Жанр: Электронное издание
flag_minonosca
...яд,
потом второй. Для боевых машин дивизиона, стоявших в ущелье, эти снаряды
были практически не опасны, но орудия Сомина, установленные на гребне
возвышенности, легко могли попасть под артиллерийский огонь.
Стрельба усилилась. Теперь каждые полминуты падали два снаряда.
Сначала в отдалении раздавался звук выстрела, потом свист снаряда, наконец
близкий разрыв. Бойцы Сомина помрачнели. Одно дело вести бой, отвечая
огнем на огонь, а другое — сидеть и ждать, пока в тебя попадет снаряд.
— Прямо по нашему склону лупят! — сказал Омелин. Он хотел предложить
Сомину временно отвести орудия в ущелье, но потом раздумал и промолчал.
Зачем давать советы командиру? Сам понимает. Если сочтет нужным, то и без
советов прикажет сменить позицию, а не сочтет — нарвешься на замечание.
— Это все ты, Тютькин, с твоим хататутом! — злобно прошипел
Лавриненко. — Накроемся мы тут. Это точно.
— Ну тебя к лешему с твоим «точно»! — вскочил обычно спокойный
Писарчук. Лавриненко обиженно отошел от него и обратился к Куркину: — Мне
сон снился, будто переезжаем на другую квартиру. Городилось, городилось, а
потом вижу новый дом под железом, и я туда несу швейную машину. Ты знай,
Куркин, ежели в новый дом переезжаешь или, не дай бог, полешь грядки во
сне, это... и говорить не хочу к чему.
— Так тебе ж снилось — не мне! — огрызнулся Куркин.
Со зловещим фырканьем приближался снаряд. Все инстинктивно
пригнулись. Чиркнули по листьям осколки, полетели камни.
— Гаубица крупного калибра, — понял Сомин, — значит обнаружили
дивизион. Хотят поразить навесным огнем.
Его позвали к телефону. Сомин услышал голос Земскова:
— Комдив разрешил тебе увести людей в ущелье. Оставь по одному
наблюдателю на каждое орудие.
— Пожалуй, не стоит, Андрей. Может налететь авиация. Они нас
обнаружили.
— Я тебе сейчас не Андрей! — вспылил Земсков. — Выполняй приказание
командира дивизиона!
Новый разрыв прервал разговор. Осколком была повреждена линия связи.
По-прежнему кружилась «рама» и время от времени рвались снаряды.
Пока летит тяжелый снаряд, успеваешь многое передумать. Кажется, за
время от звука выстрела до разрыва можно свернуть папироску.
«Командир дивизиона не приказал, а разрешил увести людей, — рассуждал
Сомин, — а Земсков на меня прикрикнул только потому, что беспокоится о
нас. Но в данном случае он не прав. Корректировщик сейчас сообщит по
радио, что артиллерийская стрельба не эффективна, и тут же появится
авиация».
Снаряд разорвался с оглушительным грохотом.
— Белкин! — позвал Сомин. — Спустись в ущелье к командиру дивизиона,
скажи, что я не понял приказания. Нам нельзя сейчас уходить, — пояснил он.
Артобстрел прекратился, но тут же, как и предполагал Сомин, появились
самолеты. Они шли прямо на дивизион. Сомин открыл огонь.
Точные короткие очереди заставили головной бомбардировщик изменить
курс. Бомбы легли на склоне горы. Ни один осколок не залетел в ущелье.
Сомин, разгоряченный, в расстегнутой гимнастерке, крепко сжимая
бинокль обеими руками, следил за самолетами. Совсем недавно он скинул
повязку, которую носил около трех месяцев. Теперь на правой руке не
хватало одного пальца, но это не мешало ни стрелять, ни держать бинокль.
Большего сейчас не требовалось.
Из-за лесистого далекого склона появилась новая волна
бомбардировщиков. По их строю Сомин понял, что самолеты будут пикировать
вдоль ущелья.
«Эх, жаль Белкина я отослал!» — подумал Сомин. Он послал наводчика
Тютькина на второе орудие, стоявшее метрах в пятидесяти, а сам сел на его
место.
