Жанр: Электронное издание
flag_minonosca
... о дороховскую полосатую рубашку.
— Кто здесь с вами?
— Никого. Это я так, чтоб испугались. Я — одна.
— А где Горич? Где все?
Оказалось, что санитарная машина задержалась, так как Горича позвали
оказать помощь командиру танкистов. Вместе с Юрой ушел санитар. Людмила и
шофер ждали долго, потом поехали к мосту, но дорога была забита машинами,
и шофер решил объехать пробку переулками. Внезапно началась стрельба.
Несколько пуль попало в машину. Когда взорвали мост, шофер бросился
бежать, а Людмила осталась. У нее не было никакого оружия, кроме
ампутационного ножа. Этот длинный хромированный нож и сейчас торчал за
голенищем брезентового сапожка.
Первое время Людмила не очень боялась, но когда по соседней улице
прошли немецкие танки, она растерялась, схватила что попало из
медикаментов и побежала в переулок. На ее глазах фашисты закололи широкими
штыками шофера санитарной машины, который пытался спрятаться в газетном
киоске. Людмила не могла двинуться с места. Окаменев, она стояла под аркой
ворот. Какая-то женщина отвела девушку к себе домой, а когда стемнело, ее
спрятали на этом чердаке.
Свою гимнастерку Людмила зарыла в сене. Она не сообразила, что бриджи
и сапоги тоже доказывают ее принадлежность к армии.
— Все ясно, — сказал Земсков, выслушав короткий рассказ.
Густой запах свежего сена наполнял узкое пространство между потолком
и толевой крышей. Еле слышно доносились далекие выстрелы. Сидоркина вошла
в сарай и зашептала, задрав голову кверху:
— Сидите там. На улице полно немцев. Утром вам принесут поесть.
— Спасибо, товарищ, — ответил Земсков, — большое вам спасибо! Утром
нас уже не будет.
Женщина ушла, а они уселись на сене у слухового окна, из которого
видны были темные сады и огни пожаров. Людмила все еще дрожала. Земсков
обнял ее одной рукой за плечи:
— Ну, чего дрожишь, глупая? Я всегда думал — ты храбрая. А на самом
деле — трусишка.
— Я — не трусишка. С тобой я ничего не боюсь. Людей жалко...
Больше никто из них не говорил ни слова. Так сидели они у слухового
окна, следя за бликами пожаров на черных кронах деревьев, прислушиваясь к
неясным шумам этой душной, тревожной ночи.
Людмила уснула. Она дышала ровно и глубоко. Земсков ощущал каждый ее
вздох под тонкой тканью полосатой тельняшки. Закинутая голова девушки
лежала на его плече.
Постепенно затих шум моторов. Выстрелы глухо доносились издалека.
Вероятно, немецкое наступление передвинулось за реку Белую. Пришло время
отправляться в путь.
Земскову жалко было будить Людмилу. Лицо спящей девушки показалось
ему не просто красивым — это он замечал и раньше, — а каким-то очень
родным, словно он знал ее много лет. Он осторожно провел рукой по густым,
жестким от пыли волосам. Людмила открыла глаза.
— Надо идти? — она быстро встала, вытащила из-под вороха сена свою
измятую гимнастерку.
Земсков высунулся через окошечко. Все спокойно. Ветер несет облака.
Луна то зарывается в них, то снова обнажается изогнутым серебристым мечом.
Ни одно окошко не светится. Ни звука шагов, ни человеческого голоса.
— Пошли, Людмила.
Она не двигалась с места.
— Боишься?
— Скажи, Андрей, мы можем не дойти? Правда?
— Все может быть.
— У меня к тебе просьба...
— Какая? — он положил по гранате в карманы гражданских брюк, вынул
пистолет, проверил его. — Какая просьба?
— Поцелуй меня.
В полутьме ее лицо казалось неясным светлым пятном. Только глаза, еще
большие, чем обычно, отражали отблеск далекого огня, и чуть заметно белели
зубы между полуоткрытых губ.
