Жанр: Электронное издание
vasina5
...придет Лаптев, скажи, чтобы поднялся ко мне. Я его сразу
пристрелю.
- Хорошо.
- Ты уже видела Милорда?
- Нет.
- Он тебе понравится, - женщина привстает и пьет, стукнув зубами о край
бокала.
- Если у вас болит голова, я могу сделать кофе с лимоном и с коньяком.
Он поможет лучше, чем виски натощак.
- Так делай! Делай, что ты тут стоишь?! Стой! Как тебя зовут?
- Алиса.
- Хорошо... Иди. Нет, постой! Зови меня Лена. Я жена этого бегемота,
который пригласил целую шайку гостей и
нанял тебя облизывать их жирные задницы.
Спускаюсь вниз. Как бы с одного раза определить, где кухня? Никого.
Пробегаю на цыпочках сначала в левое крыло дома - кабинет, гостиная,
спальня, еще спальня... заблудилась. Сюда.
Еще спальня! Столовая - судя по большому столу и камину, а где столовая, там
неподалеку должна быть и кухня! Бегу
мимо огромного овального стола, под засушенными мордами рогатых оленей, под
дикими картинами в желто-зеленых
тонах к арочному проему, есть! Кухня.
Через три минуты ужасно гордая собой - я нашла все: кофе, лимон, коньяк!
- осторожно иду с подносом, на
котором парит синяя чашечка, стараясь ее содержимое не расплескать и не
споткнуться. У лестницы наверх застываю от
странного звука, как будто совсем рядом заводится испорченный мотор, но иногда
захлебывается, а потом снова начинает
набирать обороты. Застываю и вижу инвалидную коляску - боком, вижу спустившийся
с нее плед, вижу странную
волосатую конечность черного цвета, потом обхожу кресло и вижу огромную собачью
морду. Я завизжала и бросила на пол
поднос с чашкой, конечно, не оттого, что увидела собаку, укрытую пледом в
инвалидном кресле, а потому что на голове ее
был надет чепец, именно он меня и испугал, вернее, ужасный оскал зубов под
кружевами этого чепца.
Я успокоилась почти сразу же, потому что собака, Дождавшись моего визга,
удовлетворенно закрыла глаза и с
чувством выполненного долга откинула морду на подушку.
На лестнице появился Коржак и сразу же стал выяснять:
- Что здесь происходит, какого черта мне не дают работать, почему опять
шум, где Лаптев, кто привез собаку,
немедленно убрать осколки и вымыть кофе с пола, сколько раз я просил не трогать
чашки из китайского сервиза!
Сзади незаметно подкралась Аделаида и с надеждой поинтересовалась, не
укусил ли меня Милорд?
Тут же раздался звонок, Аделаида кинулась к лестнице, и они с Коржаком
помчались наверх друг за другом,
выясняя по дороге, кто пустил меня в кухню.
Звонок прекратился, и в оглушительной тишине вдруг стали бить часы, и я
пошла на звук искать их.
Они стояли на полу в гостиной и честно пробили десять раз, размеренно
проговаривая - бель! - звонким чистым
звуком, потом - линда! - на тон ниже и более торжественно, бель-линда... бельлинда...
Мне стало вдруг очень странно - показалось, что в этом доме есть что-то
мое, что уже было, только нужно
хорошенько вспомнить, где именно и когда... И я пошла на кухню, налила себе
кофе, отпилила кусочек твердой колбасы.
Посасывая во рту колбасу, подмоченную кофе, я вернулась к инвалидной коляске.
Приподняла одной рукой плед. Просто
удивительно, как такой большой собаке удалось развалиться на боку, свесив вниз
задние лапы - одна забинтована. Ладно,
нечего зубы скалить. Что? Кофе хочешь? Подношу к черному блестящему носу чашку.
Пес перестал обнажать десны в
тихом рыке и посмотрел на меня из-под кружевного чепца как на сумасшедшую.
Колбасы? Ну уж нет! А вдруг у тебя
гастрит и воспаление поджелудочной железы? А-а-а! Зачем тогда чепец нацепил?
- Это ты обещала Лене кофе с лимоном? - спрашивает сбежавшая вниз
Аделаида.