— Скажи Омелину пусть ведет огонь самостоятельно с нулевых установок.
Первый пикировщик ринулся вниз, включив сирену. Жуткий вой, усиленный
горным эхом, уже не производил впечатления на зенитчиков. Только
Лавриненко зажал пальцами глаза и уши.
Сомин нажал педаль. «Рано!» Малиновая трасса мелькнула под брюхом
самолета, который в следующее мгновение сбросил бомбы. Но, видимо, летчик
все-таки не выдержал характер. Бомбы легли с недолетом.
Сомин обругал себя трусом за то, что выстрелил раньше времени, и
навел перекрестие коллиматора на следующий самолет. Он услышал выстрелы
второго орудия, но сам не стрелял. В эту минуту он не думал ни о чем. Для
мыслей просто не было места. Все сознание подчинялось одному желанию:
«Сбить во что бы то ни стало!»
Самолет ускользнул из перекрестия, и Сомин понял, что стрельба с
нулевых установок не дает успеха. Ведь пикировщики шли не прямо на орудие,
а чуть правее. Здесь необходима была корректировка с помощью курсового
угла и угла пикирования, но оторваться от штурвала Сомин уже не мог. Из
командира огневого взвода он превратился в простого наводчика, которому
надо подать команду. Прицельные стояли у своих механизмов, поставленных на
ноль, но командовать было некому.
Уже четвертый самолет, заваливаясь на крыло, собирался кинуться в
пике, когда раздался властный, спокойный голос:
— По пикирующему... Курс — сто шестьдесят. Вниз — тридцать...
Скорость — двести...
Прицельные немедленно выполнили команду, а у Сомина от радости
заколотилось сердце. Он ни на мгновение не отрывался от коллиматора и уже
не выпускал самолет из перекрестия.
— Вниз — сорок пять! Огонь!
Пикирующий самолет сам налетел на трассу снарядов, направленную
наперерез его пути. «Юнкерс» накололся на нее, как яблоко на вязальную
спицу. Он выпустил длинный дымовой шлейф и, не выходя из пике, ударился о
склон горы. Следующий самолет сбросил бомбы куда попало. Быстро сменялись
команды: курс, скорость, дальность, вниз, вверх...
Когда скрылся последний самолет, Сомин отошел от штурвала.
Гимнастерка на нем была мокрой. У орудия стоял Земсков.
— Ты командир взвода или наводчик? — спросил Земсков. — Разжаловать
тебя в рядовые за такую самодеятельность. Тогда насидишься за штурвалом.
Сомин еще не оправился от радостного возбуждения. У бойцов тоже было
отличное настроение. Не каждый день удается сбить самолет! Но Земсков не
собирался их поздравлять. Вид у него был крайне недовольный.
— А почему второе орудие не стреляло? — спросил Сомин.
— Это уж тебе надо знать. Ты — командир взвода, — Земсков положил
бинокль в футляр. — Пошли на второе орудие. Посмотрим.
Когда они вошли в кусты, Сомин схватил Земскова за руку:
— Спасибо тебе, Андрей! Выручил ты меня не в первый раз, мой
командир...
Земсков покачал головой:
— Неважную я тебе оказал услугу. Сбил-то самолет я, хоть и твоими
руками. Значит твой авторитет, как командира, подорван. Бойца я из тебя
сделал неплохого, а вот командир не получился. Ну, не подойди я в этот
момент, разбомбили бы немцы дивизион.
Второе орудие оказалось поврежденным осколками бомбы. Один из бойцов
был ранен.
— И этого могло не случиться, веди ты себя, как командир, а не как
рядовой! — Земсков не мог удержаться от упрека: — Личного подвига
захотелось! Как же ты не понимаешь, что командиру куда труднее, чем бойцу
— в любом случае. Не надеялся, значит, на своего наводчика. Смотри,
Володя, еще один подобный случай — сам пойду к Арсеньеву, скажу, чтобы у
тебя отобрали взвод.
