Жанр: Электронное издание
flag_minonosca
... рассвет?» Командир БЧ-2 старший лейтенант Лаптев, худощавый, с темными
дугами под блестящими стеклами очков, посмотрел на Закутникова с грустной
улыбкой:
— А ведь ты шутишь через силу, лейтенант. Не надо. И не смотри так
часто на часы. Давай-ка лучше в шахматы. Твои — белые.
Замолчали. Гудение турбин глухо доносилось через переборку, и
позвякивала в пустом стакане ложка.
Внезапно резкий звонок разорвал тишину: боевая тревога!
Кают-компания опустела. Корабль сразу ожил. По трапам, по коридорам
побежали люди, с визгом задраивались люки. Непрерывный звонок раздавался
еще около полминуты. Когда он затих, все уже стояли на своих боевых
постах. Готовность № 1.
На востоке мгла серела. Стали заметны рваные очертания облаков.
3. «НА ПИСТОЛЕТНЫЙ ВЫСТРЕЛ!»
Перед восходом солнца знобко и неуютно. Свет медленно вытесняет тьму,
и временами туманная мгла кажется еще непроницаемее, словно ночь делает
последнюю попытку удержаться перед лицом наступающего дня. В этот тусклый
час все кажется зыбким и расплывчатым. Острый холод стелется над водой, и
люди поплотнее застегивают шинели и бушлаты.
Арсеньев провел на мостике всю ночь. Он сидел в своем кресле перед
приборами, поблескивающими разноцветными лампочками, и изредка разжимал
губы, чтобы отдать короткое приказание.
Вахтенный офицер у репитера гирокомпаса, старший помощник Зимин и
командир БЧ-2 Лаптев не проронили за последние часы ни одного слова.
Справа и слева на крыльях мостика, пронизываемые стремительным ветром,
стояли у визиров сигнальщики. Начинало качать. Холодные брызги долетали до
мостика. На полубаке все было мокрым. Орудийные башни, шпили, кнехты,
якорь-цепи, тянущиеся по палубе из клюзов в цепные ящики, казались
покрытыми липкой пленкой.
В 4 часа 30 минут с командно-дальномерного пункта доложили: прямо по
курсу — берег. Дистанция 120 кабельтов.
Арсеньев поднялся с кресла:
— На румбе?
— На румбе двести семьдесят.
— Лево руля. На румб двести сорок. — Он перевел рукоятки машинного
телеграфа на «Самый полный» и сказал, наклонившись к переговорной трубе: —
Выжать весь ход, сколько возможно.
Корабль уже лег на новый курс. Вероятно, где-то поблизости
простирались минные поля. Может быть, справа, может быть, слева, может
быть, прямо по курсу колышется на глубине нескольких метров металлический
шар с чуткими отростками. Одно лишь прикосновение...
«Киев» шел в кильватерной струе «Ростова», который оставлял за собой
зеленую, словно стеклянную дорогу. Становилось светлее. Туман расползался
слоистыми полосами, а далеко за кормой — на востоке разметались над
горизонтом розовые перья облаков.
Вахтенный докладывал каждые две минуты:
— Дистанция девяносто кабельтов.
— Дистанция восемьдесят пять кабельтов...
Корабли давно вошли в сферу огня береговых батарей. Теперь в визир
или в бинокль можно было уже различить очертания города, распластавшегося
вогнутой дугой на обрывистом берегу. В направлении с севера на юг тянулся
массивный волнорез с маяком на конце, а дальше на берегу громоздились
портовые сооружения.
— Дистанция семьдесят пять кабельтов...
Арсеньев молчал. Зимин подумал, что он не расслышал доклада и
повторил:
— Товарищ командир, семьдесят пять кабельтов.
Арсеньев удивленно взглянул на него. Он почти не сомневался в том,
что береговые батареи огнем накроют лидеры. Важно было поджечь нефтебаки
до того, как это произойдет. В сознании его все время звучало: «На
пистолетный выстрел!»
