двинулась вперед. Через ее
голову Николаев дал залп по отступающему врагу.
Земсков со своими разведчиками шел пешком вместе с пехотой. У края
широкой воронки, среди затоптанной прошлогодней травы, он увидел знакомую
курчавую голову. Осколок попал Литинскому прямо в лицо. Земсков опустился
на колени около убитого и поцеловал его в лоб, еще хранивший живое тепло.
Потом он встал и огляделся вокруг. Санитары подбирали раненых. Новые
пехотные роты спешили вслед за теми, что уже продвинулись вперед. По
дороге, подымая каскады грязевых брызг, шел первый морской дивизион. На
головной машине развевался Флаг миноносца. В кабине рядом с водителем
сидел Яновский. Он увидел Земскова и махнул ему рукой.
Вслед за боевыми установками и машинами с боезапасом двигалась
зенитно-противотанковая батарея. Сомин стоял на крыле, держась одной рукой
за дверку кабины, подавшись всем корпусом вперед.
Грузовики с пехотой и тягачи, полевые орудия, полковые минометы,
фургоны, радиостанции, снова грузовики с пехотой — все это двигалось по
дороге в несколько рядов — сплошная человеческая река. Рядом бежала другая
река — мутный, всклокоченный Абин. Обе реки катились прямо на север — к
станице Абинской. Горы остались позади. Они подымались величественной
синей грядой за спиной наступающей армии, а впереди лежал свободный
простор равнины. Ворота в кубанские степи были открыты.
Г Л А В А XI
«ГОЛУБАЯ ЛИНИЯ»
1. КУБАНСКАЯ СТОЛИЦА
Кубанская столица — Краснодар — переживала первые месяцы после
освобождения. Город, еще заваленный щебнем, изрытый воронками, медленно
приходил в себя от пережитых потрясений. Многие большие дома на главной
улице — Красной — были взорваны при отступлении гитлеровских войск.
Тавровые балки, причудливо изогнутые и исковерканные, торчали из провалов
стен. Обвалившиеся перекрытия и простенки лежали внутри разрушенных
зданий, уже поросшие травой, которая как будто стремилась скрыть от глаз
эти безобразные груды. Трава рвалась отовсюду. Она пользовалась любым
промежутком между штукатуркой и ржавым железом, чтобы выскочить наружу.
Бледно-зеленые стебельки вставали щеточкой над булыжником и между
тротуарными плитами. Бурьян вымахнулся по верхам стен, лишенных кровли, и
над искореженными крышами, лежащими прямо на земле.
Может быть, именно благодаря обилию зелени и цветов мрачная и
жестокая картина раздавленного, окровавленного города казалась не такой
страшной. За зеленью бульваров не видны были обшарпанные фасады и черные
дыры окон. Белая акация, которая так украшает южные русские города, цвела
и здесь. По вечерам ее сильный медвяный аромат брал верх над запахом
бензина и горелого машинного масла, характерным для любого населенного
пункта, лежащего на пути к фронту.
Еще не пришло время, когда дома обрастут дощатыми помостами и розовый
свежий кирпич ляжет на изломы почерневшего старого кирпича, опаленного
войной. Однако уже сейчас город пытался наладить нормальную жизнь. С утра
гудела рыночная площадь. Полотняные полосы, прибитые четырьмя гвоздями у
дверей домов, сообщали наскоро написанными неуклюжими буквами о том, что
здесь находится булочная или столовая, юридическая консультация или
аптека. По расчищенным рельсам улицы Красной прошел первый трамвай. За ним
бежали мальчишки, а сердитый кондуктор совсем по-мирному грозил им пальцем
с задней площадки.
С утра до вечера люди переполняли главные улицы, магазины, скверы,
недавно открывшиеся советские учреждения, где подчас не хватало не только
столов, но и сотрудников. У каждого из жителей города обнаружилось
множество неотложных дел. Люди вышли из состояния скованности,
освободились от страха, вырвались на свежий воздух, как та зеленая трава,
что пробилась среди развалин. Женщины, молодые и пожилые, мужчины постарше
и подростки обоего пола торопились наверстать время, вырезанное из жизни
многомесячным оцепенением фашистской оккупации, рамками комендантского
часа, распоряжениями властей, всегда заканчивавшимися одной и той же
угрозой: «Расстрел». Клочки этих белых листков, которыми были заклеены все
углы и афишные тумбы, еще оставались кое-где, как пятна смертельной
болезни на теле выздоравливающего.