Самолеты больше не появлялись. Дождавшись ночи, Николаев повел
дивизион к высоте Фонарь. Снова двигались ощупью, вслед за мерцающими
светлячками. Николаев опасался вести огонь с прежней позиции. Ее,
безусловно, уже засекли, но позади не удалось найти ни одной пригодной
площадки. Командир дивизиона решил идти вперед. Здесь дорога была лучше.
Горы широко раздвинулись, открывая долину. До передовых позиций противника
оставалось не более двух километров. Николаев позвал Бодрова:
— Помнишь стога сена под Егорлыком?
— Ну, помню.
— А чем хуже кусты орешника?
— Не понимаю вас, товарищ комдив! — Бодрову нравилось называть
старого корабельного товарища командиром дивизиона. Что такое старший
лейтенант? Мало ли их есть? А вот комдив — другое дело!
— Эх, морячило, морячило, а еще разведчик! — Николаев сам был рад
своей выдумке. — Замаскируем боевые установки ветвями и в промежутках
между ракетами будем продвигаться вперед. Дадим по высотке вплотную, что
называется — в упор, кулаком по морде. Понял?
Матросы взялись за топоры. Как только машины были замаскированы,
Николаев начал постепенно продвигать их. Над передним краем время от
времени взлетали ракеты. Гора Фонарь надвигалась темной массой, как
сгусток мрака среди всеобщей мглы.
Николаев выставил вперед автоматические орудия на случай внезапной
контратаки. Реактивные снаряды летели через голову Сомина. Впервые ему
приходилось наблюдать залп РС, находясь впереди установок.
Дивизион отстрелялся и замер, снова прикрывшись ветками и листьями.
Даже если самолеты развесят свои белые шары, вряд ли они заметят
замаскированные машины.
Сомин ждал, что вот-вот загудят авиационные моторы, но самолеты так и
не появились. Вместо этого начался жестокий артиллерийский обстрел. Теперь
уже немецкие снаряды летели над головой. Они рвались на вчерашней позиции
дивизиона. Николаев перехитрил!
Наступил рассвет, но дивизион не трогался с места. За ночь машины
были до половины врыты в землю, замаскированы еще лучше. Утро началось с
пулеметной перестрелки. Как обычно, в небе болталась «рама».
Валерка Косотруб пробрался ползком среди чахлой кукурузы, которую не
успели убрать жители соседнего хутора Афанасьевский постик. Разведчик
вынырнул у орудия Сомина:
— Привет начальству! Что, загордился, салага? Как кубарик повесили,
старых друзей не стал признавать?
— Что ты, Валерка!
Разведчик поспешил поделиться своими новостями:
— Ночью мы со старшим все здесь облазили. Очень здорово лег залп.
Накрыли две батареи и разогнали чуть ли не батальон фрицев. Теперь другое:
вы держите ухо востро. Вон там — речка. Видишь? За ней сразу немецкие
секреты. А у нас по этой стороне — никого. Был дзот — взорвали. Траншеи и
пехотные роты — правее. А слева вас могут обойти вполне свободно. Я
специально пришел, чтобы вам об этом сказать.
Пролетела эскадрилья тяжело груженных «юнкерсов». Валерка передразнил
их прерывистое гудение:
— «Вез-зу, вез-зу»... А зенитки: «Кому? Кому?», а «юнкерс» — в ответ:
«В-вам!!! В-вам!!!»
Бойцы смеялись:
— Ну и трепло ж ты, Валерка!
Косотруб сделал сердитую мину:
— Я вам не Валерка, а старшина первой статьи, командир отделения
полковой разведки. Ясно? — Он вынул из кармана пачку немецких сигарет: —
Так и быть, угощайтесь!
Коробок с изображением курящей пышногрудой красавицы мгновенно
опустел. Лавриненко не досталось, и Косотруб вручил ему коробок:
— На тебе кралю! Не куришь, так хоть глазами поласкайся. Знаешь
пословицу: «Закуривай, курячи. Кто не курит — блох ищи!»