Земсков обнял Людмилу. Она почувствовала между лопатками холодок
пистолета, который он держал в руке, прижалась всем телом к Земскову и
сама поцеловала его:
— Теперь пойдем!
4. КУРДЖИПС
Они благополучно дошли до реки, не встретив ни одного человека. От
воды веяло сырой прохладой. Как ни в чем не бывало квакали лягушки. На том
берегу из-за леса взлетали ракеты. Земсков шел неслышным скользящим шагом.
Людмила легко поспевала за ним. Узенькая дорожка свернула в камыши.
Земсков, не раздумывая, вошел в плотный строй шумящих стеблей. Другого
пути вдоль берега не было, и он уверенно продвигался по еле заметной
тропке.
Под ногами захлюпала вода. Внезапно Земсков остановился, схватив
Людмилу за руку. В тихом хоре камышей ему послышался какой-то посторонний
звук, но даже сейчас прикосновение к ее горячей руке было чем-то очень
значительным и хорошим. Несколько секунд они простояли, держась за руки.
Бархатные щеточки колыхались над их головами. Наконец Земсков отпустил
руку Людмилы и, сделав ей знак стоять на месте, двинулся вперед. Справа
заблестела маслянистая черная вода. Камыши отступили, открывая крохотную
бухточку. На противоположной ее стороне из камыша высунулась голова в
бескозырке.
— Валерка!
— Есть, товарищ старший лейтенант!
Косотруб повел Земскова и Людмилу вдоль берега. Он успел уже здесь
осмотреться и даже обнаружил рыбачий челнок, который предусмотрительно
отвел подальше. Челнок рассчитан был на одного человека, от силы — на
двоих.
— Ничего, поместимся! — успокаивал Косотруб. — Везет мне — второй
линкор заимел. Этот еще лучше того донского ящика!
Весла не было, но Косотруб раздобыл где-то доску. Когда челнок
глубоко осел под тяжестью троих человек, Валерка сам себе скомандовал:
— На воду!
Переезд на другой берег занял не более десяти минут. Челнок ткнулся
плоским днищем в песок. Недалеко от берега, подымающегося круто в гору,
темнел лес. Земсков повел своих спутников напрямик между деревьями, по
компасу. По его расчету к утру они должны были выйти на магистральное
шоссе в районе станицы Апшеронской.. Редкая стрельба доносилась с
северо-востока. Это давало Земскову надежду достичь Апшеронской раньше
немцев. Ночью они обычно не наступали.
Идти становилось все труднее. Земсков скинул с себя гражданскую
одежду, мысленно еще раз поблагодарив Дорохова. Стало немного легче. «Как
же трудно, должно быть, Людмиле!» — думал он. Девушка не жаловалась. Она
молча шла между Земсковым и Косотрубом. Дорогу преградил не широкий, но
быстрый поток, шумящий по камням. Валерка попробовал палкой глубину.
— Можно перейти. Здесь не больше метра.
Он первым перебрался на другой берег. Земсков без труда поднял
Людмилу на руки. Совсем близко от ее уха его губы произнесли непонятное
слово: «Курджипс». Она осторожно, но решительно высвободилась из его рук:
— Я — тяжелая, не надо. Ты мне только дай руку.
Мокрые по пояс, они вышли на другой берег. Здесь начинались поля.
Вдали виднелись какие-то строения.
«Если это поселок Садовый, значит мы забрались слишком далеко на
север», — соображал Земсков. Ориентироваться ночью по местным предметам
было трудно. Решили обойти поселок с юга. Когда он остался позади, пошли
по проселочной дороге. Людмила еле передвигала ноги. Она брела,
спотыкаясь, как во сне. Земсков объявил привал. Валерка достал из кармана
банку консервов и кусок хлеба. Разделив еду на три части, он быстро съел
свою долю, растянулся под деревом и тут же уснул. Земскова тоже неудержимо
клонило ко сну. Ему не мешала даже мокрая одежда. Глаза слипались, голова
тянулась к земле. Уже в полудремоте он услышал вопрос Людмилы:
— Что значит курджипс?