В обед я потренировалась подавать на стол. Хозяин, Коржак, его измученная
пьянством жена Лена и два гостя -
коллеги по работе Коржака - почти полтора часа затаив дыхание наблюдали, как я
приношу-уношу супницу, роняю стул (не
заметила под пузатой супницей, когда ее несла), разливаю суп половником (ручка
ужасно неудобная попалась у этого
половника, надеюсь, скатерть постирает прачка), потом меняю тарелки, разношу
салат и разливаю вино в бокалы (ничего
страшного, надеюсь, у этого "коллеги" есть еще один костюм). Когда дело дошло до
десерта, меня охватило отчаяние. Я не
верила, что донесу из кухни к столу блюдо с высокой пирамидой желе. Я сразу же
представила, как оно поскачет, дрожа, по
полу, придется его ловить, а ловить застывшие до состояния мягкой скользкой
резины три литра фруктового сиропа!..
Чтобы не рисковать, я прижала блюдо к груди одной рукой, а другой проткнула
колышущуюся махину вилкой, удерживая
ее таким образом на блюде. Желе все равно сползло на тарелке и уперлось своей
верхушкой мне в подбородок, но я его
донесла! Мне было ужасно интересно, как хозяин его будет разрезать, я затаила
дыхание и приготовилась к потрясающему
зрелищу!.. Но оказалось, что для желе есть специальная двойная ложка, как для
развесного мороженого, и этой ложкой
совершенно безопасно для окружающих откусываются ровные шарики.
Под конец обеда я так устала, что совершенно перестала себя
контролировать. И когда один из "коллег",
причмокивая, спросил, какое вино ему налили - потому что на оплетенной бутылке
не было этикетки, - я не выдержала и
укоризненно заметила:
- "Шато-Марго" восемьдесят второго года! Как можно пить такое вино с
жареной рыбой?!
Ковырявшая вилкой в тарелке Лена посмотрела на меня с испугом и
недоумением, как будто я громко пукнула.
А Коржак растерянно посмотрел на только что лично им откупоренную за
столом бутылку. Я даже услышала шорох
- это копошились в напряжении его мозговые извилины, он, бедный, никак не мог
понять, когда я успела незаметно
попробовать вино, если бутылка все время стояла у него под носом, или я залезла
в его кабинет и пролистала все счета на
поставку вин и продуктов?!
- Спокойно! - я выставила перед собой ладони. - Не нервничайте. Сорт вина
я определила по пробке, - беру со стола
штопор с нанизанной на него пробкой, нюхаю. - Ну? Точно "Шато-Марго",
восемьдесят второго!
- Кто это? - спрашивает потрясенный гость, который посмел жрать рыбу под
такое вино.
- Это... - задумался Коржак, который посмел подать такое вино под жареную
рыбу. - Это наша новая прислуга.
Наверное, она раньше подрабатывала в барах.
Так, значит? Нашел объяснение моей проницательности!
- Да ладно, не напрягайтесь. Я прочла название вина на пробке, - поднимаю
вверх штопор.
Лена, Коржак и оба гостя, передавая друг другу штопор, читают на пробке
темно-красную надпись и вглядываются
в крошечное изображение герба. Последней, нацепив на нос очки, пробку изучает
Аделаида.
- Но здесь не указан год, - заявляет она.
- Осенью в Москву завезли "Шато-Марго" восемьдесят второго года, -
вздыхаю я, осматриваю на просвет чистый
бокал Аделаиды - она от вина отказалась, - наливаю в него из бутылки, взбалтываю
и пробую, размазывая глоток по небу.
У корейца это вино всегда вызывало мгновенный столбняк восторга.
"Лиса, ты только послушай свой язык! Более терпкое, чем обычно,
сахаристость понижена, но эта кислинка просто
прелестна! А привкус вишни? Ты знаешь, что некоторые виноградники обсаживают
вишневыми или персиковыми
деревьями?"
- Да, - многозначительно киваю и допиваю вино, - восемьдесят второй.
Чересчур терпкое, сахаристость понижена, чувствуете, как язык пощипывает?
А привкус вишни? Легкий привкус
вишни, неужели не чувствуете?
Господи, как же я устала, только бы не упасть! Осматриваю застывшие
удивленные морды за столом, что же мне
делать, я здесь первый день, а уже готова всех передушить?!