Лавриненко отшвырнул коробок, но и тут Косотруб не оставил его в
покое:
— Ты куда кинул, «преподобный»? Сейчас немцы увидят в стереотрубу и
скажут: «Васисдас — химмельарш? Ахтунг панцерн — щи да квас!» По-ихнему
это значит: «Кто тут нашими сигаретами кидается? Наверно, «преподобный»
Лавриненко». Они ж не знают, что ты некурящий, да как шарахнут из
миномета!
— Хватит, Валерка! — сказал Сомин. — Что ты к нему привязался?
Разведчик попрощался. Группу Земскова отзывали в расположение полка,
в Каштановую рощу.
— Так не забудьте! — напомнил Валерка: — Сразу за речкой — немцы. Не
суйтесь туда.
Он пожал руку каждому, в том числе и Лавриненко, и снова пополз в
кукурузу. Черные ленточки извивались среди бледно-желтых стеблей.
5. КОНЕЦ «ПРЕПОДОБНОГО»
Нежаркий осенний день тянулся бесконечно. Никто не отходил от орудия.
От командира дивизиона не поступало никаких распоряжений. Вероятно,
дивизион был задержан по каким-то причинам общевойсковым командиром.
Бойцы не ели до самого вечера. Какая уж тут готовка? Когда солнце
село, Тютькин отправился по воду к ручью, о котором говорил Косотруб.
Скоро он возвратился с полным ведром.
— Там, у самой речки, снаряд попал в блиндаж, всех побило! —
рассказывал Тютькин, разливая в котелки холодную ключевую воду. — Речушка
такая, что курица перейдет, а по той стороне никого не видать. Немецкие
траншеи за обратным скатом.
— Наверно, дадим еще залп и уйдем отсюда, — сказал Писарчук, — а пока
неплохо бы поесть. Как, командир?
Белкин вопросительно посмотрел на Сомина. Тот разрешил взять
несколько банок из «НЗ». Консервы вскрыли штыком. Белкин аккуратно
разделил мясо на девять частей. Но поесть не пришлось. Снова начался
ураганный обстрел. И опять, как в прошлый раз, снаряды летели через головы
Сомина и его бойцов и рвались далеко сзади, в районе вчерашней огневой
позиции. Такой обстрел не мог причинить никакого вреда, но вскоре в
грохоте разрывов Сомин явственно различил близкие автоматные очереди с
тыла.
— Неужели обошли? Валерка как в воду глядел, — сказал Тютькин, —
паршиво получается!
— Вот тебе, зараза, твой хататут! — огрызнулся Лавриненко. Его желтые
зубы стучали от страха. — Теперь все накроемся, господи спаси! Перенесут
огонь на нас, а сзади — немцы...
— Заткнись! — прикрикнул на него Белкин.
Лавриненко, скорчившись, полез в аппарель орудия, замаскированную
ветвями. Положение действительно казалось незавидным.
Сомин подозвал Белкина:
— Сейчас могут появиться с фронта, от речки. Остаешься на орудии с
пятью людьми. Приготовить гранаты. Садись за штурвал сам. Нулевые
установки. В случае чего — лупи осколочно-трассирующим, а я возьму Ваню
Гришина и еще двоих, посмотрю, что делается в тылу. В случае надобности —
прикрою.
Белкин кивнул головой:
— Есть! Гришин, Писарчук, Лавриненко — к младшему лейтенанту!
Лавриненко не отзывался.
— Куда черт понес «преподобного»? — негодовал Белкин.
— Он только что сказал, что идет в гальюн, — невозмутимо сообщил
Писарчук, заворачивая в лопух свою порцию консервов.
Пока шарили по кустам, артогонь усилился. Сзади, там, где стояла
батарея Баканова, разорвалось несколько гранат. Лавриненко не появлялся.
— Пошли! — сказал Сомин.
Когда они добрались до батареи Баканова, там все уже было кончено.
Санинструктор перевязывал раненого. На поляне, неподалеку от боевых машин,
лежало несколько трупов немецких солдат в маскхалатах. Шацкий без фуражки,
всклокоченный, в изодранной в клочья окровавленной гимнастерке
переобувался, сидя на краю окопа.