— Курджипс? Это — речушка, в которой мы недавно вымокли.
— А! Я думала — совсем другое.
— Что?
— Спи, Андрюша. Я покараулю.
Как было сказать, что она приняла название реки за ласковое слово, на
каком-то чужом и милом языке.
Усилием воли Земсков отогнал сонливость, но она все же была где-то
близко, готовая в любой момент снова его опутать. Он прислонился спиной к
дереву:
— Попробуй поспать полчасика, Людмила.
— Не могу.
— Тогда пошли.
И снова они шагали по лесной дороге, все время в гору, минуя
котловины, опушки и просеки.
Ночь медленно отступала. Небо над дорогой посветлело. В лесу
проснулись птицы. Они высвистывали, пиликали, щелкали на разные голоса,
радуясь наступлению дня. Чем светлее становилось, тем громче пели птицы.
Людмила насчитала больше десяти различных птичьих голосов. Теперь впереди
шел Косотруб, за ним Людмила, а Земсков — последним. Лесная дорога вывела
на широкий проселочный тракт. Здесь уже были следы повозок и автомобильных
шин.
— Хорошо бы попалась попутная машина, — сказал Косотруб.
— Навряд ли, — Земсков присмотрелся к следам протектора. — Прошла
одна машина «ЗИС-5» часа два назад. Наверно, с того хутора.
— А откуда ты знаешь, что именно «зис» и два часа назад? — Людмила
остановилась, обернувшись к Земскову. Только теперь он увидел, как она
устала. Темные, глубокие полукруги охватывали ее глаза, губы запеклись,
растрепанные волосы висели грязными космами, прилипая ко лбу и к вискам.
Сейчас Людмила вовсе не выглядела красивой, но Земскову она показалась
куда милее, чем в те дни, когда девушка производила переполох во всем
дивизионе и покоряла всех своей жизнерадостной и броской красотой.
«Ее самоуверенный тон, вольные словечки, строптивость и резкость,
нагловатая, излишне свободная манера поведения в мужском обществе — все
это — внешнее, наносное, — думал Земсков, — а в действительности она —
сердечная, простая, надежная душа. Именно надежная!»
Он так и не ответил, каким образом определить по следу время
прохождения машины и ее марку. Разъяснения пришлось давать Косотрубу.
Земсков уже давно научил моряка элементарной азбуке дороги.
— Смотри здесь, Людмила!
— Сюда, а не здесь, — устало поправила девушка.
— Не все равно? Учительница нашлась! Надо знать ширину колеи каждой
машины. Вот здесь — сто шестьдесят семь сантиметров, а ширина шины —
семнадцать сантиметров. Ясно? Значит, «зис». Теперь время. След протектора
целый, на нем роса. Роса — мы видели — выпала часа полтора назад, когда
пересекали овражек. Оттуда — полчаса хода. Всего — два.
— Ну, и что из этого?
— Как что? Если б машина прошла по росе, не было бы капелек. Так? А
прошла бы много раньше, ветерком загладило бы рисунок по пыли. Дошло?
Попутные машины так и не догнали их, но скоро донеслось гудение
моторов.
— Через десять минут — шоссе, — уверенно определил Косотруб.
Они сошли с дороги и осторожно продвигались лесом. Кто его знает, чьи
машины идут сейчас по шоссе? Земсков пожалел о брошенной гражданской
одежде. Но опасения оказались напрасными. На шоссе они увидели «газики» и
«зисы». Гудронированная автострада лежала жирной маслянистой лентой под
утренними лучами. День обещал быть жарким.
— Ну, вот и пришли! — весело сказал Земсков.
— Пришли! — кивнула головой Людмила. Она едва держалась на ногах от
усталости, и все же ей было немножко жалко, что кончился этот трудный и
опасный путь.