Те, кто стоял на ходовом мостике рядом с командиром, и те, кто
находился в орудийных башнях, у приборов, в жарких котельных отделениях и
в снарядных погребах, понимали, что командир хочет нанести удар наверняка,
достать залпами бензобаки, расположенные в глубине суши, заставить врага
обнаружить огневые средства, даже если для этого придется приблизиться к
самому волнорезу с толстым полосатым маяком. Уж там-то, наверно, заметили
корабли, сейчас раздастся свист снарядов, потом разрывы...
Младший штурман Закутников выронил карандаш из дрогнувших пальцев.
Сидя в штурманской рубке, он не видел ни берега, ни маяка, но линия курса,
проложенная на карте, уже почти упиралась в берег. Лейтенант втянул голову
в плечи. Скорее бы начался бой! Это стремительное движение в тишине,
нарушаемой только шумом вентиляторов, угнетало его, прижимало к столу, не
давало работать. В трубке раздался голос вахтенного командира:
— Штурманская! Ложимся на боевой курс...
Лейтенант вздрогнул, схватил карандаш и линейку. Лаг показывал
скорость 35 узлов.
До берега оставалось 45 кабельтов, когда корабль вышел из тумана.
Валерка Косотруб даже без бинокля видел теперь высокое здание причудливой
архитектуры у самого берега. Левее простиралась площадь, чуть дальше
какая-то бесформенная темная постройка, должно быть элеватор. На заднем
плане из общей массы домов выделялись церковь и какие-то три высокие трубы
— одна рядом с другой.
Командир батареи Николаев видел все это гораздо четче с
командно-дальномерного пункта. Он не чувствовал ни страха, ни волнения. Но
ему все время казалось, что командир корабля пропустил момент. Только
из-за тумана противник не заметил до сих пор корабли. Но они уже вышли из
тумана... Небо все светлее... Сейчас покажется край солнечного диска...
Чего ждет командир?..
Медленно повернулись орудийные башни, стволы стотридцатимиллиметровых
орудий главного калибра поднялись вверх. Глубоко внизу, под палубами, в
центральном артиллерийском посту, уже выработали данные. Арсеньев перешел
в боевую рубку вместе с вахтенным офицером и командиром БЧ-2.
«На пистолетный выстрел!» — ему самому не верилось, что враг до сих
пор не обнаружил лидеры. Но сейчас — все! Он повернулся к командиру БЧ-2
Лаптеву и тихо сказал:
— Открыть огонь по нефтебакам.
На вышке сигнального поста у входа в гавань Констанцы
солдат-наблюдатель отчаянно боролся с сонной одурью. Он изо всех сил пялил
глаза в бинокль, но веки слипались, и в туманной дали чудились ему нелепые
видения — какие-то руки тянулись из-за горизонта, перекошенные лица
плавали в поле бинокля. Он протер глаза и понял, что это только облака. А
веки снова неудержимо опускались, и уже в узенькой щелочке глаз, как
предутренний сон, скользнул силуэт корабля. Скользнул и скрылся.
Наблюдатель вздрогнул, схватил телефонную трубку. С соседнего поста
никакого силуэта не видели. Он снова взялся за бинокль, но теперь уже не
мог обнаружить силуэт в голубовато-сером пространстве. Глаза слезились от
напряжения. Наблюдатель опустил бинокль. В этот момент внезапный гром
рванул тишину и эхо повторило его.
Набережная сразу наполнилась народом. Выскакивали полуодетые, наспех
натягивали мундиры и шинели. Смотрели вверх, но в бледном небе не было
самолетов. А гремело снова и снова. Гигантское пламя заслонило полнеба.
Клубы черно-коричневого дыма поднялись над нефтебаками. Люди метались
среди огня и дыма. Паника охватила даже самых хладнокровных.
Внезапные залпы ошеломили противника. Он открыл огонь позже, чем
можно было предположить. А тем временем орудия «Ростова» и «Киева»
стреляли не переставая. Не успевал прозвучать залп, как в орудийных башнях
раздавался низкий и сильный звук ревуна, и почти мгновенно следовал новый
залп.