Из кустов вышли командир дивизиона Николаев, его замполит Барановский
и несколько матросов. Барановский — в недавнем прошлом преподаватель
политэкономии из Таганрога — был призван во флот в первые дни войны. Он не
успел еще освоиться с работой на плавучей базе подводных лодок, как его
перевели во флотскую газету. Оттуда он сам попросился на фронт и получил
назначение в полк Арсеньева. В глубине души Барановский все время
опасался, что в случае встречи с врагом лицом к лицу он окажется не на
высоте. Артобстрел и бомбежка были делом привычным, но штык, граната,
рукопашная схватка?.. Он плохо представлял себе это. К тому же без очков
Барановский видел плохо, а очки, как известно, вещь не очень
приспособленная для условий военного времени. Но все оказалось очень
просто. Барановский даже не успел сообразить, что он попал в ту самую
рукопашную схватку, которой опасался. Он командовал, стрелял из пистолета,
бросался на землю, когда невдалеке падала граната. И самому ему казалось,
что это не он — политработник Барановский — организовал окружение и
истребление прорвавшейся немецкой разведки, а все произошло само собой.
Очки, правда, сохранить не удалось.
— Вот сволочи! — сказал Николаев. — К самой ОП подобрались. У тебя
все в порядке, Сомин?
— В порядке, товарищ старший лейтенант.
Он решил пока не говорить об исчезновении Лавриненко. Отыщется
«преподобный». Забрался в какую-нибудь дыру, а когда всё успокоится —
вылезет на свет.
Барановский, еще не остывший после неожиданного боя, смотрел на
убитых немцев выпуклыми близорукими глазами. В руках он держал разбитые
очки.
— Здорово! — похвалил его Николаев. — По-морскому! Пока я добежал от
КП, ты уже все здесь ликвиднул.
— Шацкий — молодец, — смущенно улыбнулся замполит, — на него
навалилось четверо. Как он их раскидал — не понимаю!
Артобстрел прекратился, но справа доносились винтовочные выстрелы.
Николаев перезарядил пистолет:
— Это, наверно, те двое, что драпанули от нас. А ну, пошли!
Барановский, остаешься за меня. А ты, Сомин, сходи на твое второе орудие.
Оно на самом передке. Если будут пытаться уйти через речку — увидишь.
Смотри — не выпускай!
Отправив Гришина к его машине, Сомин пошел с Писарчуком на второе
орудие. Пригибаясь среди низких кустов, они добежали за несколько минут. В
тылу стучали автоматы. «Ну, теперь Николаев их не выпустит», — подумал
Сомин. На втором орудии все было в порядке. Сомин взобрался на платформу,
чтобы проверить, как работает новый коллиматор, поставленный накануне
взамен поврежденного осколком. Мысль о Лавриненко не шла у него из головы.
«Все-таки следовало доложить командиру дивизиона! Вот вернусь на первое
орудие, — решил Сомин, — если Лавриненко все еще нет — немедленно сообщу
Николаеву».
Рассматривая через коллиматор кусты у ручья, он давал приказания
прицельным. Те изменяли установки, как при ведении огня по движущейся
цели. Перекрестие смещалось, потом снова возвращалось на разлапистый куст,
который Сомин избрал для проверки наводки. Вдруг его внимание привлек не
воображаемый, а действительно движущийся предмет. Что-то круглое
зеленоватого цвета юркнуло в куст. Сомин встал из-за штурвала и поднес к
глазам бинокль. Он увидел, что из куста вылез человек. Человек полз на
четвереньках по направлению к ручью, волоча за лямку полный вещмешок. Это
и был предмет, замеченный Соминым.
Он спрыгнул с орудия и позвал Писарчука:
— Возьми карабин, гранаты. За мной!
Было еще довольно светло. Сомин и не думал о том, что его могут
заметить немецкие наблюдатели. Почти не маскируясь, он перебегал от куста
к кусту. Писарчук едва поспевал за ним. Вот и ручей. Сомин и Писарчук
залегли в кустах, метрах в пятидесяти от потока, журчащего по каменистому
руслу. Они сразу увидели человека, который, высунувшись из высокой травы у
самого ручья, сполз на карачках в воду. Теперь вещмешок был у него в
руках.