— А ты говорила — не дойдем!
Людмила прекрасно помнила, при каких обстоятельствах были сказаны эти
слова. «Неужели ему жалко, что он поцеловал меня? — она покраснела от этой
мысли. — Напоминает. Странный он человек. Гордый. Другой бы на его месте
давно понял и, пожалуй, не пропустил бы то, что само идет в руки. А он?
Может быть, именно за это я так его люблю».
Не прошло и пяти минут, как их подобрала попутная машина. В кузове
четырехтонного «доджа» сидели солдаты-артиллеристы с эмблемами
противотанкового истребительного полка на рукавах гимнастерок. К грузовику
была прицеплена 76-миллиметровая пушка. Земсков первым делом спросил, на
каком рубеже идут бои. Оказалось, что за ночь немцы продвинулись мало, но
наши войска уже отошли к Апшеронской. До нее оставалось не более двадцати
километров.
Косотруб немедленно завел новые знакомства. Поражая слушателей лихими
морскими словечками, он шутил и смеялся, как всегда, будто не пришлось ему
этой ночью пройти по лесам без малого сорок километров.
Земсков развернул карту и погрузился в ее изучение, а Людмила уснула
на ворохе серых шинелей, сломленная тяжкой усталостью и волнениями
последних суток.
В станице Апшеронской Косотруб сразу же заметил знакомые машины
морского дивизиона. Он радостно застучал кулаком по кабине. Земсков
спрыгнул с высокого кузова еще на ходу. Ему не терпелось скорее в часть.
Валерка попрощался с новыми знакомыми, причем, конечно, было сказано
неизменное: «гора с горой не сходится...», — и тоже соскочил на землю.
Людмила сошла последней. Ее спасители тут же забыли о ней, как только
миновала последняя тень опасности.
Первое, что узнал Земсков в дивизионе, было известие о ранении
комиссара. Еще у Белой, по дороге на огневую позицию, «виллис», в котором
ехали Арсеньев и Яновский, обстреляли автоматчики. Шофер и вестовой
командира полка погибли. Арсеньев сам сел за руль и с трудом доехал на
поврежденной машине до штаба дивизиона.
Комиссар лежал в задней комнате дома, где разместился штаб. Пуля
пробила ему правое плечо навылет, чуть пониже ключицы. Утром сознание
вернулось к нему. Преодолевая боль, Яновский давал последние указания
комиссарам батарей. Он говорил тихо, но отчетливо, отдыхая после каждой
фразы. Рядом стояли врач — майор из медсанбата и бледный Арсеньев. Только
сейчас он почувствовал, насколько необходим ему Яновский. При всей своей
гордости Арсеньев понимал, что, не будь Яновского, не было бы «корабля в
степи», который шел вперед, когда большинство частей отступало, и выходил
победителем из самых неравных схваток.
— Ты помолчи, Владимир Яковлевич, — просил Арсеньев, — все будет
сделано. Не беспокойся.
В комнату вошел Рощин. Он тихо сказал командиру дивизиона:
— Генерал договорился. Санитарный самолет вылетел. Скоро будет здесь.
Юра Горич укладывал медикаменты в чемоданчик.
— Кого же пошлем с комиссаром? — спросил он. — Не очень-то я доверяю
этим авиасестрам. Нужен свой человек. Была бы Людмила...
— Есть санинструктор Шубина! — сказала она, входя в комнату.
— Ты? Откуда ты взялась? А Земсков? — спросил комиссар, приподымаясь
с подушки. Горич насильно уложил его.
Людмиле пришлось вкратце рассказать о том, как Земсков нашел ее и как
они добирались до дивизиона. Тут же она узнала, что старший лейтенант
медслужбы пробивался из окружения вместе с танкистами. Он прибыл в часть
вечером. Земсков в это время разыскивал санитарный автобус на улицах
Майкопа.
Горич весь просиял, когда вошла Людмила. Он даже не обратил внимания
на ее вид. Главное — жива, а, во-вторых, есть кого послать с комиссаром.
