Жанр: Электронное издание
flag_minonosca
...большими глотками.
— Людмила, Людмила! — повторял Земсков. Только одним этим словом он
мог выразить свое отчаяние.
— Андрей, где мы с тобой?
— На Волчьей мельнице. Не говори! Я переменю повязку.
— Не надо. Мне хорошо... — Она обвела взглядом мокрые стены. — Еще
девчонкой хотела прийти сюда ночью. И пришла — с тобой. Андрей, скажи мне
еще раз, как называется эта река?..
— Какая река? — он не сразу понял, чего она хочет.
— Та речка, что мы переходили вброд. Под Майкопом... Помнишь?
— Курджипс она называется.
— Курджипс... — повторила она, — какое хорошее слово! Подыми меня,
Андрей. Я хочу сидеть рядом с тобой, как на сеновале в Майкопе.
Земсков приподнял ее, осторожно придерживая за плечи. Луна светила им
прямо в лица.
— Крепче, крепче держи меня! — сказала Людмила. — Теперь не страшно.
Только почему так темно? Я не вижу тебя! Ты — далеко. Ты уходишь,
Андрей?..
— Я здесь, Людмила! Смотри же!
— Поцелуй меня... — еле слышно попросила она.
Губы Людмилы были еще теплыми, но она уже не почувствовала, его
поцелуя. Он положил ее голову себе на колени. Дыхание становилось все
слабее. Луна уходила из окна. Вместе с ней уходила надежная душа Людмилы.
Скоро стало темно. Только окно светилось. Ветерок качнул гирлянды
паутины, пробрался в подвал. Волосы Людмилы зашевелились и коснулись руки
Андрея.
Он еще долго сидел на холодном мельничном камне. По шоссе, лязгая
гусеницами, двигались танки. Много танков. Земсков поднялся, взял автомат
и, не оглядываясь, вышел из подвала.
По звукам, доносившимся с дороги, по легким шорохам ночи, Земсков не
понял, а скорее почувствовал, что кольцо окружения сжимается вокруг полка.
Луна уже опускалась за лес. Неуклонно приближался рассвет нового дня. Этот
день нужно будет прожить без Людмилы, потому что ее нет нигде. Потом будут
другие дни, множество бесконечных дней, а ее нет нигде и не будет никогда.
Впервые в жизни Земсков понял ледяную твердость этого слова: «никогда!»
Он не мог думать ни о чем, кроме Людмилы. Ее голос заполнял пустоту
ночи, ее шаги слышались рядом, ее глаза светились перед его глазами, и
все-таки Земсков видел, слышал и запоминал все.
Пересекая луг, он видел танки, остановившиеся на дороге. А слева по
проселку шла другая колонна, и Земсков слышал ее тяжелый ход. Он запомнил,
в каком месте донеслись до него голоса немецких солдат, и в каком
направлении прошли неуклюжие немецкие грузовики.
Светало, когда Земсков вышел на развилку дорог. Дальше шла одна
дорога на хутор Кеслерово, где находился полк, вернее, два дивизиона и
батарея Сомина. Эта дорога пересекала равнину, позволяющую танкам
развернуться широким фронтом. Значит нельзя их пропустить сюда. Командир,
корректирующий огонь, должен находиться на самой развилке или лучше — чуть
подальше, в кустах, лежащих в пространстве между двумя сходящимися
дорогами. Вот отличное место для НП!
Невдалеке, в жиденькой посадке у дороги, ведущей в Кеслерово,
раздавались выстрелы. Взорвалось несколько гранат. «Это, может быть,
Косотруб», — подумал Земсков и побежал к посадке. Навстречу ему выскочили
из-за деревьев двое немецких солдат. Земсков поднял автомат, но раньше,
чем он успел нажать на спуск, прогремели две очереди. Один из солдат
кубарем скатился в канаву, другой упал посреди дороги. Из посадки вышли
двое в таких же комбинезонах, как у Земскова. Он узнал своих разведчиков —
Иргаша и Журавлева. Час назад они вышли в разведку по приказанию
подполковника Будакова. Группу возглавлял Бодров. В посадке разведчики
столкнулись с группой немецкой разведки. Результаты боя были налицо:
Бодров и двое разведчиков — ранены, трое, в том числе и радист — убиты.
