Жанр: Электронное издание
pitomnik
...ие пляски. К этому моменту стол был застелен
тяжелой вышитой скатертью, и туда падали парами, извивались и стонали.
Двое взрослых, живущих в доме, мама Зоя и Руслан, всегда присутствовали
на дискотеках. Мама Зоя изображала Маман Бригит, одно из главных божеств
вуду. Перед каждым новым актом спектакля ей молились, вставали на колени,
кланялись, целовали ноги. Руслан был Бароном камеди, то есть главным в
ритуале растерзания куклы-жертвы. Именно он вонзал нож в пластиковое
кукольное тело восемнадцать раз.
Все, что говорилось и делалось в подвале, было страшной тайной. Люся
путалась, даже если во сне видела это. Мама Зоя предупреждала, что добрый
Лоа и злой Бака контролируют сны. Никто никогда за пределами подвала не
обсуждал дискотеки. Утром все отправлялись на пробежку в рощу, потом делали
зарядку во дворе. В любую погоду, даже в лютый мороз, купались в бассейне.
Потом завтракали. После завтрака начинались занятия. Учителя приходили
домой. В конце каждой четверти сдавали экзамены в лоб-нинской школе, всегда
получали отличные оценки. С Люсей изредка занималась сама мама Зоя, по
учебникам вспомогательной школы. Иногда Руслан учил ее драться, но не как
других. Всех остальных детей он тренировал во дворе, на маленькой площадке,
или в спортивном зале, показывал им сложные боевые приемы, которые требовали
ловкости и легкости, и, конечно, неуклюжая, толстая, слабенькая Люся с
плохой координацией движений не могла при всем желании потянуть человека за
руку и одновременно подсечь его ноги так, чтобы он потерял равновесие. Да и
желания у нее никогда не возникало.
Она не понимала, как можно ударить живое существо, ведь куда ни попадешь
кулаком или ребром ладони, везде больно. Когда при ней ладонью разбивалась
деревянная доска, она зажмуривалась, отворачивалась и тихонько вскрикивала.
Ей все казалось, что бьют не по мертвому, а по живому. Ведь с доской никто
не будет драться, на ней только тренируются, чтобы ударить потом человека по
шее или по голове.
Руслан звал ее в свою комнату, закрывал дверь и всегда говорил одно и то
же: "Давай-ка, что ли, покажу тебе пару приемчиков, только ты разденься,
голышом удобней".
Она раздевалась, она была послушной девочкой и не хотела, чтобы он
сердился. Голую, дрожащую, в мурашках, потому что в комнате у него всегда
было холодно, он валил ее на ковер, легко, как тряпочную куклу. От жесткого
ворса чесалась кожа. Руслан повторял хриплым шепотом:
"Тихо, тихо..." Но кричать она не собиралась. Только сначала ей было
больно, только в самый первый раз, а потом она с замиранием сердца ждала,
когда он позовет, закроет дверь и прикажет раздеться.
Иногда то же самое ей приходилось делать с Толиком и Вовкой, но с ними
было совсем иначе. От них она сильно уставала, потому, что сразу двое - это
тяжело и стыдно. А вот с Русланом другое дело, с ним получалась настоящая
любовь. Стоило ему посмотреть на Люсю, прикоснуться к ней, и все ее тело
наливалось тяжелым жаром. Она сладко, медленно таяла, как долька шоколада во
рту.
Осторожно высунувшись из-под одеяла, она тихонько погладила целлофан на
конфетной коробке, которая так и лежала на тумбочке непочатая. Стрельба и
крики улетучились сами собой.
Она соскользнула с койки, подошла босиком к окошку и стала сквозь решетку
смотреть, не щурясь, на солнечный свет, бьющий сквозь темную зелень. Из
листьев и солнечных пятен складывались интересные узоры, то возникал
кораблик, то игрушечный мишка.