Ревун — залп!
Ревун — залп!
Ревун — залп!
Баки пылали. Арсеньев перенес огонь на портовые сооружения и
транспорты, стоявшие у стенки за волнорезом. Теперь лидеры шли вдоль линии
причалов. Береговые батареи уже открыли огонь, но из-за грохота
собственных орудий на «Ростове» не слышно было разрывов первых снарядов,
выпущенных по кораблям.
Снаряды летели с большим недолетом. В это время весь порт содрогнулся
от нескольких почти одновременных могучих взрывов. Это взлетели на воздух
склады боезапаса. Гавань Констанцы заволокло дымом.
4. ПОСЛЕДНИЙ ВЫСТРЕЛ
Когда в порту взорвался боезапас, а Николаев доложил с
командно-дальномерного пункта, что все стреляющие береговые батареи
противника запеленгованы, Арсеньев вызвал шифровальщика:
— Передать в штаб флота: задание выполнил, даю координаты батарей
противника.
Теперь можно было ложиться на курс отхода. На «Киев» передали сигнал:
«Начать отход. Дым».
Арсеньев вынул из портсигара папиросу, но прикурить ее не успел. В
момент поворота на курс отхода на «Киеве» раздался взрыв. Столб огня и
дыма взметнулся высоко вверх. Все, кто был на верхней палубе «Ростова»,
видели, как «Киев» сильно накренился на левый борт и перевернулся килем
вверх. Он затонул прежде, чем «Ростов» успел сделать поворот, чтобы прийти
на помощь.
Это почти мгновенное исчезновение корабля, который только что вел
огонь, корабля, где у каждого были друзья, казалось невероятным. Арсеньев
представил себе толстое лицо Глущенко. Как же это?..
— Прямое попадание в зарядный погреб, — сказал Зимин.
Арсеньев опустил голову.
Ему казалось, что он в чем-то виноват перед Глущенко, перед всем этим
кораблем, доверенным ему как командиру ударной группы.
Солнце уже взошло. Малиновый диск только что поднялся над линией
горизонта, и в отлогих лучах вся поверхность моря казалась затянутой
колеблющейся золотой тканью. Десятки глаз тщетно всматривались вдаль,
чтобы различить людей среди гребней волн. Но, кроме вечной констанской
зыби, которая не утихает ни на минуту, не видно было ничего.
С крейсера, возглавлявшего группу прикрытия, передали по радио:
«Отходить на ост самым полным». Арсеньев положил руль право на борт.
Всплески взметались вокруг корабля, вставая сплошной водяной стеной.
Машины работали на пределе. Никогда еще с момента спуска лидера на воду
его винты не вращались с такой бешеной быстротой. Лаг показывал 42 узла.
Снаряд разорвался на полубаке. Он попал прямо в первую башню. Там
начался пожар. От страшного сотрясения вздрогнула вся носовая надстройка.
Второй снаряд упал в нескольких метрах от левого борта, и осколки со
свистом пронеслись над палубой.
«Накрыли!» — подумал Арсеньев. Он хотел резко изменить курс, чтобы
сбить пристрелку, но связь из боевой рубки была нарушена. Вышел из строя
репитер гирокомпаса. Не работал машинный телеграф. Оставаться в боевой
рубке было бессмысленно. Арсеньев распахнул дверь и, скользнув руками по
поручням трапа, выбежал на верхнюю палубу. В это время корабль резко
повернул влево.
— Молодцы! Догадались сами положить лево на борт, — крикнул Зимин. Он
побежал по шкафуту вслед за Арсеньевым, который спешил на запасный
командный пункт, расположенный на кормовой надстройке. Зимину оставалось
всего несколько шагов до трапа, когда осколок ударил его в грудь.