Один вражеский солдат захвачен в плен, остальные истреблены.
Бодров так обрадовался, увидев Земскова, что забыл о своих ранениях.
Он кинулся обнимать капитана, но застонал от боли и сел на траву,
схватившись здоровой рукой за шею. Другая рука висела у него на перевязи.
Бодров рассказал Земскову о том, какой шум поднял Будаков после его
исчезновения, а скоро обнаружилось, что исчезли Косотруб и Людмила.
— Косотруб вернулся? — с тревогой спросил Земсков.
— Нет. Мы вышли час назад. Он не появлялся. Чего ты так побледнел?
Земсков рассказал обо всем, что с ним произошло. Он говорил с трудом,
словно ворочал камни.
— Вот и все, — закончил Земсков, — Людмила осталась на Волчьей
мельнице, а я пошел вперед и встретил вас.
Все молчали. Даже раненый боец, которому было очень плохо, перестал
стонать.
Земсков стер рукавом гимнастерки пот и грязь с лица.
— Теперь надо думать о полке. Что приказал Назаренко?
— Он не мог сообщить часа, но сегодня утром здесь будут наши
мотомехчасти. Надо продержаться. Я вышел, чтобы корректировать огонь, если
противник будет наступать, да вот задело гранатой, а радист убит. Паршиво
получается!
Земсков подошел к пленному. Это был рослый молодой солдат
мотомеханизированных войск, видимо из того самого полка, который
расположился в Павловском. Его оглушило разрывом гранаты, а когда он
пришел в себя, то был уже связан.
— Журавлев! Развяжи ему ноги. Von welchem Regimente sind Sie?* —
спросил Земсков. Немец демонстративно отвернулся.
Земсков почувствовал, что им овладевает незнакомая до сих пор ярость:
— Aufstehen!**
— Ich werde nicht antworten***.
_______________
* Из какого вы полка? (нем.)
** Встать! (нем.)
*** Я не буду отвечать (нем.)
Говорить ему все же пришлось. От пленного узнали, что этой ночью в
Павловский пришел еще один танковый полк. Он обогнул Ново-Георгиевскую,
где уже были русские. Больше ничего путного от немца не добились.
— Иргаш, пристрели его! — сказал Бодров.
— Отставить! Возьмите его с собой в полк, — распорядился Земсков, — я
обещал не расстреливать, если он будет говорить.
— Черт с ним! — согласился Бодров. — Его счастье, что встретили тебя,
капитан. Теперь будем принимать решение, как действовать дальше.
Но Земсков уже принял решение:
— Ты, Бодров, вместе с остальными ранеными, возвращаешься в полк. Со
мной остаются Иргаш и Журавлев. Давай бинокль, карту.
— Это ты брось, товарищ Земсков! — возмутился Бодров.
Земсков продолжал:
— Тяжелораненого — на шинель. С вами — двое здоровых. Донесете... —
Он посмотрел на часы. Было уже около четырех утра. — Журавлев, бери рацию!
Пошли!
Бодров поднялся с земли:
— Я тоже пойду. Мне приказано...
— Лейтенант Бодров! — оборвал его Земсков. — Здесь приказываю только
я!
Бодров встретился с холодным взглядом Земскова. Лицо капитана было
землисто-серым, щеки ввалились, кожа натянулась на скулах. Это измененное
горем, спокойное лицо с жесткой бороздой между бровями, напряженные
желваки, плотно стиснутые губы напомнили Бодрову кого-то хорошо знакомого,
близкого и дорогого, но кого?
— Ну?! — повернулся к нему Земсков.
Бодров поднял здоровую руку к козырьку своей старой мичманки:
— Есть, товарищ гвардии капитан! — Он снял с себя планшетку и
бинокль.
Только отойдя километра на полтора от посадки, Бодров понял, что лицо
Земскова напомнило ему Арсеньева.