- Но кто-то же из вас купил это вино? Кто-то отдал почти двести долларов
за бутылку! А может, вам просто
понравилось плетение из испанской рогозы?
- Действительно, - смотрит Коржак на жену - любительницу крепких
напитков, она уж точно не заказывала это
вино! - Кто это купил? Неужели - двести?..
- Я принесла из подвала, там была целая коробка, осталось четыре бутылки,
- оправдывается Аделаида.
- Наверняка это чей-то подарок, - нарочито равнодушно замечает Лена и
залпом допивает свой бокал. Слегка
кривится и смотрит жалобным взглядом на графинчик с коньяком.
Сижу в кухне на полу, прислонившись спиной к дверце стола. Жду, когда
можно будет убрать в столовой. Между
ног у меня зажата бутылка с остатками вина, по полу катаю красное яблоко и
просто... засыпаю, совсем засыпаю...
- Эй! Новалиса! Отнеси кофе в кабинет! - Аделаида пинает мою ногу носком
войлочных туфель.
Надо же, запомнила! Кое-как встаю на четвереньки, потом выпрямляюсь.
Аделаида терпеливо ждет, держа поднос
с чашками, кофейником и открытой коробкой конфет. Ассорти.
- Вот эти должны быть с мармеладом внутри, - показываю я пальцем на
круглые конфеты.
- Нет. Эти с шоколадной начинкой. Ты какие любишь? - строго спрашивает
Аделаида.
- С помадно-сливочной.
- Вот эти, с краю.
- Я съем две?
- Давай. Только не урони ничего по дороге.
- А чего это ты такая добрая? - опомнилась я уже с подносом у двери.
- Тебе еще с собакой гулять сорок минут, - проглотила Аделаида мое "ты".
- В кромешной темноте?!
- Всего лишь полвосьмого. Возьмешь фонарик.
Фонарик - это, конечно, здорово, но его выборочное яркое пятно в
полнейшей темноте слишком напрягает мои
глаза и притупляет внимание. Огромный пес, хромая и хрипя от перетягивающего
глотку ошейника, тащит меня на
поводке, поэтому приходится светить все время под ноги, чтобы не споткнуться. За
полчаса - три коротких остановки, когда
пес останавливается и поднимает лапу. Пока он журчит, я делаю некоторые
упражнения по восстановлению дыхания. Если
он всегда так носится, то за пять дней я здорово натренируюсь и запросто смогу
бегать стометровку за двенадцать секунд, а
это первый разряд...
После третьего облитого Милордом дерева рядом возникла Чучуня.
Попытавшись удержать собаку в две руки, мы решили, что проще все-таки
пробежаться. Пес, добежав до поворота
с рекламной вывеской, развернулся и понесся в обратную сторону. Я вздохнула с
облегчением. Самой развернуть его домой
мне навряд ли бы удалось, я уже представила, как он утаскивает меня на поводке
все дальше и дальше по дороге, часа через
два я упаду, и собака затащит меня, обессиленную и израненную, прямо в рассвет,
потом, оттолкнувшись от краешка земли.
Милорд нырнет в небо и мы превратимся в созвездие "Лиса и Хромоножка", навеки
связанные поводком...
- Ты покрылась мурашками один раз, - трусит Чучуня рядом. - Пенелопа
сказала, что для первого дня, когда
проходит ознакомление, это даже хорошо, могло быть и хуже. До шести вечера
дежурила Ириска, а потом я.
- Ириска?
- А что такого? Гуляет себе с коляской туда-сюда. Есть какие-нибудь
пожелания?
- Успокоительные капли мне бы не помешали, но я попрошу у Аделаиды.
- Нервничаешь, Лиса?
- Как ты сказала? - я резко затормозила и повисла на натянутом поводке,
откинувшись назад.
- Нервничаешь, говорю? Ты посмотри! - отвлеклась Чучуня от моих проблем.
- Да у него же лапа перевязана!
- Да. Сегодня он бегает на трех.
- Мама родная! Что же мы будем делать, когда он станет на четыре?
- Ты куда?! - остановила меня Аделаида, когда, бросив поводок, я почти на
карачках поползла вверх по лестнице. -
А кто лапы мыть будет?!