На полубаке артиллеристы выносили снаряды из развороченной первой
башни. Лейтенант Николаев в расстегнутом кителе и в сбитой на затылок
фуражке таскал снаряды вместе с матросами. Здесь же был комиссар корабля
Батурин. Пятнадцать лет назад он служил палубным комендором на легендарном
«Гаврииле». Этот неторопливый пожилой человек, казалось, обладал
способностью находиться одновременно и в котельном отделении, и на верхней
палубе, и в штурманской рубке. В самом начале боя он ушел из боевой рубки.
— Пойду к матросам. Там от меня больше пользы, — сказал он Арсеньеву.
И действительно его присутствие среди личного состава во время обстрела
оказалось просто необходимым. Плавные движения комиссара, его окающий
волжский говорок и даже старенькая, видавшая виды фуражка с треснувшим
козырьком вносили спокойствие и уверенность, где бы он ни появился. Чуть
сутулясь и широко расставляя ноги, он шел от одного боевого поста к
другому, замечая каждую неполадку, помогая и словом и делом.
Убедившись, что пожар на полубаке погашен, Батурин направился на ют.
Еще несколько всплесков вскинулись за кормой, и обстрел прекратился.
Комиссар глубоко вздохнул. Ему даже не верилось, что выстрелы береговых
батарей уже не достигают корабля. Валерка Косотруб, стоявший на кормовом
мостике, перегнулся через поручни. Он не мог удержаться, чтобы не
поделиться своей бурной радостью.
— А от батарей мы все-таки ушли, товарищ комиссар!
— Ты гляди-ка в оба! — ответил комиссар. — Обрадовался! Пловец!
«Все-таки ушли!» — эта мысль была у каждого, потому что почти никто,
за исключением командира корабля, не надеялся выйти живым из-под артогня.
Но ни Арсеньев, ни Батурин, ни Зимин, лежавший теперь в кают-компании,
превращенной в госпиталь, не считали, что бой закончен.
Не прошло и пяти минут после прекращения обстрела, как с кормового
мостика раздался голос Косотруба:
— Справа 120, четыре торпедных катера!
Орудия главного калибра открыли заградогонь. Николаев, находившийся
теперь тоже на кормовой надстройке, видел, как перевернулся один из
катеров. Остальным удалось проскочить. Они стремительно приближались,
раскинув перед собой широкие белые усы пены. Лаптев приказал открыть огонь
по ним зенитной батарее.
— Верткие, сволочи! — проворчал Клычков. Это был лучший наводчик.
Короткий, широколицый, словно вросший в палубу, он не отрывался от прицела
орудия.
— А ну, держи! — с первого снаряда Клычкову удалось попасть в
головной катер. Клычков на мгновенье обернулся, и Батурин, стоявший рядом,
увидел его счастливое лицо, по которому ползли капельки пота, оставляя за
собой извилистую дорожку.
— След торпеды! — закричал Косотруб. — Еще торпеда!
Действительно, остальные катера уже разворачивались, выпустив по две
торпеды.
Арсеньев резко положил руль лево на борт. Торпеды прошли мимо, но уже
появился новый противник — самый грозный, о котором помнили все, удивляясь
его отсутствию.
Солнце поднималось над морем, и, как обычно, с солнечной стороны едва
заметной цепочкой заходили самолеты.
«Вот теперь начинается настоящий бой», — подумал Арсеньев.
Огонь вели все исправные орудия. Кок Гуляев, приписанный по боевому
расписанию к зенитной пушке, действовал быстро и хладнокровно, словно у
своей плиты на камбузе. Перестук зенитных автоматов слился с воем
пикировщиков. Их первый заход был неудачен. Бомбы легли далеко за кормой
корабля, вздымая огромные фонтаны воды.
Арсеньев запросил сведения с боевых постов. Потери были велики.
Больше шестидесяти убитых и раненых. Три орудия выведены из строя. В
надводной части несколько вмятин. Это были результаты артобстрела.