ГЛАВА ДВАДЦАТЬ ПЯТАЯ
Близнецы Ира и Света шли по Тверской и жадно ловили свои отражения в
зеркальных витринах. На этот раз они были одеты одинаково: эластичные
мини-юбки, маечки на тонких бретельках, босоножки на высокой мягкой
"платформе". Продублированы были даже украшения, тяжелые серебряные серьги с
овальными лунными камнями, массивные медальоны на белых кожаных шнурках.
На Пушкинской площади к ним привязались двое кавказцев. Первый, молодой,
жилистый, е очень темной кожей и светлыми глазами, произнес громко, почти
без акцента:
- Девушки, можно вас на минутку? Второй, постарше, маленький, толстый, в
трикотажных шароварах и шелковой пестрой рубахе, подхватил еще громче, с
грубым акцентом:
- Падажды, кырасавыцы-умницы, падажды, хочишь тысачу баксов? Слюшай,
такой красывый, сыразу двэ, и совсем одинаковый!
Не оборачиваясь, они пошли быстрей, но кавказцы тут же обогнали их и
преградили дорогу.
- Достали, черножопые, - оскалившись, процедила Ирина.
- Что ты сказала? Повтори! - тихо прохрипел жилистый, и лицо его стало
еще темней, а глаза сверкнули белым огнем.
- Ребята, извините, мы спешим. - Света одарила их ласковой, сладкой
улыбкой, при этом незаметно, но больно пихнула сестру локтем в бок.
- Павтары, сука, - маленький вплотную подошел к Ирине, попытался ухватить
ее за тонкую бретельку и царапнул по коже грязным ногтем.
- Отвали. - Ирина улыбнулась так же сладко, как сестра, и саданула
толстяка коленкой в пах. Тот задохнулся, открыл рот, выпучил глаза.
Одновременно вскрикнул и хрипло выругался жилистый. Он получил точно такой
же удар от Светы.
Сестрички развернулись и, взлетая на упругих платформах, рванули галопом
прямо через Тверскую, лавируя между гудящими машинами. Они пересекли
проезжую часть за несколько секунд, даже постовой гаишник не успел их
заметить. Кавказцы метались, провожая их оглушительным матом, жилистый
бросился на мостовую, но визг тормозов огромного джипа и трель милицейского
свистка слегка охладили его. Маленький сплюнул и хрипло произнес
по-чеченски:
- Ладно, Хамзат, никуда не денутся.
- Запомню, найду, из-под земли достану, - прорычал Хамзат.
Сестры между тем спустились в подземный переход.
- Совсем, что ли, крыша съехала? - мрачно спросила Света. - Только
разборки с черными нам сейчас не хватает.
- Ненавижу, - Ирина скорчилась, как от кислого, и передернула плечами.
- Расслабься, - Света сияла очки, - не гримасничай, морщины будут. И
вообще, приведи себя в порядок. У тебя помада размазалась.
- Слушай, хватит! - Ирина сняла очки одновременно с сестрой. Их движения
были почти синхронны, но они не замечали этого. - Дело сделаем, пойдем в
"Макдоналдс".
- Гамбургер хорош только тогда, когда выпадает из руки убитого обывателя,
- отчеканила Ирина, не глядя на сестру.
Остановившись у витрины сувенирной лавки, она достала косметичку,
оскалилась перед большим зеркалом и принялась аккуратно, не спеша,
подкрашивать губы. Света прошла дальше, не оглядываясь, но шаг все-таки
замедлила. Ирина догнала ее у входа в торговую галерею. Стеклянные двери
бесшумно разъехались. Сестры ступили на эскалатор, поднялись на второй этаж.
Там было пусто и холодно, работал кондиционер, в дорогих бутиках скучали
продавщицы и охранники. Цены здесь были такими, что даже объявления о
скидках до шестидесяти процентов почти не привлекали покупателей. Сюда
приходили побродить, поглазеть, и только изредка попадались среди нормальных
зевак-бездельников деловитые сумасшедшие, готовые выложить пятьсот долларов
за хлопчатобумажную маечку и тысячу за мятый льняной пиджачок, вернее, за
фирменные этикетки, за несколько букв на крошечном кусочке подкладочного
атласа.