Земсков с разведчиками быстро дошел до развилки дорог. Со стороны
Кеслерово слышались очереди автоматических пушек. «Сомин бьет по
самолетам, — подумал Земсков, — а может, атакуют с тыла? Ну, если там
началось, сейчас полезут с фронта. Надо торопиться!»
Углубившись метров на сто в пространство, замкнутое двумя сходящимися
дорогами, Земсков приказал отрыть щель и замаскировать ее ветвями. Пока
Иргаш и Журавлев работали шанцевыми лопатками, Земсков внимательно
осматривал местность.
Солнце еще не взошло, но было уже совсем светло. Две дороги лежали
перед Земсковым среди равнины, поросшей редким кустарником. Вдали
виднелось строение, не то амбар, не то летний полевой стан. Правее —
развесистая старая липа. На планшете Бодрова эти точки были обозначены,
как рубеж № 1. Все координаты указаны. НП Земскова находится там, где
Бодров обозначил рубеж № 2. Планшет грамотный, по-видимому, точный. Все
ориентиры намечены. Теперь можно заняться рацией.
Матросы уже отрыли окопчик длиной в метр и глубиной чуть побольше
человеческого роста. Земсков развернул рацию и передал позывные,
сообщенные ему Бодровым:
— Я — «Клотик»! Я — «Клотик»! Я — «Клотик»! «Рубка» — отвечайте!
Прием...
Командный пункт полка не отвечал. Журавлев тронул Земскова за плечо:
— Товарищ капитан, идут!
Земсков снял наушники и взялся за бинокль. Танки появились сразу на
обеих дорогах. Впереди шла разведка на мотоциклах. Мотоциклисты пронеслись
с обеих сторон мимо наблюдательного пункта Земскова, доехали до развилки и
повернули обратно. Танки уже подходили к рубежу № 1. Земсков снова
принялся вызывать полк:
— Я — «Клотик»! Я — «Клотик»! Вызываю «Рубку». «Рубка» — отвечайте!
Прием.
Ни звука в ответ. Уже видны были простым глазом белые кресты на
башнях. Всходило солнце. Начинался новый день.
4. ЗАЛП — НА МЕНЯ!
По приказанию Будакова командный пункт полка разместили на невысоком
холме с восточной стороны хутора Кеслерово. По склонам холма среди вянущих
листьев стлались по земле толстые стебли арбузов и тыкв. Дивизионы
располагались на западной окраине. До них было километра два. Когда взошла
луна, с командного пункта можно было отчетливо различить глубокие каналы,
проложенные в подсолнечном поле боевыми машинами.
С тыла КП охраняла батарея Сомина. Она находилась совсем близко,
среди деревьев, подступавших к холму с восточной стороны. Будаков оставил
при себе взвод автоматчиков Горича. Мало ли что может произойти ночью? Эта
ночь — первая после смерти Арсеньева — страшила его. Далеко на востоке
грохотала канонада. С запада донесся залп гвардейских минометов. «Наверно,
дивизион Ермольченко под Ново-Георгиевской», — подумал Будаков. Немцы были
и спереди и сзади. Больше всего Будаков боялся танков, от которых ушел из
Павловского. Видимо, противник решил нанести сильный контрудар. «Скорее бы
прошла эта ночь! Утром подойдут наши...» И вдруг он понял, что
подсознательно страшится встречи с наступающими советскими частями не
меньше, чем немецкого контрудара. Флаг! Будаков не сообщил о его потере.
Он все еще надеялся на чудо, на то, что этот флаг будет снова в полку,
хотя не предпринимал ничего для его спасения. Сколько мечтал Будаков о том
времени, когда он заменит Арсеньева. И вот он — командир полка. Но при
каких обстоятельствах?! Теперь Будаков готов был бы отдать год — нет — два
года жизни, чтобы снова оказаться начальником штаба, чтобы опять
ответственность за полк нес Арсеньев, чтобы флаг лежал на месте и не было
бы этого сосущего мучительного предчувствия неизбежной катастрофы. Ведь за
потерю флага ответит в первую очередь он — Будаков. Когда Будаков запретил
Николаеву предпринимать какие-либо шаги для спасения флага, это вызвало
такое возмущение среди офицерского состава, что подполковник начал
опасаться открытого неповиновения. Но вскоре по непонятной для него
причине это возмущение улеглось. Видимо, мысли каждого были заняты гибелью
Арсеньева. А главное все думали о том, в каком положении оказался полк.