Снова самолеты пикировали на корабль. Зенитки стреляли длинными
очередями. Непрерывно меняя курсы, ведя огонь с правого и левого борта,
корабль уклонялся от бомб. Командир автоматной батареи был убит наповал
осколком в висок. Его заменил комиссар корабля. Он по-прежнему был спокоен
и нетороплив. Старший лейтенант Лаптев, уже раненный в руку, без фуражки,
в очках, с биноклем, болтающимся на тощей шее, прошел по кораблю,
сотрясающемуся от взрывов, и поднялся на прожекторный мостик. Здесь были
установлены два зенитных автомата. Они стреляли длинными очередями.
Заряжающие едва успевали вставлять обоймы со снарядами.
«Невозможно вести такой огонь. Захлебнутся зенитки», — подумал Лаптев
и тут же скомандовал: — По пикирующему — непрерывными! — Это были его
последние слова. Бомба попала прямо в орудие, у которого он стоял. Вторая
бомба разорвалась у самого борта.
От дыма, горелой краски, орудийной копоти невозможно было дышать.
Пламя, как вор, выглядывало рыжими вихрами то из-за переборки, то из люка,
то из ящика с боезапасом, как только люди отворачивались в другую сторону.
Румынский берег уже скрылся, но там, на западе, еще можно было
различить темное облако — дым пожаров.
— Горит! — указал на берег Клычков пробегавшему мимо него Косотрубу.
У Валерки была разбита скула. Он едва держался на ногах от усталости,
но на конопатом лице играла обычная озорная улыбка.
— Горит, Федя, и гореть будет, пока вовсе не сгорит! Хана теперь им!
«Да и нам, пожалуй, тоже, — подумал Клычков, — долго не протянем».
Младший штурман Закутников был легко ранен. Он вышел на минутку из
штурманской рубки, чтобы взять пеленг на берег. Осколок ударился в пилерс
и отскочил прямо в руку лейтенанту. На медпункте руку наскоро перевязали,
и лейтенант отправился назад в штурманскую. Теперь он был полон такой
энергии, какой и не ожидал в себе. Ему казалось, что самое страшное —
позади. Увидев комиссара, распоряжавшегося у зенитных орудий, Закутников
остановился. Ему хотелось совершить что-то значительное, самому сбить
самолет или спасти кого-нибудь от смерти. Батурин, не обращая внимания на
лейтенанта, действовал спокойно и уверенно, как на учебных стрельбах,
будто вокруг вовсе не рвались бомбы.
— Разрешите вас заменить, товарищ комиссар? — спросил Закутников.
Комиссар сердито посмотрел на него:
— Давай на свой пост! Что с рукой-то?
Закутников хотел ответить, что это пустяки, но не успел. Взрывная
волна сбила его с ног. Он откатился к фальшборту и ударился головой о
стойку. Очнулся Закутников уже в кают-компании, превращенной в госпиталь.
У стола, покрытого клеенкой в бурых пятнах, стоял врач. Руки его были до
локтей измазаны кровью. Не оборачиваясь, он крикнул:
— Доложите командиру: убитых — сорок шесть, в том числе комиссар
Батурин. Раненых — семьдесят восемь.
Арсеньев стоял на кормовом мостике, зажав в зубах давно погасшую
папиросу. Обломки искореженного металла покрывали палубу. У разбитых
орудий лежали трупы. Санитары не успевали уносить раненых в переполненную
кают-компанию. А с запада надвигалась новая волна бомбардировщиков.
Внизу, в котельных отделениях, в трюмах и жилых помещениях, шла
борьба еще более ожесточенная — борьба с водой, которая врывалась через
пробоину в носовой части. Арсеньев послал туда всех свободных от ведения
огня. Одной из аварийных групп командовал мичман Бодров. Здесь, в глубине,
бомбежка была еще страшнее. Корпус корабля сотрясался от близких разрывов.
Люди падали с ног, чтобы тут же вскочить и снова из последних сил
подпирать бревнами водонепроницаемые переборки, которые прогибались под
напором воды. Отступая из отсека в отсек, Бодров со своей группой яростно
продолжал отстаивать жизнь корабля.