- Стоп, - сказала Ира, - мы пришли. В бутике, отделанном под старину, с
гипсовой лепниной и бежевыми плюшевыми креслами, не было охранника. Одинокая
молоденькая продавщица сидела в уголке, уткнувшись в книгу. Мелодично
звякнул дверной колокольчик. Продавщица встрепенулась, оторвала глаза от
дамского романа.
- Добрый день. Я могу вам помочь?
- Нет, спасибо, - улыбнулась ей Света.
- Вы ищете что-то конкретное? У нас новая коллекция, посмотрите,
пожалуйста, вот, совершенно очаровательные вечерние платья, остро-модная
линия. Примерьте, - она сняла с вешалки сразу несколько вещей и проводила
сестричек к примерочной. Тяжелые шторы задернулись. Продавщица вернулась за
свой столик, взялась за книгу. Ее прервали на самом интересном месте, и она
надеялась, что успеет дочитать главу до конца, пока девушки будут
раздеваться, одеваться, разглядывать себя в зеркалах. Конечно читать на
рабочем месте категорически запрещено, однако менеджер отправился обедать,
охранник вышел покурить, так что стесняться некого. Да и вообще, лучше к
клиенту не приставать. Здесь ведь не рынок, где принято хватать покупателя
за руку и навязывать товар. Пусть девочки останутся наедине с шикарными
моделями, пусть вдоволь налюбуются на себя, авось купят хоть что-то. Они
сразу показались продавщице вполне перспективными покупательницами. От них
веяло благополучием и уверенностью. Такие юные красотки-близняшки могли быть
фотомоделями, манекенщицами, любовницами очень состоятельного человека.
"Интересно, они вдвоем обслуживают кого-то одного или у каждой есть
собственный платежеспособный приятель?" - подумала продавщица. Впрочем,
действие любовного романа в пестрой обложке было интересней магазинной
рутины. Продавщица так увлеклась, что почти забыла о красотках в
примерочной.
Сначала появилась Света в серебристой сетчатой тунике, оглядела себя в
огромном зеркале, попросила у продавщицы посмотреть, что там тянет в пройме,
затем выпорхнула Ирина в черном платье с открытыми плечами и пышной юбкой,
потребовала ручное зеркало, чтобы разглядеть, как сидит сзади. Потом обе
исчезли, и через три минуты появились уже в других моделях.
- Эти не убирайте, - заявила Света, - мы еще раз примерим.
- Да, конечно, - улыбнулась продавщица. Минут через десять у нее
задвоилось в глазах, как будто спьяну, хотя, разумеется, она не пила ни
капли. Даже голова немного закружилась от мелькания совершенно одинаковых
лиц. Двойняшки были такими шумными, энергичными, двигались так стремительно,
что продавщица не поспевала за ними. Вероятно, красотки решили перемерить
все, что было в бутике. Одно казалось им слишком широко, другое узко, третье
содержало синтетические волокна, а от них может быть раздражение на коже, в
четвертое вырез был чересчур глубоким, пятое сковывало движения, у шестого
провисал воротничок. Чем более кислым становилось лицо продавщицы, тем
тщательней сестренки ощупывали ткань, вертели вещи в руках, выворачивали
наизнанку. Чем сильней напрягалась продавщица, тем свободней вели себя
клиентки, вскрикивали хихикали, поправляли макияж, расчесывали волосы,
подробно, с шуточками, обсуждали достоинства и недостатки каждой модели. Они
чувствовали себя как дома и еще ни разу не поинтересовались ценами.
- Ой, а как я тебе в этом рваном чулке? - спросила Ира, выплывая из
примерочной в длинном облегающем платье из небесно-голубого эластичного
бархата. На бедрах, на животе, на спине были фигурные прорези-дыры.