«Я поступил правильно, — убеждал он себя, — полк сохранен, потери
невелики. Как только подойдут наши, можно будет продвигаться вперед.
Планомерно, уверенно, без нелепого арсеньевского маневрирования. Арсеньев
за несколько минут до своей смерти принял решение прорываться на
Ново-Георгиевскую. Может быть, это и удалось бы ему. Арсеньеву всегда
везло. Даже, когда он действовал вопреки всем уставам и наставлениям. Но
это везение не могло продолжаться бесконечно. Теперь он — труп.
Наконец...»
Будаков поймал себя на этой мысли. Конечно, так: «Наконец...» С самим
собой можно быть откровенным. При Арсеньеве он не имел решительно никаких
перспектив, даже сейчас, во время наступления, когда звездочки на погонах
растут, как грибы после дождя. Каких бы успехов ни добился полк, все было
бы отнесено за счет талантов покойного командира. Яновский уж позаботился
бы об этом! Для него Арсеньев — все равно, что флаг — символ морской
доблести.
«Опять этот флаг! — он зябко поежился, представив себе на мгновенье,
как генерал Назаренко срывает с него погоны перед строем. — Сейчас самое
главное выполнить приказ генерала, сохранить часть и удержать рубеж».
Будаков поправил булавкой фитиль коптилки, освещавшей блиндаж, и
перечел свою шифровку командующему опергруппой:
«В 17.50 убит командир полка Арсеньев. Приняв командование, я отвел
два дивизиона в Кеслерово, где сдерживаю контрнаступающие танки
противника. Докладываю о дезертирстве бывшего ПНШ-2 капитана Земскова,
который находился под арестом. Одновременно дезертировали разведчик
Косотруб и радистка Шубина. Исполняющий обязанности командира полка
подполковник Будаков».
В ответ на эту радиограмму была получена шифровка:
«Приказываю держать рубеж. При первой возможности поддержу огнем.
Расследуйте обстоятельства исчезновения Земскова. Назаренко».
«Генерал сомневается! — подумал Будаков. — Однако против фактов не
попрешь! С Земсковым необходимо было покончить. Он сам помог мне своим
побегом из-под ареста. Независимо от того, как высшее командование
расценит мое сообщение о ложных разведданных, сейчас Земсков уже не
начальник разведки и не капитан, а просто дезертир».
Будаков посмотрел на часы. Близился рассвет. В углу спал около рации
дежурный радист. У входа в блиндаж храпел штабной писарь. Младший
лейтенант — шифровальщик, недавно присланный в полк, спал на земле,
подложив под голову свою заветную сумку с таблицами. Снаружи вышагивал
часовой.
Будаков отвинтил крышечку фляжки и сделал несколько глотков. Водка
ободрила его. Откусив полпомидора, он крутнул ручку полевого телефона и
взял трубку.
— Дежурный по первому дивизиону слушает!
— Николаева к аппарату! — сказал Будаков.
Николаев коротко доложил, что на огневой позиции все в порядке.
— Помните, товарищ Николаев, — без моего приказания ОП не менять.
Дивизионам стоять на месте.
Командир дивизиона ответил «Есть» и положил трубку, не ожидая
дальнейших приказаний. В блиндаж вошел Горич:
— Разрешите, товарищ подполковник.
— Ну, как дела, строевой медик? Садись! Выпить хочешь?
Горич мотнул головой:
— У нас в тылу появились немцы.
— Это точно?
— Точно, товарищ подполковник. Доложил мой дозор. Замечено два танка
и около роты пехоты.