— А ну, нажмем, хлопцы! Дальше вода не пойдет! — кричал Бодров, но
вода неумолимо появлялась во всех помещениях. Она пробивалась сквозь щели,
подкрадывалась снизу к ногам, струйками стекала сверху. Откачивающая
система не справлялась. После очередного разрыва погас свет. Бодров
включил аккумуляторный фонарь, висевший у него на шее. Ему даже в голову
не приходило, что можно подняться наверх. С ожесточением отчаяния он
продолжал командовать, веря, что если Арсеньев не отзывает его, то значит
есть еще какая-то надежда на спасение.
Дифферент на нос увеличивался, носовая часть корабля уходила под
воду, но одна из турбин продолжала еще работать, и корабль двигался вперед
— на восток — курс 90, как приказал командир. Но вот остановилась машина.
Бодров выпрямился и прислонился к переборке. Сзади по темному коридору
кто-то пробирался ощупью. Он услышал голос Косотруба:
— Мичман! Все наверх!
Бодров почувствовал вдруг непреодолимую усталость. Под его ногами уже
струилась вода.
— Кто приказал?
— Командир корабля. Все наверх, говорят вам!
Пропустив всех вперед, Бодров отбросил гаечный ключ, который держал в
руках, и последним поднялся на палубу. Здесь было тихо. Уже не стреляли
орудия. Лидер «Ростов» превратился в неподвижную мишень, покачивающуюся на
волнах.
В кают-компании раненые и мертвые лежали вповалку на палубе, на
столах, в проходах. Обессилевший доктор накладывал повязку на размозженное
бедро полуголого моряка, а тот уже не стонал, а только порывисто втягивал
в себя воздух. Лежа на столе у борта, Зимин отдраил иллюминатор и выглянул
наружу. Он увидел вдали несколько бомбардировщиков. Едва превозмогая боль,
Зимин снова задраил иллюминатор, встал на ноги и сказал:
— Наверх!
Те, кто мог хоть немного двигаться, вместе с доктором начали
подниматься наверх. Поддерживая друг друга, они карабкались по трапу,
скользкому от крови. Опираясь на обломок железного поручня, Зимин выбрался
на палубу.
Один из самолетов пошел на корабль бреющим полетом, стреляя из пушек
и пулеметов. Зимин почувствовал, что ему обожгло плечо, и в тот же момент
он увидел, как флаг корабля, сорванный осколком с гафеля грот-мачты, упал
на палубу. Зимин рванулся вперед, но не удержался на ногах и свалился
грудью на штормовой леер, вцепившись в него обеими руками. К флагу уже
бежали со всех сторон. Бодров поднял его и передал на кормовой мостик.
Лейтенант Николаев укрепил флаг на конце ствола зенитного автомата. Кто-то
из матросов тут же начал вращать маховик подъемного механизма.
Все, кто еще держался на ногах, повернулись к флагу. Их было человек
сорок, а то и меньше. Они тесно сошлись вокруг орудия с флагом: Зимин,
Николаев, Закутников, странно повзрослевший за это утро. Рядом с ним
Бодров, матросы — Клычков, Гуляев в изодранных кровавых фланелевках. Кровь
была всюду — на мокрой палубе, на поручнях и переборках, на замках
разбитых орудий, даже на кормовом флаге, потому что в крови были руки
боцмана Бодрова. Ветер расправил ленточки на бескозырках с золотой
надписью «Ростов» и развернул бело-голубое полотнище над тонущим лидером.
— Справа десять — корабли! — закричал, срывая голос Косотруб.
Эсминцы из группы прикрытия самым полным шли навстречу лидеру, но они
были слишком далеко, чтобы успеть. Арсеньев даже не обернулся на крик
сигнальщика. Он видел только два «Юнкерса-87», которые разворачивались на
боевой курс.
— По самолету! — крикнул Арсеньев.