- Это "Шанель", - тихо заметила продавщица, - из последней коллекции.
- Угу, - кивнула Ира, - шинель. Кусок портянки. А кирзовые сапожки есть у
вас? - Она ослепительно улыбнулась продавщице. - Шучу. На самом деле очень
красиво. Просто класс.
- Вот, всегда так. Если ей что-то нравится, она начинает гадости
говорить, - пожаловалась Света тоном заботливой мамы, - дурацкая привычка.
Та-ак, а где здесь цена? - она стала перебирать многочисленные яркие ярлыки.
- Сорок три тысячи, - потупившись, тихо отчеканила продавщица. Она
работала в бутике всего лишь третий месяц и до сих пор не привыкла к
космическим ценам, ей как будто даже стыдно было произносить вслух эти
цифры, словно она признавалась в чем-то неприличном.
- Ну, в общем, дороговато, конечно, почти две тысячи зелеными... -
задумчиво протянула Света.
- Это все-таки "Шанель", сами понимаете, - начала оправдываться
продавщица и схватилась за калькулятор, - тысяча восемьсот пятьдесят по
сегодняшнему курсу. Если решитесь, я свяжусь с менеджером, мы можем сделать
скидку десять процентов.
- До полутора скинете? - деловито поинтересовалась Света.
- Попробую,-продавщица улыбнулась и набрала мобильный номер менеджера.
Тот разрешил продать платье от "Шанель" за полторы тысячи.
- Мне так редко что-то нравится, и потом, это ведь практически на
двоих... - крикнула Ирина из примерочной.
- Где у вас здесь обменка? - спросила Света, когда сестра вышла из-за
штор.
Продавщица вздохнула с облегчением. Если действительно удастся продать
это дорогущее платье, можно считать, день прошел не напрасно. Размер
крошечный, только на таких вот юных худышек налезет, модель, мягко говоря,
экстравагантная. Сама она ни за что не решилась бы показаться на людях в
таком платье, даже если бы оно досталось ей даром. Продавщица боялась, что
девочки передумают и исчезнут, готова была принять у них и доллары, но в
торговый зал вошла неприятная дама средних лет, за ней вернулся охранник.
Парень был новенький, чужой, и рисковать не стоило. Каждое утро менеджер
повторял, что доллары нельзя принимать ни в коем случае. Только рубли.
Повторил это и сейчас, по телефону.
- Обменный пункт на первом этаже. Жду вас, девочки.
Они улыбнулись и выпорхнули из бутика. Продавщица забрала ворох вещей из
примерочной, но развесить не успела. Новая посетительница настойчиво
требовала внимания. Продавщица занялась дамой, подобрала для нее несколько
легких пиджаков и блузок. Та скрылась в примерочной, но тут же вышла опять.
- - Посмотрите, здесь кто-то сумочку оставил. - В руке у нее была
небольшая ярко-красная сумочка из лаковой клеенки на толстой цепочке под
золото. Продавщица подумала, что вряд ли такая дешевка принадлежит
красоткам-близнецам, к тому же обе у нее глазах вышли из зала с сумками
очень стильными, дорогими, из натуральной белой кожи. Она попыталась
вспомнить, кто заходил перед ними, но поняла, что бесполезно. Оставалось
проверить содержимое. Вдруг там есть документы, паспорт, записная книжка...
Продавщица взяла сумочку в руки и щелкнула пластмассовой застежкой.
Раздался взрыв. На всем этаже рухнули витринные стекла и зеркала, ранения
различной степени тяжести получили сорок пять человек, продавцы, охранники,
посетители, работники бара. Погибло четверо. Троих, находившихся
непосредственно на месте взрыва, разнесло в клочья. В соседнем антикварном
отделе огромная бронзовая люстра обрушилась прямо на голову единственного
покупателя, Черепно-мозговые травмы оказались смертельны.
В маленьком ресторане на Кузнецком тихо играла музыка. Пожилого
ресторанного пианиста час назад срочно вызвали на работу в неурочное,
дневное время, играть и петь для редкого и чрезвычайно дорогого гостя.