У двери стоит таз с водой. У таза примерным инвалидом сидит Милорд,
завалившись задом набок и демонстрируя
грязную повязку на больной ноге.
Сажусь рядом с ним на пол. Плюхаю ладонью по воде.
- Давай сюда свои поганые лапы, - ласково прошу я. Пес надменно
отворачивается и делает вид, что внимательно
рассматривает картину на стене с фруктами и трупами птиц - натюрморт называется.
- Милорд! - кричит из кресла у телевизора Аделаида. - Лапы мыть!
Собака приподнимает зад, подползает к тазу и опускает в него передние
лапы.
Дождавшись, когда я поболтаю в воде сначала одной лапой, потом - другой,
он ставит их на расстеленное на полу
махровое полотенце.
- Сейчас посмотрим, какой ты умный. Милорд, даwай сюда свои поганые лапы
мыть! - "лапы мыть" я сказала
громче, чем все остальное, и с мстительным чувством удовлетворения отследила,
как собака поворачивается к тазу задом и
приподнимает забинтованную лапу, демонстрируя абсолютную инвалидность.
- Ладно, давай посмотрю.
Разматываю бинт. Порез на подушечке. Глубокий но давнишний.
- Будешь носиться с такой скоростью, все лапы поранишь. Стой, не
дергайся! Надо помыть, потом смазать мазью и
заклеить пластырем. Что смотришь?
Пластырь, конечно, выглядит не так устрашающе, как бинт, никто тебя не
будет возить в инвалидном кресле, зато
рана заживет быстрее, потому что будет дыша-а-ать, сейчас усну, честное слово...
- Я разбужу тебя в семь! - обещает Аделаида, пока я ползу на четвереньках
по лестнице.
И ведь разбудила ровно в семь! И первым делом прочитала нотацию о том,
что спать в одежде вредно и
негигиенично, что пользоваться ванной комнатой на ночь считается у
цивилизованных людей нормой поведения, что на
покрывало ложиться вообще нельзя, потому что его только что доставили из
химчистки, что я плохо выгляжу, что в кухне
меня ждет целый таз овощей - вымыть и почистить, что на обед сегодня опять
придут гости и, если я по-прежнему
собираюсь болтать во время прислуживания, так за это в средние века служанкам
зашивали рот на несколько дней
суровыми нитками!
Такого утреннего приветствия я не получада еще ни разу в жизни. Поэтому
от неожиданности сразу же послала
Аделаиду куда подальше, и это ее успокоило.
По крайней мере, она закрыла рот.
На втором этаже была ванная комната для гостей. У одной стены - ванна, у
другой - раковина и биде. Посередине
между ними - на третьей стене - огромное зеркало от потолка до пола. Рассмотрев
себя в позиции сбоку на унитазе, потом -
на биде, я развеселилась, разделась и приняла душ, распевая гимн Боконону - "где
мужчины храбрее акул!" и так далее, и
корча в зеркало рожи.
В дверь постучали.
Я вышла из ванны мокрая и открыла. Хозяйка.
- Что ты поешь? - спрашивает она, покачиваясь и внимательно разглядывая
мой голый живот.
- Это песня всех последователей Боконона. Ее нужно петь, соединившись
пятками, но я здесь совсем одна,
поэтому...
- Пятками?..
Мы пошли к ней в спальню, и больше всего меня интересовало, будет ли там
лежать на кровати Коржак, потому
что я шла голая, а голая я шла, потому что была мокрая, а мокрая я была, потому
что никто не указал мне, каким именно из
шести полотенец можно вытираться. Но свою одежду я несла ворохом в руке и
бросила этот ворох сразу же на ковер, как
только обнаружила, что в спальне мы одни. Мы сели на кровать, расставили ноги и
соединились пятками. Надо сказать, что
такого единения душ, как это было с перевозчиком наркотиков в заднице, у меня не
произошло - ноги Лены оказались
ледяными, а выкрашенные ярким лаком длинные ногти на пальцах и забинтованная
правая лодыжка отвлекали внимание и
не давали отстраниться от действительности.
- Ничего не получается, - встала я.
- А мне понравилось. Сегодня будет кофе с лимоном и коньяком? Или ты
предпочитаешь каждый день разбивать
по одной чашке из любимого сервиза мужа?