Молодые мужчины в гражданской одежде почти не встречались на улицах
Краснодара. Война уже давно надела на них гимнастерки и кирзовые сапоги и
забросила с берегов Кубани в другие города, к другим рекам. Зато в
Краснодаре можно было увидеть тысячи мужчин в гимнастерках и кителях —
уроженцев Сибири и Ленинграда, Баку и Алма-Аты, Кавказа, Алтая и других
мест нашей большой земли. Попадались и женщины в военной форме — главным
образом врачи и сестры из многочисленных госпиталей. Их узнавали по
маленькой золотой чаще на погонах, из которой аллегорическая змея пила
напиток мудрости.
Статная черноволосая девушка, остановившаяся у центрального сквера,
не имела этой эмблемы. Ее помятые полевые погоны были украшены
стремительными молниями — знаком военных связистов. Девушка не отрывала
взгляда от дома на противоположной стороне улицы. На воротах чернели
острые готические буквы: «Feldskommandatur», перечеркнутые накрест двумя
энергичными мазками красной краски. Повыше той же краской было написано:
«Хозяйство Назаренко».
Когда у открытого окна второго этажа появился смуглый, нестарый еще
человек с генеральскими погонами на летней гимнастерке, девушка рванулась
вперед и побежала через улицу. Она хотела что-то крикнуть, но в это время
окно закрылось. Тогда она решительно подошла к калитке в воротах и
стукнула по ней кулаком. Калитка приоткрылась. Пожилой солдат вышел на
тротуар и укоризненно покачал головой:
— Ну, сколько раз тебе надо объяснять? Генерал занят. Шестнадцатый
раз говорю. И какие у тебя могут быть дела к генералу?
— Да поймите вы, — начала девушка, наступая на солдата, — мне надо...
— Ничего я не обязан понимать! Не имею права пускать посторонних, да
еще, так сказать, женского рода.
— Вот чудак! Какая же я посторонняя? Вы хоть выслушайте меня, а то,
честное слово, будет хуже!
Лицо солдата выразило неподдельное страдание:
— И что за напасть на меня навалилась! Уйди, говорят тебе, а будешь
скандалить — прямо в Особый отдел! Ясно?
У ворот затормозил изрядно потрепанный «виллис», весь в комуфляжных
желто-коричневых пятнах. Из машины вышли двое моряков: высокий капитан 2
ранга с Золотой Звездой Героя и коренастый подполковник береговой обороны.
— Людмила! — радостно закричал подполковник. — Вот так встреча!
— Владимир Яковлевич! Вы здесь?! — девушка кинулась к морякам, но,
круто остановившись на полдороге, резким движением оправила гимнастерку
под флотским ремнем и поднесла руку к пилотке: — Товарищ гвардии капитан
второго ранга! Радист третьего класса сержант Шубина прибыла для
прохождения службы.
Арсеньев пожал руку девушки и быстро прошел в калитку. Вероятно, он
очень спешил.
— Ты как сюда попала? — спросил Яновский, который искренне
обрадовался встрече со своей верной сиделкой. Людмила от волнения не могла
вымолвить ни слова. Окно второго этажа снова распахнулось, и оттуда
прозвучал голос Назаренко:
— Заходи, Владимир Яковлевич! Что, знакомую встретил?
— Иду, товарищ генерал! — отозвался Яновский. — Ты меня жди, Людмила.
Мы быстро. И поедем с нами в полк. Документы оформим потом. Хочешь?
Не дожидаясь ответа, он прошел во двор, по-молодому взбежал на второй
этаж и вошел в кабинет генерала.
Разговор с генералом Назаренко был действительно краток.
— Участок у вас нелегкий, — сказал генерал, подходя к карте. — Как
обычно! — добавил он с едва заметной усмешкой. — «Голубая линия» проходит
так...
Широкая синяя полоса на карте отмечала систему долговременной обороны
противника, прикрывающую Таманский полуостров.
— Западнее станицы Крымской — первая линия. Будете действовать здесь!
Арсеньев и Яновский вынули свои карты.
— Подд
...Закладка в соц.сетях