Репертуар был заранее известен: простенькие задушевные шлягеры конца
шестидесятых, кое-что из блатного фольклора.
Перед появлением гостя двое его телохранителей тщательно осмотрели зал и
подсобные помещения. Затем из бронированного джипа вылез он сам, маленький,
худой, сутулый. Из-за жары он был одет совсем просто: мятые льняные брюки,
белая несвежая сорочка с короткими рукавами. Он тяжело дышал и вытирал
платком бледный, совершенно лысый череп. На голых руках, поросших густой
седоватой шерстью, были видны рубцы, следы выведенных татуировок. Он
приветливо поздоровался со всеми, от метрдотеля до гардеробщика, а пианисту
лично пожал руку. Он был бодр, но немного задумчив. Тонкий рот кривила
странная лирическая улыбка.
- Вот, Михалыч, какие дела, племяш мой приехал из Воронежа, - объяснил он
пианисту доверительно, вполголоса, - племяш, Генка, сын сестренки моей Гали.
Родная кровь. Минут через двадцать должны его сюда подвезти, ты будь другом,
Михалыч, как он войдет, сразу сыграй для него "Сиреневый туман". Он любит.
- Нет проблем, - кивнул пианист, легко пробегая пальцами по клавишам.
- А пока что, лично для меня, давай "С одесского кичмана".
Пианист заиграл и запел. У него был мягкий баритон, не слишком сильный,
но душевный.
Пономарев Владимир Васильевич, семидесятилетний вор в законе по кличке
Пныря, уселся в кресло, прикрыл глаза, принялся мычать и покачиваться в
ритме песни. Метрдотель и двое официантов растерянно застыли у стола, никто
не решался потревожить гостя. На фоне его лирических переживаний вопрос "Что
кушать будем?" прозвучал бы кощунственно.
Пныря с возрастом становился все сентиментальной. Он смотрел старые
советские фильмы и плакал, слушал песни и подпевал сквозь слезы. В карманах
он держал мелочь для нищих и часто просил шофера остановиться, опускал
темные бронированные стекла, собственноручно подавал милостыню. Особое
умиление вызывали у него чистенькие интеллигентные бабушки, которые не
просто просили, а продавали носки, варежки, кружевные воротнички. Если он
замечал такую рукодельницу из окошка джипа, мог дать ей и сто, и двести
рублей, любил поговорить, повздыхать, старушку называл "мамонькой" и часто,
слишком часто пускал слезу.
Кроме того, он занялся благотворительностью, заинтересовался детскими
домами, выбрал один, для дефективных детей-сирот, распорядился, чтобы туда
завезли два дорогих стационарных компьютера с наборами игровых и учебных
программ, три телевизора с видеомагнитофонами, Дважды наведывался лично,
причем в эскорте автомобилей был один, до верху набитый детской одеждой,
игрушками, сладостями...
Товарищ, товарищ, скажи ты моей маме, Что сын ее погибнул на войне, С
гранатой в руке, и с шашкою в другою, И с песней веселой на губе.
Пныря подпевал громко, фальшивым жалобным фальцетом. Слезы текли по его
впалым щекам. Официанты терпеливо ждали. В конце последнего куплета пианист
выдал несколько мощных аккордов, которые совпали со странным, гулким
грохотом где-то поблизости.
- Что это? - шепотом спросил один официант другого. Тот нахмурился и
пожал плечами. Охрана Пныри напряженно переглянулась. За грохотом последовал
вой сирен.
- Коля, выгляни, узнай-ка, в чем дело? - поморщился Пныря и, ласково
кивнув пианисту, попросил со вздохом: - А теперь сразу давай Высоцкого, "На
братских могилах...". Помнишь?
Метрдотель, воспользовавшись паузой, спросил, что же намерен гость
сегодня кушать и что приготовить для его драгоценного племянника.