— А может быть, все-таки не стоит самолетом? — опросил Арсеньев. —
«Мессершмиттов» полно. Не доберутся...
Горич энергично замотал головой:
— Нельзя иначе. Нужно срочно. В машине растрясет. Вот и майор
медслужбы говорит...
Над домом прожужжал «кукурузник» — «У-2». Он опустился прямо на
выгоне, в двух шагах от штаба. Комиссар опять впадал в бессознательное
состояние. Он упорно боролся со своей слабостью, пытался говорить, но речь
переходила в еле слышное бормотанье. Когда его поднесли на носилках к
самолету, Яновский снова открыл глаза. Он увидел Земскова и попытался
протянуть ему правую — свободную от бинтов руку, но рука безжизненно упала
на одеяло.
— Молодец!.. — еле слышно сказал Яновский. — Так и действуйте. До
свидания, Сергей Петрович, до свидания, друзья. Не позорьте наш Флаг
миноносца.
Людмила — как была нечесаная, немытая — села в самолет.
Гвардейцы-моряки стояли вокруг. Сомина било, как в лихорадке. Он пытался
заглянуть в самолет, чтобы еще раз увидеть комиссара, но авиасестра
захлопнула дверцу. Летчик взмахнул кожаной перчаткой и закричал:
— От винта!
Воздушная струя ударила в лица, взметнулась сухая пыль. Самолет
побежал по выгону, подпрыгивая на кочках. Вот он уже оторвался от земли,
прогудел низко над крышами, полез, рокоча от натуги, на воздушную горку,
развернулся, кренясь на крыло, и лег на курс.
— Счастливого плавания, комиссар!
Г Л А В А VIII
ПРЕДГОРЬЯ
1. КАШТАНОВАЯ РОЩА
Фронт остановился. Пришло, наконец, время, когда можно было
осмотреться или, как говорили в больших штабах, «подвести итоги». После
месяца непрерывных боев от Ростова до предгорий Кавказа дивизион моряков
отвели на отдых, в долину, километров на двадцать севернее Туапсе.
Местность эта называлась Каштановая роща. Здесь действительно было много
каштанов. Они росли вперемежку с дубами, буками и дикими яблонями,
покрывая склоны и дно долины, где разместились батареи морского дивизиона.
Здесь ничто не напоминало привычных степных просторов. Узкие дороги, с
которых не свернешь, бурные горные речки. Куда ни взглянешь — горы,
поросшие лесом, — темно-зеленые вблизи и синеющие в отдалении. На севере
подымалась причудливая гора Индюк. Она и впрямь напоминала нахохлившуюся
большую птицу.
Моряки уже успели испробовать «прелести горной войны». Они прошли от
Майкопа до Шаумяна, огрызаясь залпами и снова двигаясь дальше на
юго-запад. Здесь уже нельзя было маневрировать, неожиданно появляясь на
фланге у врага, уходить степными дорогами, закрывшись облаком пыли, как
дымовой завесой. Особенно тяжело приходилось зенитчикам. Самолеты
беспрерывно летали над узкими шоссе, и стоило только образоваться пробке,
как начиналась бомбежка. Теперь не было покоя и ночью. Осветительные
ракеты, сброшенные на парашютах, позволяли немецкой авиации вести
прицельное бомбометание по ущельям и дорогам, где находились наши войска.
И все-таки фронт остановился. Несмотря на старания гитлеровских
генералов продолжать движение вперед, наметилась еще зыбкая пока линия,
идущая по горам и руслам рек, через которую не прорвалась ни одна немецкая
часть. Эта линия твердела, покрываясь укреплениями, как твердеет поток
жидкой стали, выпущенной из мартеновской печи. В оборонительных боях и
ночных атаках, под вой пикирующих бомбардировщиков, под музыку кирки и
пилы складывался Закавказский фронт.
Для большинства командиров и бойцов это было долгожданное время
окончания отступления, но кое-кто смотрел на положение дел куда мрачнее.