- Там как раз осталось пять чашек. Можно потрогать твою грудь?
Она потрогала мою грудь, а я - ее, сквозь рубашку.
- Ты уже делала это с мальчиками? - спросила хозяйка.
- Нет.
- Боишься?
Кончиком указательного пальца Лена осторожно щекочет мой левый сосок,
превращая его в замерзшую вишню.
- Нет, не боюсь, просто муторно становится, как представлю кого-нибудь из
знакомых, - бормочу я, с трудом
представляя, что делать дальше. Отбиваться?
Ее щупать? Ну ладно, сама напросилась!
- А у тебя на левой груди есть небольшое затвердение, - я изображаю в
голосе озабоченность. - Не рожавшие
женщины после тридцати должны раз в год показываться маммологу.
- Господи, ну что ты говоришь?.. - хозяйка упала в подушки и закрыла
глаза. - Кофе хочу!
Я одеваюсь, руки дрожат, а где-то неподалеку, в снятом Пенелопой на две
недели отапливаемом сарайчике
наверняка исходит писком упаковка анальгина.
Ничего, вывернулась из щекотливой ситуации на четыре с минусом.
Внизу у лестницы в инвалидной коляске спит Милорд.
В кухне меня ждет целый таз картошки, свеклы, моркови, лука, огурцов...
А это что такое?
- Это авокадо, просто вымой хорошенько. Кому это ты кофе варишь?
- Хозяйке. Она просила.
- Что, вот так, в семь утра пришла к тебе в комнату и попросила принести
кофе? - Аделаида поражена. - Да она
никогда не встает раньше одиннадцати! - Не в комнату. В ванную.
Аделаида бросает нож и садится.
Я нарезала лимон, а когда отвинчивала пробку у коньячной бутылки,
Аделаида резко вскочила и погрозила мне
изуродованным артрозом пальцем:
- Я разврата в этом доме больше не потерплю! Она поклялась мне и мужу!
Она не смеет!.. Мало ей узкоглазых мойщиков окон! Дай сюда, сама отнесу!
Я успела налить в чашку только одну столовую ложку коньяка. Вторую
пришлось выпить самой, потому что
разъяренная Аделаида утащила поднос.
Наливаю себе кофе, отпиливаю кусочек колбасы! утаскиваю из коробки две
конфеты - все равно их, похоже, кроме
Аделаиды, никто здесь не ест, - очищаю апельсин. Бель! - пробила Бельлинда
половину восьмого. На втором этаже слышен
истерический крик Лены и звук разбитой чашки. Наливаю томатного сока в высокий
бокал и бросаю туда три оливки.
Вытянув ноги на батарею, наслаждаюсь завтраком, пока наверху рассерженный Коржак
выясняет: кто разбудил его в такую
рань (он, оказывается, бедняга, лег около пяти), кто шумит и бьет посуду, кто
опять взял чашку из китайского сервиза,
почему Аделаида носит кофе в постель его амебе-жене, если для этого он
специально - по просьбе жены! - нанял хамоватую
неуклюжую десятиклассницу?!
Сколько интересной информации к размышлению с самого утра...
Сначала - картошку. Итак, к столу здесь подают любимое вино корейца.
Любимое вино корейца... Любимое вино корейца... Ладно, предположим, он
гостил когда-то у директора Коржака и
оставил на память коробочку-другую. Теперь - две луковицы. Что это значит -
узкоглазые мойщики окон? Совершенно
невероятно, чтобы Коржак, сидя за столом с корейцем и поглощая его вино,
обращался с ним, как с мойщиком окон. И для
кого? Для домработницы? "Не называй меня домработницей, - потребовала вчера
Аделаида. - Я экономка". - "А что ты здесь
экономишь, Аделаида?" - "Я экономлю время и деньги, то есть жизнь!" Морковь
какая большая... Шесть больших
морковин. Свекла. Так, стоп, свеклу, случается, варят, тогда ее не чистят.
Отложим пока. Королева говорит, что в сложных
ситуациях, чтобы потом не каяться и не обвинять себя за не правильное
выстраданное решение, нужно подчиниться
первому импульсу. Первым импульсом, когда я услышала про мойщиков окон, было
запустить чем-нибудь тяжелым в
окно.