- Генаша, как появится, сам закажет. Я уж с ним и пообедаю. Пока что соку
мне принеси. Все равно какого, лишь бы холодного. Ну, Михалыч, давай,
Володеньку, с хрипотцой, как ты один умеешь. Давай, милый, а я подпою.
Пианист глотнул минералки, откашлялся и запел на тон ниже, с надрывным
хрипом, подражая великому барду. Пныря опять закрыл глаза, заурчал, путая не
только мелодию, но и слова покачиваясь и уже наливаясь слезами, однако на
этот раз песню ему дослушать не пришлось. Вернулся охранник Коля и сообщил,
что в торговой галерее на Пушкинской что-то взорвалось.
- Чечены балуются, - благодушно произнес Пныря, продолжая покачиваться,
но вдруг лицо его побагровело, он вскочил, опрокинув стул, ухватил Колю за
лацкан пиджака и, глядя на него снизу вверх, прошептал:
- Там Генка!
В первый момент никто ничего не понял, Коля растерянно покосился на
второго охранника, Севу, тот молча, недоуменно пожал плечами.
- Генка, племяш мой, по магазинам ходит! А куда ему еще идти, как не в
галерею на Пушкинской? Я ведь сам и посоветовал! Хотел с ним пойти, да уж
больно жарко, и магазинов я не терплю. А ведь собирался. Да, собирался,
потом лень стало, отправил его одного... - Он бормотал очень тихо,
неразборчиво, и приходилось напрягать слух, чтобы понять его. - Позвоните в
"Склифосовского"! - вдруг выкрикнул он слабым, срывающимся голосом. - Пусть
пришлют реанимацию!
- Так там две галереи, - осторожно заметил метрдотель, ставя на стол
высокий стакан с ледяным апельсиновым соком, - ведь еще неизвестно, где
именно был взрыв, какой мощности, и где в это время находился ваш племянник.
А "скорая" наверняка уже выехала. Сейчас это быстро, все-таки центр
Москвы...
- Что ты болтаешь? Звони! Пусть пришлют по две реанимации к каждой
галерее! - гаркнул Пныря.
Метрдотель послушно набрал "ОЗ". Диспетче сообщил, что к месту взрыва в
торговой галере уже отправлено несколько бригад.
- Поздно, - пробормотал Пныря и застыл посреди зала, растерянно,
беспомощно озираясь. У него тряслись руки. Он казался жалким больным
старикашкой, напуганным до смерти. Таким его еще никто никогда не видел, да
и не должен был видеть. Все присутствующие смущенно о вернулись.
О коварстве и жестокости старого вора ходили легенды. Сентиментальность
никого не вводила в заблуждение. Он мог рыдать над нищей бабушкой, раздавать
сиротам шоколадки, а в это время по его приказу профессиональный убийца
начинял взрывчаткой автомобиль, в котором должна была отправиться на дачу
семья какого-нибудь упрямца-бизнесмена, отказавшегося платить положенный
процент в казну его величества Пныри. Говорили, будто он сам лично
развязывает языки тем, кто не желает делиться необходимой ему информацией,
не соглашается на его условия, становится у него на пути. Оголенные провода
под напряжением, раскаленные утюги, иглы под ногти - все это Пныря якобы
умеет и любит. Допросы в бетонном бункере где-то под Москвой, по словам
очевидцев, отличались особенной, патологической изощренностью. Впрочем, в
роли очевидца никто еще ни разу не выступил. Легенды передавали с чьих-то
чужих слов, и легенды эти подозрительно напоминали дурно сварганенные
боевики-ужастики о мафии. Как допрашивал Пныря, никто своими глазами не
видел. А если кто и видел, то молчал в тряпочку.
В путеводителях по сегодняшней криминальной России Пныря был постоянным
персонажем, ему посвящались целые главы, он иногда читал и ухмылялся.