Войска, входившие в Закавказский фронт, были окружены с трех сторон. С
севера — от Новороссийска, захваченного врагом, до горных перевалов
Главного Кавказского хребта, откуда спускались дороги к морю на Сочи и
Сухуми, стояли немецкие дивизии. С юго-запада и юга было море. Оставалось
пространство на востоке — единственный путь к Каспию, путь, связывающий
войска фронта со всей страной.
«Стоит немцам прорваться с гор на побережье, и весь фронт окажется в
мешке, — рассуждали пессимисты, — а это, несомненно, случится, как только
немцы возьмут Сталинград и бросят побольше войск на Кавказ». Впрочем,
противник и так не скупился на людские и материальные резервы для своего
Кавказского фронта. Слово «нефть» повторялось тысячи раз в речах Геббельса
и в приказах Гитлера. Свежие горно-стрелковые части, новые соединения
авиации и танков были брошены на Кавказ.
— Положение войск Закфронта представляется весьма затруднительным, —
говорил майор Будаков. И если вокруг были люди, в чьих дружеских чувствах
он не сомневался, майор добавлял: — С военной точки зрения было бы
целесообразнее начать эвакуацию фронта на восток теперь же, до начала
нового немецкого наступления. А оно не замедлит. Можете не сомневаться!
В отсутствии Яновского Будаков чувствовал себя куда свободнее. Он
считал себя незаурядным артиллеристом и тактиком и втайне полагал, что
командовать дивизионом или даже полком РС смог бы значительно разумнее,
чем Арсеньев.
— Недели Закфронта сочтены, — сказал он однажды в «кают-компании»,
оборудованной под деревьями Каштановой рощи, — и если Северная группа
сумеет пробиться на восток, то мы вместе со всей Приморской группой
окажемся сброшенными в Черное море, откуда ведет начало наш славный
дивизион. Надо, товарищи, смотреть правде в глаза.
В ответ на эти слова тихий начальник боепитания Ропак, никогда не
возражавший старшим по званию, возмутился:
— Что вы говорите, товарищ майор? Значит, вся героическая борьба в
степи — бесполезная, бесцельная... — От волнения он не мог подобрать
нужного слова. — А защита Ростова? А хотя бы тот путь, который проделали
мы с Земсковым в тылу у немцев? А бой на переправах через Кубань? Вы
просто не знаете цену нашим людям!
Начальник штаба резко оборвал его:
— Ваше дело — техника, товарищ инженер-капитан! — Потом он добавил
уже другим тоном: — Мне ясно, что боев на побережье не миновать, но,
конечно, мы будем сопротивляться. Не поймите меня неправильно.
Примерно то же говорил Лавриненко, но только другими словами:
— Скоро, морячки, будет вам море, по какому так скучаете. Ты,
Писарчук, плавал на кораблях?
В разговор вмешался проходивший мимо Клычков:
— Корабли ходют, а навоз в проруби плавает, все равно как ты, гнида!
Чего человека смущаешь? — свою реплику он заключил нелестным упоминанием
бога и родственников Лавриненко, на что тот, по своему обычаю, ответил:
— При чем бог, когда сам дурак, не понимаешь, что говорю. Будем
воевать — а там поглядим. Пожалуй, ложки много подешевеют...
— Какие ложки? — спросил Писарчук. Он был тугодум, но не любил, когда
оставались неясности.
— Обнаковенные ложки. Тебя, к примеру, убьют, ложка останется.
Клычков сплюнул сквозь зубы и пошел вразвалку по дорожке, уже
проторенной бойцами среди густой травы, а Лавриненко захихикал, показывая
мелкие желтые зубы.