— Назад! — крикнул Сомин.
Человек от испуга выронил в воду свой мешок и оглянулся, поднявшись
во весь рост.
— Он! Назад! Стреляю!..
Лавриненко подхватил свой мешок и, балансируя по камням, начал
перебираться на ту сторону.
— Стреляй, Писарчук! — Сомин вытащил наган. Не ожидая, пока боец
снимет карабин из-за спины, он выпустил подряд все семь пуль, но не попал.
У Писарчука дрожали руки. Ствол карабина ходил из стороны в сторону.
Беглец уже перебрался на другой берег, но запутался в лямках вещмешка и
упал в воду. Сомин вырвал карабин из рук Писарчука. Мушка остановилась на
согнутой мокрой спине Лавриненко в тот момент, когда он подымался на ноги.
Звук выстрела и крик слились.
— Готов! — оказал Писарчук. Сомин отдал ему карабин. Теперь у него
самого дрожали руки. Он возвратился на орудие, трясясь от озноба.
— Лавриненко все нет, — доложил Белкин.
— И не будет. Я его застрелил, — Сомин лег на траву. — Да, документы.
Сходи, Белкин, возьми. Только осторожно. Писарчук проводит.
В небе уже горели первые звезды. Снова начала бить немецкая
артиллерия. К ней присоединились минометы. Бойцы залегли в неглубокую
траншею. Сомин не трогался с места. Всю ночь он не мог отогнать от себя
навязчивое видение.
Отстрелявшись, дивизион покинул огневую позицию. Когда на рассвете
машины проходили мимо вчерашней позиции, Гришин показал Сомину в окно:
— Смотри, командир!
Вся площадка была вспахана снарядами. Здесь не осталось ни одного
дерева, ни одного куста. Машины, объезжая воронки, с трудом пробирались по
развороченной земле.
— Молодец старший лейтенант Николаев! — заметил Гришин. —
Арсеньевская выучка. Хороши бы мы были на той позиции! А немецкую разведку
ликвидировали чисто! Тех двоих комдив тоже не выпустил. А Шацкий-то? Сила!
Помнишь, как Земсков его учил «самбо»? Наверно, пригодилось. Как ты
считаешь?
Сомин не ответил ему. Все было безразлично.
На следующий день Сомин принес Николаеву краснофлотскую книжку
Лавриненко.
— Пытался перебежать к немцам.
По мрачному лицу Сомина Николаев и Барановский поняли все без слов.
Барановского это происшествие взволновало больше, чем столкновение с
немецкой разведкой. Барановский, еще будучи в редакции флотской газеты, не
раз слышал о «Ростовцах» Арсеньева, и вдруг — предатель!
— Как же так? — Он прилаживал свои разбитые очки, потом снова прятал
их в карман. — В таком полку — предатель, перебежчик! Значит, плохо знаем
людей, в частности вы, товарищ младший лейтенант.
— Оставь его сейчас, — сказал Николаев. — Правильно поступил, Сомин!
Собаке — собачья смерть. В полку разберемся.
В Каштановую рощу они прибыли только две недели спустя. Происшествие
во взводе ПВО — ПТО наделало немало шума в полку. Николаев доложил о ЧП.
Арсеньев побледнел от ярости:
— Не успели сформировать полк и тут же опозорились!
Арсеньева не могло успокоить то, что первый дивизион еще до
сформирования полка восемнадцать дней успешно вел бои и получил
благодарность от командира стрелковой дивизии. «Что хорошо — то хорошо —
иначе и быть не может, но как среди старых бойцов оказался предатель?»
Этого Арсеньев понять не мог. Ему казалось, что на Флаг миноносца легла
позорная тень.
Коржиков немедленно провел собрания во всех подразделениях.