Старому хитрому вору нравилось быть загадочным героем уголовного фольклора и
бульварной беллетристики. Он рассуждал так: если о тебе говорят, стало быть,
ты что-то значишь в этой жизни. Если о тебе говорят с чувством - не важно,
каким, злым или добрым, стало быть, ты значишь очень много. Самые несчастные
люди те, которые никому не интересны, про которых сплетен не распускают,
совсем никаких.
Пауза затянулась. Охрана ждала распоряжений. У ресторанной обслуги
растерянность постепенно сменялась любопытством. На потухшего, дрожащего
Пнырю было жалко смотреть, и никто не понимал, почему, собственно, старик
так запаниковал? Ну да, его племянник шляется по магазинам, и где-то там, в
одной из дорогих торговых галерей, что-то взорвалось. Но, во-первых, к
племяннику приставлена толковая охрана, и, если что. ребята его собой
прикроют, они головой отвечают за драгоценную жизнь воронежского гостя.
Во-вторых, совсем не обязательно, что Генаша оказался в эпицентре взрыва. Он
может быть в другой галерее, может, вообще давно вышел на улицу и сейчас
явится сюда.
Первым опомнился пианист. Он встал, подошел к старику, обнял его за
плечи. Они были одного возраста, одного роста, но пианист выглядел крупнее,
крепче.
- Вова, ну что ты? - спросил он Пнырю и заглянул ему в глаза. - Не факт,
что он там. Не факт, понимаешь?
- Я чувствую,- прохрипел Пныря, - я слишком привязался к нему, слишком
люблю его, гаденыша, своих-то нет.
- Да что ж ты его хоронишь раньше времени? - покачал головой пианист. -
Отправь ребят, пусть все узнают. Сотовый при нем?
- Сотовый есть, и ребят я отправлю. Но только все и так ясно, я чувствую,
Михалыч. Это не просто взрыв. Это по мою душу...
- Кто? - шепотом спросил пианист.
- Желающие найдутся.
- Кто слышал, что ты собираешься в галерею? - уточнил пианист. - Вспомни,
кто слышал, но не знает, что тебя там нет?
- Молодец, Михалыч! - Пныря вдруг распрямился, глаза его сухо страшно
блеснули из глубоких глазниц, он схватил со стола радиотелефон и, уже
набирая номер, рявкнул охранникам: - Ну, что застыли? Сева, дуй туда, к
оцеплению, Коля, проверь машину и здесь все еще раз хорошенько проверь.
Петра вызови срочно.
- Так это... - растерянно моргнул охранник - Петр Петрович в отпуске, в
Испании. Только вчера улетел.
- Пусть назад летит! - рявкнул Пныря так, что задрожала посуда. - Чтобы к
вечеру явился!
Телефон племянника был отключен. Зато Петр Петрович, начальник Пныриной
службы безопасности, ответил тут же. Охранник передал трубку Пныре. Судя по
звуковому сопровождению, Петр Петрович находился в этот момент на пляже.
- Хорошо, вылетаю ближайшим рейсом, - ответил он без всяких вопросов и
возражений.
Пныря отбросил телефон и посмотрел на часы. Именно сейчас, сию минуту,
его племянник Геннадий Николаевич Ларчиков должен был явиться в ресторан
обедать. Пныря залпом выпил холодный апельсиновый сок. Больше всего ему
сейчас хотелось заткнуть свою проклятую интуицию, как затыкают уши, но
десятилетия бурной воровской жизни с отсидками, голодовками по сорок дней,
перестрелками, предательствами, горой трупов союзников и противников даром
не проходят. Чутье старого вора обострилось до невозможности. Он, как
троянская царевна Кассандра, умел предчувствовать опасность и беду.
Пророчествам мифологической красавицы никто не верил, а безошибочному
чутью вора Пныри Доверяли многие. И правильно делали.
Через несколько минут у входа в ресторан завизжали тормоза. В зал
ввалились двое накачанных молодых людей. Их лица и белые рубашки потемнели
от крови и копоти. Они были легко ранены осколками разбит
...Закладка в соц.сетях