Старшина батареи ПВО — ПТО Горлопаев, превратившийся в старшину
взвода, хоть такая должность и не была предусмотрена, не принял участия в
разговоре. Горлопаев был занят тяжелой работой. Перед ним лежал на
снарядных ящиках кусок сравнительно чистой оберточной бумаги, на которой
следовало выписать материальные потери батареи за период степных боев. Он
выводил корявые строчки, старательно припоминая все имущество батареи, и
иногда, не подымая глаз, бросал вопрос:
— Тютькин! В тебя котелок сохранный? Гришин! Ты где подел запасной
скат?
Из-за кустов вышел младший лейтенант Сомин. Белкин подал команду
«Смирно!» Он был теперь командиром первого орудия и так же, как сам
командир дивизиона, считал, что боевая обстановка не исключает
подтянутости и дисциплины. Сомин, к стыду своему, не раз пренебрегал
уставными требованиями. Теперь он с гордостью смотрел на Белкина: «Что ни
говори — мой ученик!»
Горлопаев нехотя встал:
— Докладаю вам, товарищ командир взвода, боевые потери.
Сомин взял протянутую бумагу и начал читать, с трудом разбирая
сочинение Горлопаева:
— «Шинелей рядового состава — тринадцать, поясных ремней —
одиннадцать, телогрейка ватная — одна, прибор, что чистить винтовку, —
восемь, скат запасной — один, портянок — шестнадцать пар, пилоток — одна».
«Это — моя. Понятно! — Сомин вспомнил подсолнечное поле. — Как мало прошло
с тех пор, а все мы стали другими», — подумал он.
— Постой, постой! Что ты тут написал: «ложка — одна, пушка — одна...»
Раздался дружный хохот. Старшина рявкнул на Белкина:
— А ты чего оскалился? Небось, еще в лейтенанты не вышел!
Сказано это было, конечно, с нехитрым намеком на Сомина. Он не стал
отвечать Горлопаеву. Темный, но в сущности неплохой человек. Были в
дивизионе и другие люди, повыше Горлопаева, которых раздражало выдвижение
среднего комсостава из сержантов. К числу их относился, как ни странно,
командир дивизиона. В свое время Яновскому пришлось положить немало труда,
чтобы доказать Арсеньеву неизбежность пополнения дивизиона из сухопутных
частей. Сейчас Яновского не было, и некому было разбить неверный взгляд
Арсеньева на выдвижение командных кадров. Учить? Обязательно! Не успел
дивизион прийти на отдых, как немедленно начались занятия по артстрелковой
подготовке, по тактике, по радиосвязи. Учились все — от командиров батарей
до рядовых. Учился и сам Арсеньев. Он понимал, что горная война потребует
изменения тактики, новых приемов и навыков. Занятия начинались с утра.
Комбаты и командиры взводов тренировались в привязке точек в горах, в
выборе огневых позиций. Боевые машины форсировали горные реки,
преодолевали крутые подъемы. Создана была специальная школа командиров
взводов, где под руководством Будакова и Сотника учились наиболее
способные сержанты. Многим из них уже приходилось практически выполнять
обязанности командира огневого взвода. Земсков ежедневно занимался с
разведчиками, и не только со своими — дивизионными, но и с разведчиками
батарей. Эти занятия регулярно посещал по собственному желанию мичман
Бодров, которого в дивизионе считали лучшим разведчиком после Земскова.
Для Арсеньева не было теперь ничего важнее учебы. И, как к каждому своему
делу, он относился к ней самозабвенно, не щадя ни себя, ни других. Но это
вовсе не значило, что он хотел присваивать сержантам звания средних
командиров.
— Не будет у них должного авторитета ни среди бойцов, ни среди
командного состава! — говорил он. Будаков поддерживал командира дивизиона,
а комиссар второй батареи Коржиков, временно заменявший Яновского, не умел
проводить свою линию. Он просто подчинялся. Это было проще.
Когда командиры батарей выдвигали старшин и сержантов на присвоение
звания младшего лейтенанта, Коржиков отвечал им:
— Комдив сказал, что незачем. Получим пополнение с Черноморского
флота.
«Комдив сказал», «комдив решил», «комдив запретил» — да
...Закладка в соц.сетях