Будаков приказал вызвать Сомина. Горич ушел, а вскоре на холме начали
рваться снаряды. Будаков снова соединился с дивизионами, так как он
понимал, что противник начнет наступать и с фронта. В дивизионах уже было
известно, что раненого Бодрова сменил Земсков, но докладывать об этом
Будакову Николаев не стал.
Будаков некоторое время колебался: «Может быть, снять одну батарею и
перебросить ее на восточную окраину?» Он так и не решился сделать это,
помня о приказе генерала Назаренко во что бы то ни стало отразить
контратакующие танки. Когда пришел Сомин, подполковник предложил ему сесть
и не спеша начал объяснять обстановку:
— Вам понятно, товарищ лейтенант, что полк находится в крайне сложном
положении? Такого еще, пожалуй, не было.
В последнем Сомин справедливо усомнился, но промолчал.
— У нас только два дивизиона, причем в строю не все боевые машины...
Наступают крупные силы. Генерал приказал любой ценой удержать рубеж до
подхода наших частей. Вот смотрите, — Будаков вытащил из кармана
расшифрованную радиограмму Назаренко.
«Подполковник не очень-то уверен в себе, — решил Сомин, — мог бы
ограничиться кратким приказанием, не показывая шифровку генерала».
Из-под листка, который Будаков положил на ящик рядом с коптилкой,
высовывался уголком другой листок. Прежде чем Будаков убрал его. Сомин
успел прочесть слова: «...о дезертирстве бывшего ПНШ-2...»
Права была Людмила. Уже поспешил обвинить Земскова! Сомин с трудом
скрыл свое негодование. Он стоял перед новым командиром полка навытяжку,
но не слушал его слов. «Где же сейчас Земсков? Он должен был давно
вернуться, если все обошлось благополучно. Если...»
Будаков положил на ящик карту:
— Вот ваш сектор, лейтенант Сомин. Как видите, четыре ваших орудия
прикрывают полковой КП с тыла. От вас зависит многое. Помните: от вас
зависит судьба полка. Если вы удержите противника, просочившегося в тыл, я
представлю вас к высокой награде...
«Зачем так долго говорить о совершенно понятных вещах?» — думал
Сомин. Но Будаков сказал еще не все. Он хотел убедиться в надежности
своего тыла, а кроме того, обеспечить себе средство для отхода, если
наступающие подразделения противника прорвутся сквозь огонь дивизионов
Николаева и Сотника.
— Значит ясно, Сомин? Вы — сам себе начальник. Ваше дело не
подпустить с тыла ни одного немецкого солдата. Огонь открываете по
собственной инициативе. Выдвиньте вперед НП — кого-нибудь из толковых
ребят. Скажете, что я приказал дать вам телефонную линию.
Стрельба в тылу усилилась. Где-то на расстоянии десяти — пятнадцати
километров шел бой. Но вот выстрелы раздались совсем близко, и тут же
прогрохотали очереди автоматических пушек Сомина.
«Некогда уже выбрасывать НП», — подумал он.
— Разрешите идти, товарищ подполковник? — Не дожидаясь ответа, Сомин
выбежал из блиндажа. Будаков крикнул ему вслед:
— Без моего личного приказания не уводить орудия!
До батареи было совсем недалеко. Стоило только спуститься с холма и
пробежать метров сто по дорожке между деревьями. На бегу Сомин услышал
автоматную трескотню. Бойцы Горича, лежа в неглубокой траншее, вели огонь
по немецким солдатам, наступающим перебежками через поляну. На той стороне
поляны вспыхивали отсветы стреляющих орудий, и в то же мгновение у
подножия холма рвались снаряды. Их свиста не было слышно. Две самоходные
установки били в упор по батарее Сомина. Одним из первых снарядов было
выведено из строя орудие, стоявшее на правом фланге.
— «Фердинанды»! — доложил Сомину Белкин. — Наши снаряды их не берут.
— Прекратить огонь! — скомандовал Сомин. К собственному удивлению, он
был спокоен. — Надо подпустить их поближе. Стрелять только по моей
команде.