Почему? Потому что я сразу же после слова "разврат" представила моего
отчима, занимающегося любовью с женой
Коржака и заливающего своей кровью из раны на груди ее ночную сорочку, пока его
законная жена хоронит труп
неопознанного мужчины. Ну и бред. С другой стороны, Коржак сказал, что я нанята
по просьбе жены.
- Аделаида! Свеклу чистить?
- Чистить! - кричит она из столовой. Бельлинда бьет восемь раз.
- Поторопись, - заходит в кухню Аделаида. - Милорд ровно в восемь выходит
на первую прогулку.
Завтракает супружеская чета в десять утра в разных комнатах. Аделаида
пошла с подносом успокаивать Коржака, я
- Лену.
- Он меня избил, - заявила Лена, увидев меня в дверях своей спальни. -
Хлыстом.
- Это, должно быть, очень эротично, - замечаю я.
- Не веришь?
Лена задирает на спине рубашку. Грандиозно... Кровавые полосы с
подтекающей сукровицей. И несколько старых
заживших рубцов.
- Поменяй постель! - Лена сбрасывает рубашку и садится голой к столику с
трюмо завтракать. В комнате пахнет
потом, кровью и спермой.
- Откуда ты знаешь, как пахнет сперма? - улыбается Лена.
- Иногда сперму собирают с трупов для анализов. Если ее подогреть, она
пахнет.
Лена дергается и выплевывает изо рта все, что успела пережевать. На
зеркало и на столик. Ну вот, теперь убирать
придется, развела тут откровения!
- Ты какая-то ненормальная, - подозрительно вглядывается в меня Лена. -
Возьми тюбик на тумбочке Я смажь мне
спину.
Мазь "спасатель". Тюбик почти пустой.
- Сначала надо обработать, чтобы раны не сочились, - откладываю я тюбик и
иду в ванную. - Есть какой-нибудь
спиртовой раствор или зеленкой мазать?
Пока я вожусь с ее спиной, в спальню заглядывает Коржак и ласковым
голосом сообщает:
- Киска, я уехал по делам, обедайте без меня, обещал прийти Лаптев с
женой.
- Ты такая умная, скажи, от какого яда умирают долго и мучительно? -
интересуется Лена.
- Не скажу. Давай и щиколотку заодно обработаем, - киваю я на повязку на
правой ноге.
- Нет! - Лена резко садится и подбирает под себя ногу. - Там все в
порядке.
За обедом, когда я разливала суп, Лаптев поинтересовался, не мог ли он
меня где-нибудь раньше видеть?
Ему, конечно, трудно было сопоставить мою фигуру в коротенькой шотландке
и облегающем развратном топике с
фигурой бомжа, валяющегося у камеры хранения номер пять.
- Может быть, в Интернете, на сайте для педофилов? Отчим, когда был
живой, отсылал туда мои фотографии в
голом виде, - предложила я свое объяснение.
Наступила, как это принято говорить, гробовая тишина. Она получилась
действительно гробовой, все-таки я
упомянула мертвого отчима, и лица у всех сидящих за столом сделались совершенно
похоронными. Особенно изумилась
жена Лаптева, она бросила ложку, закрыла рот рукой и сочувственно вскрикнула:
- Деточка?!.
Лена смотрела на меня во все глаза и кусала губы.
- Я работаю в министерстве здравоохранения, - доверительно сообщила жена
Лаптева, - у меня есть хорошие
знакомства, если ты испытываешь психологические проблемы...
- Спасибо. Я наблюдаюсь у психиатра. Даже прошла у нее тесты на
агрессивность.
- На агрессивность?
- Да. Я чуть не зарезала своего отчима.
Вся троица переглядывается. Нервы Аделаиды не выдерживают.
- Я посмотрю второе! - зловеще объявляет она и уходит в кухню.
- Как же это получилось? - шепчет сострадательная мадам Лаптева и
показывает на стул рядом с собой. - Садись,
детка!
- Сначала я хотела его отравить, - доверительно сообщаю я, усаживаясь и
наливая в пустую тарелку половник супа.
- Смешала, как полагается, беллоидную субстанцию с большой дозой спиртного... -
Пробую суп. Ну и гадость. - Ну вот, а
потом, когда кореец отказался пить, я набросилась на него с ножом.