Николаев, Клычков и Гуляев кинулись к последнему уцелевшему зенитному
автомату. Застучали выстрелы. Пикировщик с воем обрушился на корабль.
Если бы эсминцы, спешившие на выручку, были ближе, с них могли бы
увидеть, как от прямого попадания бомбы «Ростов» переломился пополам.
Носовая часть тут же пошла ко дну, а кормовая, с обнажившимися винтами,
все еще держалась на плаву. С кормового мостика грохотали выстрелы
зенитного автомата.
Когда второй «юнкерс» спикировал на эти обломки корабля, снаряд
угодил ему прямо в моторную группу. Самолет взорвался в воздухе, даже не
долетев до воды. Это был последний выстрел «Ростова». В дыму и огне уже
ничего нельзя было разобрать, но на поднятом в зенит орудийном стволе все
еще развевался бело-голубой флаг с красной звездой.
Г Л А В А II
МОРЯКИ
1. ЭТО НЕ ПОЛ, А ПАЛУБА
Сержант Сомин лежал на нарах в темной комнате и смотрел в окно. За
окном тоже было темно и только изредка вспыхивали голубые затемненные
фары. Справа и слева от Сомина лежали такие же, как и он, люди в измятых
летних гимнастерках. Пахло мокрыми шинелями, новыми кирзовыми сапогами и
еще чем-то, очень противным.
«Закурить, что ли?» — Он полез в карман, но вспомнил, что махорка
кончилась еще вчера. «До каких же пор мы будем здесь торчать!» —
Отвернувшись от окна, Сомин закрылся с головой шинелью, и сразу она
отгородила его от внешнего мира, а воспоминания двинулись в путь сами
собой.
В девятнадцать лет детство кажется очень далеким, гораздо дальше, чем
это бывает в более зрелом возрасте. Картины родного города, излучина реки,
дом под красной крышей и собака во дворе промелькнули мгновенно. Потом
Володя Сомин увидел себя уже в Москве студентом первого курса истфака.
Москва в представлении Сомина была неразрывно связана с Маринкой.
Просто нельзя было себе представить, чтобы она не жила в этом городе. А
сейчас Маринки нет, и неизвестно, где она. Как только Сомину пришло в
голову страшное слово «эвакуация», все, что было до начала войны,
отодвинулось на задний план, словно это происходило с кем-то другим —
милый неправдоподобный рассказ о чем-то далеком. Три месяца в армии были
отдельной, новой и единственно реальной жизнью, хотя за это время Володя
не видел ни одного фашиста, кроме тех, что были изображены на погрудных
мишенях в учебном полку. Попытавшись припомнить первые дни войны, раньше
всего он увидел мешки с песком, загораживающие витрины. На стенах домов
намалеваны маскировочные клумбы и деревья. Первый плакат: Гитлер просунул
свое рыло сквозь разорванный договор, а красноармеец всадил ему в лоб
русский четырехгранный штык.
Воспоминания тех дней были очень четки, но не многочисленны. Память
отбирала только то, что действовало сильнее всего. Например, первая бомба,
разорвавшаяся в переулке, и оконные рамы, лежащие в комнате на полу. Или
длинный зеленоватый «юнкерс» на площади Свердлова. Володя старался тогда
представить себе, как падал этот самолет, когда его сбили наши зенитчики.
Вскоре ему самому пришлось стать зенитчиком. Он видел себя шагающим
на призывной пункт по пустынному утреннему переулку. На стенах чернели
надписи: «Бомбоубежище». На Володе была клетчатая кепка и новый костюм, а
за плечами — туристский рюкзак, набитый до отказа. Впоследствии, за
исключением авторучки и безопасной бритвы, не понадобилась ни одна вещь из
взятых с собой. Все пришлось отослать.
В учебном полку были разные люди. Много таких же первокурсников, как
Володя, которые воображали, что их сразу же пошлют на передовую. Были и
люди постарше. Всех собрали в клубе. Володя подошел к репродуктору и
включил
...Закладка в соц.сетях