Самоходки перенесли огонь на холм. Теперь снаряды падали вокруг
командного пункта. Один из них разорвался у входа в блиндаж. Радист
схватился обеими руками за лицо. Младший лейтенант шифровальщик выбежал из
блиндажа со своей сумкой в руках.
— Куда вас черт несет? — заорал на него Будаков. — Телефонист,
вызовите первый дивизион.
Телефонист крутил ручку изо всех сил, но связи не было. Вероятно,
осколок перебил провод. Будаков послал телефониста на линию. Новый разрыв
обрушился на КП. Орудия Сомина молчали.
«Неужели подавлены? Надо было все-таки снять с востока одну из
батарей РС!» — Будаков торопливо набил трубку и выпустил клуб дыма.
Молоденький шифровальщик перевязывал раненого радиста. Он посмотрел на
Будакова жалкими, умоляющими глазами:
— Пожалуйста, не курите, товарищ подполковник. Ему и так плохо.
Будаков загасил трубку. «Дожил! Мальчишка, младший лейтенант, делает
мне замечания! Ну, ничего. Пройдет это утро, и все станет на свои места.
Сейчас подоспеют наши части и начнется нормальное наступление без
арсеньевского маневрирования».
Разрывы гранат и автоматная перестрелка придвинулись к самому
подножию холма.
— Сейчас ворвутся сюда! — Будаков вытащил пистолет. Шифровальщик
стоял ни жив ни мертв, закусив нижнюю губу.
— Какого черта вы испугались! — прикрикнул на него Будаков. Тот
только моргал глазами, прижимая сумку к груди. Стонал раненый радист.
Будаков посмотрел на часы: «Четыре тридцать. Уже всходит солнце. С
минуты на минуту подойдут наши. Но до этого времени немцы ворвутся на КП.
Бесполезно гибнуть здесь. Ради чего? В дивизион! Вот правильное решение.
Перебежать через хутор, пока туда не просочились немецкие автоматчики». Он
позвал писаря:
— Бери документы. Пойдешь со мной. А вы, младший лейтенант, остаетесь
здесь за меня. Ясно! Никуда не уходить. Сейчас восстановят связь. Ждите
моего приказания из дивизиона.
Умышленно медленно, не торопясь, Будаков положил в карман портсигар,
трубку, фонарик. Радист перестал стонать. Он тихо лежал в углу, прижимая
ладони к забинтованному лицу. Будаков вспомнил о том, что санитарная
машина находится во втором дивизионе. На КП не было даже санинструктора.
«Вот ранят самого — и некому оказать помощь. Нет, надо идти немедленно. А
рация? Все равно радист ранен».
Он успокоил себя тем, что, придя в дивизион, прикажет немедленно
развернуть дивизионную рацию, чтобы принять данные с наблюдательного
пункта. Снова разорвался снаряд, сквозь бревна посыпалась земля.
— Остаетесь за меня! — еще раз приказал Будаков шифровальщику и,
пригнувшись, вышел из блиндажа. Вместе с писарем он спустился с западной
стороны холма. Теперь снова раздавались длинные очереди автоматических
пушек Сомина. Но Будаков уже не пытался разобраться в том, что происходит
за его спиной. Он бежал к крайнему дому хутора, прыгая через арбузы и
двухпудовые желтые тыквы. Писарь едва поспевал за ним.
Будаков уже миновал крайнюю хату, когда рядом с ним просвистело
несколько пуль. Он припал к земле. На противоположной стороне улицы среди
акаций мелькнули немецкие каски.
— Просочились! Бежать по улице? Застрелят...
Он пополз вдоль забора, пролез по-собачьи под воротами. Во дворе
никого не было. Будаков негромко окликнул своего писаря, но тот не
отзывался. Либо убит, либо побежал через хутор на огневую позицию.
Пальцы Будакова расстегивали пуговицы кителя.
— Что я делаю? Нет! Переждать и выйти!
За забором разорвалась граната. Кто-то кричал, раздавались
винтовочные и автоматные выстрелы. Будаков снова застегнул верхние
пуговицы кителя и, озираясь, попятился к сараю. Здесь он зарылся с головой
в сено и затих.