Уполномоченный «Смерш» исписал целую тетрадку. Он расспрашивал не только
Сомина, но и каждого бойца с первого автоматического орудия. Сомину
надоело отвечать на вопросы. Каждый хотел узнать подробности. Все ругали
паршивца-Лавриненко и одобряли решительность Сомина. Не было только
человека, которому сам Сомин хотел бы рассказать, как он своими руками
убил изменника. Земсков уже трое суток находился в разведке. Ему было
приказано пройти вдоль передовых позиций противника в районе поселка
Шаумян, куда должны были выступить в ближайшие дни второй и третий
дивизионы.
В последние дни на передовой Сомин уже начал забывать о своем
выстреле. Там некогда было предаваться размышлениям. Но, оказавшись в
полку, он снова почувствовал ту самую тяжесть, которая угнетала его после
убийства Лавриненко. Доводы логики здесь были бессильны.
В свободное время Сомин уходил в лес. Каштановая роща из
темно-зеленой стала золотисто-коричневой. Горы тонули в облаках. Листья
покрывали землю. Они падали целыми охапками. Только дубы были еще
зелеными. Яркие и печальные краски осени обтекали их стороной.
Во время одной из своих прогулок Сомин забрел на поляну, где стоял
новенький санитарный автобус, точно такой же, как тот, что остался в
Майкопе. Рядом была раскинута большая палатка с красным крестом. У входа
сидела на пеньке Людмила. Вокруг нее, вперемешку с опавшими листьями,
белели клочки бумаги. Девушка что-то писала. Увидев Сомина, она скомкала
листок и сунула его в карман. Оба обрадовались друг другу. Людмила нашла,
что Володя возмужал и даже вырос. Она только вчера прибыла в полк.
Яновского отправили на самолете в Москву, и в Сочи ей больше нечего было
делать.
— Надоело там до смерти, — рассказывала она, — соскучилась по своим.
Только Владимира Яковлевича жалко. А как вы тут?
«Сейчас начнет расспрашивать про Лавриненко, — подумал Сомин, —
наверно уже знает».
Но Людмилу интересовало другое:
— Земскова ты видел давно?
— Не очень. Недели две назад.
— А я — очень давно — два месяца назад. Он скоро вернется? Как ты
думаешь?
Сомин не мог сказать ничего определенного. Он просидел у Людмилы часа
полтора. Разговор все время возвращался к Земскову.
— Он говорил тебе что-нибудь обо мне? — в десятый раз спросила
девушка.
Сомин пожал плечами.
— Для чего ты остригла косу? Хорошие волосы. Жалко.
— Жалко, жалко! — передразнила она. — У осы жалко знаешь где? Ты бы
посмотрел, какие были волосы, когда прилетела в Сочи. Войлок! Ни
расчесать, ни помыть. Я ж прямо из Майкопа пришла. С Андреем. А он не
говорил с тобой обо мне?
— Сколько раз можно спрашивать одно и то же? У Андрея хватает мороки
и без тебя.
— Это верно. Тем более, ему наплели здесь, наверно, черт-те чего...
— О тебе?
— Ты понимаешь, Володька, — она легла рядом с ним на сухие листья, —
там был один пограничник, капитан, очень хороший парень. Мне он, конечно,
как зайцу свисток, но только выйду из госпиталя — капитан тут как тут. А
Владимир Яковлевич все время меня отсылает: «Чего ты сидишь в палате, —
говорит, — как привязанная?» Но ты мне верь, Володька, ничего с тем
пограничником у меня не было. Раз идем мы по берегу, зашли довольно
далеко...
— Постой, постой, — засмеялся Сомин, — раз он тебе ни к чему, зачем
ты с ним таскалась?
— А ты кто такой? Особый отдел или мой муж? — в ее глазах загорелись
знакомые Сомину бешеные огоньки. — Я тебе как человеку говорю!
Сомин махнул рукой:
— Бедный будет парень твой муж. Ну тебя, Людмила, с твоими
рассказами. Мне и без тебя тошно!
Бешеные огоньки погасли. Людмила дотронулась пальцем до руки Сомина:
— Я знаю, почему тебе тошно. Плюнь, Володя. Я в
...Закладка в соц.сетях