- Кореец? - все еще не понимает Лаптева, но я заметила, как муж толкнул
ее под столом ногой.
- Получилось так удачно, - улыбаюсь я Лене, - так хорошо все получилось!
- Что же тут хорошего? - не понимает Лаптев.
- Приехала "Скорая", чтобы перевязать рану. И кореец - это мой отчим, я
его так называла, он не обижался, -
выздоровел и женился на медсестре с этой самой "Скорой", а врач, который выпил
коктейль, умер, представляете? Потом
оказалось, что он был виноват в смерти моей мамы, разве это не удачно
получилось?
- Кто? Кто был виноват в смерти твоей мамы? - госпожа Лаптева выдавливает
накрашенными ресницами первые
слезинки.
- Врач, который в тот вечер дежурил на "Скорой"! Он раньше работал в
больнице в хирургическом отделении.
- А кореец?..
Похоже, она совсем тупая.
- А кореец женился на медсестре, - вздыхаю я, - Уже можно второе
подавать?
Может быть, у Лены на щиколотке татуировка с инициалами Гадамера? Г и Ш,
в рамочке в виде сердечка...
После обеда мы с Аделаидой готовим спальни для гостей. Все комнаты
открыты, все постели перерыты, я хожу
туда-сюда сначала с пылесосом, потом с огромным пластмассовым кувшином, полным
воды, и поливаю шестнадцать
горшков с цветами. За мной почему-то увязался Милорд, я уж было решила
использовать его интерес ко мне, чтобы
попасть в подвал (скажу потом, что собака туда спустилась), но Аделаида
приказывает принести из кладовки на первом
этаже два коврика и уложить их в спальнях.
Несусь со всех ног в подвал. Могу я не знать, где в доме кладовка?
Запросто. Могу предположить, что она находится в подвале? Еще как могу!
Бесконечная вереница переходящих одно в другое помещений. Что-то вроде
котельной, потом - бильярдная, потом
- склад ненужной старой мебели, потом...
Стоп. В углу, где свалены в кучу несколько плетеных кресел-качалок, чтото
краснеет. Какая-то тряпка.
Пробираюсь, уронив по пути два скелета абажуров, колченогий стул и подставку для
цветов.
На изогнутой перекладине одного из кресел-качалок, аккуратно сложенный,
висит красный шарф. От
неожиданности я стала на колени и несколько секунд просто смотрела. Потом взяла
в руки. Развернула. Из шарфа выпала
записка.
"Paris, rue de La Rose, 42/563".
Старые пятна крови схватились темной коростой. Нюхаю шарф, приложив к
лицу. Пахнет высохшей кровью и
одеколоном корейца.
Раскидываю кресла-качалки, осматриваю этот странный угол, где у пола -
очень кстати - розетка и настольная
лампа с прожженным абажуром рядом с нею.
Кресла были свалены на матрац, когда я его открыла, то обнаружила еще
несколько бурых пятен, но нюхать не
стала.
Кому он это написал, уходя отсюда? Жене Коржака? Это с нею он пил в
подвале вино? Сажусь на матрац, на бурые
пятна, опять нюхаю шарф корейца и пытаюсь хоть что-нибудь понять. Почему-то мне
кажется, что окровавленный шарф
оставлен здесь специально, но не для жены Коржака. Тогда для кого?
- Он знает! - сказала я громко, и от неожиданности, от звука своего
голоса сжалась, обхватив колени руками. - Он
знает, что я здесь, - сказала я себе уже шепотом. - Он знает, он согласился на
мое пребывание здесь, но поставил условие...
Собака. Каждый день в определенное время пес тащит меня на поводке по одной и
той же дороге, и кореец может меня
разглядеть - жива-здорова, пытками не изуродована... - Да пошел ты со своей
зоботой! - кричу я, и где-то наверху тут же
заходится лаем Милорд.
Ладно, успокойся и постарайся думать, как он. Зачем бы ты оставила на
видном месте окровавленную тряпку и
записку с адресом в ней? Чтобы предупредить об опасности и предложить убежище?
Ничего себе убежище, можно сказать,
совсем ря
...Закладка в соц.сетях