За холмом батарея Сомина и автоматчики Горича продолжали бой. Прошло
не более пяти минут с тех пор, как он начался, но Сомину казалось, что уже
много часов он находится под огнем «фердинандов». Одна из неуклюжих
бронированных машин сунулась вперед. Ее встретили непрерывными очередями
всей батареи. «Фердинанд» сполз с перебитой гусеницы и остановился. Он не
мог, подобно танку, повернуть свою башню и теперь вынужден был прекратить
огонь, так как ствол оказался направленным мимо цели. Клычков пополз
вперед. Сомин видел, как он подобрался к неподвижному «фердинанду» и
бросил зажигательную бутылку. Пламя поползло по серо-зеленой коробке.
Распахнулся люк. Танкисты выпрыгивали из горящей машины, а Клычков, лежа в
десяти шагах, спокойно расстреливал их из автомата.
Снаряд из второй самоходки попал в орудие Омелина. Взрывной волной
Сомина сбило с ног. «Вот теперь на самом деле конец, — подумал он падая. —
Прямое попадание...» Писарчук и Тютькин подхватили лейтенанта и потащили
его под деревья.
— Не надо! Я сам... — Мгла перед его глазами рассеивалась. В ушах еще
гудело, но он уже снова слышал звуки боя. В самом хуторе автоматчики
Горича вели перестрелку с просочившимися туда немецкими солдатами.
«Фердинанд» двигался в обход поляны, не рискуя пересечь открытое
пространство, где догорала первая самоходка. Клычков снова устремился
вперед. Вместе с ним было человек пять.
— Не стрелять! — крикнул Сомин.
Матросы уже были в нескольких шагах от «фердинанда», который медленно
поворачивался на месте, наводя свой длинный ствол на орудие Белкина.
— Сейчас выстрелит! — Сомин инстинктивно пригнулся. Раздался сильный
взрыв, и самоходная установка окуталась дымом. Ни Сомин, ни его бойцы не
видели, кто бросил противотанковую гранату. «Фердинанд» больше не стрелял,
а через несколько минут показались двое матросов, которые вели под руки
третьего. Клычкова среди них не было. Он и еще двое остались лежать у
взорванного «фердинанда».
Бой кончился, только в хуторе еще шла перестрелка. Сомин в
изнеможении опустился на землю рядом с орудием. Ему хотелось лежать,
закрыв глаза, и не думать ни о чем. Но надо было позаботиться о раненых.
— Товарищ лейтенант, смотрите! — крикнул Писарчук.
Сомин вскочил. Все, кто был у орудия, смотрели, как через поляну идет
человек с брезентовым свертком в руках.
— Валерка! Откуда ты взялся? — Сомин бросился к нему. — Где Земсков?
Где Людмила?
Косотруб протянул Сомину свой сверток:
— Флаг!.. Земсков — там. Людмилу ранило. Остался с ней. Доложу и
пойду за ним.
Они пошли на КП. Недалеко от входа в блиндаж лежал вниз лицом убитый
офицер. Воронка от снаряда чернела в нескольких шагах от него. Это был
шифровальщик. Он все еще прижимал к груди свою сумку.
В блиндаже, при тусклом свете догорающей коптилки, Косотруб увидел
раненого радиста. Он был без сознания.
— Бросили человека, сволочи! — выругался Косотруб. — Хорошо хоть
перевязали.
— Тихо! — сказал Сомин. Он услышал какой-то неясный, монотонный звук.
Звук шел снизу. Сомин нагнулся, поднял микротелефонную трубку и услышал:
— Я — Земсков... Я — Земсков... Отвечайте. Прием!
— Валерка! — крикнул Сомин. — Валерка, иди сюда! Это Земсков. Как
сделать, чтобы он меня слышал?
— Жми на клапан!
Задыхаясь от волнения, Сомин нажал на клапан и закричал:
— Андрей! Это я — Сомин. Я и Валерка. Он принес флаг.
...Закладка в соц.сетях
