Жанр: Электронное издание
pitomnik
...ения Михайловна
взяла Люсю за руку, - ты должна мне ее назвать, тебя никто не будет ругать
за это.
- Я Коломеец Люся, я не хочу другую фамилию, я хочу домой, позвоните тете
Лиле...
- Хорошо. Как фамилия Руслана?
- У Лоа нет фамилии. Ему не нужно...
- А мама Зоя тоже Лоа?
- Руслан Лоа Барон Самади, мама Зоя Лоа Маман Бригит.
- Они муж и жена?
- Нет.
- У мамы Зои другой муж?
- Был. Но умер.
- Когда?
- В том году.
- Как его звали?
- Папа Василий.
- Отчего же он умер?
- Долго болел. Лежал в кровати, не двигался, только кушать просил. А
потом умер. Я спать хочу, я сразу усну...
- Хорошо, Люся, сейчас ты будешь спать.
- Только скажи, ты помнишь свою родную маму? Ее звали Ольга, - ласково
произнесла Евгения Михайловна.
- Да. Я помню маму Олю. У нее светлые кудрявые волосы, как у тети Лили.
- Она погибла. Это тоже было испытание Лоа?
- Нет. Она сама себя убила. Прыгнула на улицу из окошка и разбилась. Лоа
ни при чем.
- Ты это видела или тебе кто-то рассказывал? - Я спала, ничего не помню.
Можно, я посплю? Тетя Лиля придет, вы меня разбудите, хорошо? - Она закрыла
глаза, лицо ее обмякло, расслабилось. Она уснула моментально. Евгения
Михайловна несколько минут сидела на краешке койки, низко опустив голову, и
слушала тихое, тревожное сопение девочки.
"Ведь не могла она все это сочинить. Она говорит о том, что знает, что
видела своими глазами. Похоже, речь идет не об одном маньяке, а о целой
команде психопатов, - думала доктор Руденко, - сейчас столько развелось
всяких чудовищных сект. Сатанисты, любители черной магии. Но каким образом
попала к ним эта девочка? До сих пор она упрямо повторяла, что убила. А
теперь говорит совсем другое. Вероятно, правду. Значит, ход с конфетами
оказался верным".
Идея принести Люсе коробку шоколада "Черный бархат", точно такую, какая
лежала на столе в ночь убийства, пришла в голову Евгении Михайловне после
того, как Бородин в кафе натянул на себя жуткую маску черта. Она чувствовала
что Люсю надо сдвинуть с мертвой точки, сломать психологический ступор.
Демонстрировать ей черта Евгения Михайловна раздумала. Испуг только усугубил
бы проблему. А вот радость могла пойти на пользу. Евгения Михайловна очень
надеялась на конфеты, но такой бурной реакции, такого потока новой
информации не ожидала. Получилось нечто вроде следственного эксперимента.
Девочка практически разыграла перед ней сцену убийства,
Наконец, как будто очнувшись, Евгения Михайловна бесшумно вышла из
палаты, отправилась в свой кабинет, закрыла дверь и записала все, стараясь
не упустить ни слова.
Черный бронированный джип мчался по главной улице подмосковного города
Лобни на огромной скорости, весь прочий транспорт в панике жался к обочинам,
пешеходы шарахались, самые впечатлительные вскрикивали и провожали черного
убийцу возмущенными, испуганными взглядами. На выезде из города молоденький
инспектор у поста ГАИ выскочил на шоссе, но вовремя был остановлен старшим
товарищем.
- Запомни их и никогда не трогай, - тихо и мрачно сказал старший
младшему.
- А кто это?
- Неприкасаемые.
Джип между тем свернул с шоссе на проселочную дорогу, миновал живописную
дубовую рощу, за которой прятался дачный поселок, свернул еще раз, проехал
вдоль высокого глухого забора, остановился у железных ворот и коротко
просигналил. Ворота грохнули, тяжело распахнулись. За ними была аккуратная
зеленая лужайка, обрамленная молодыми березками, и красный кирпичный
двухэтажный дом. Маленькая худенькая девочка лет пятнадцати в спортивных
трикотажных штанах с вытянутыми коленками и линялой широкой футболке закрыла
ворота и встала перед джипом, сложив руки на груди.
Из машины резво, как мяч, выскочил накачанный бритоголовый коротышка в
белом легком костюме, вслед за ним неспешно вылез мужчина лет тридцати в
голубых джинсах, мятой красно-черной клетчатой ковбойке и темных очках.
- Кто дома? - обратился коротышка к девочке.
- Во-первых, здравствуйте, - девочка сдула со лба рыжую челку, - во
вторых, вы не предупреждали, что приедете, и поэтому дома никого. Только я и
Ирка со Светкой.
- Где остальные? - поинтересовался красно-черный и потянулся с хрустом.
- Мама Зоя поехала в Москву к косметичке, про других не знаю. Так вы чего
не предупредили?
- Когда вернется?
- Кто, мама Зоя? Обещала вечером, часам к семи.
- А Руслан где?
- Сказала, не знаю. Он мне не отчитывается.
- Не груби, - коротышка легонько толкнул девочку в плечо кулаком, - где
близнецы?
- У себя в комнате, дрыхнут, кажется.
- В два часа дня?
- Это их дело. А вы кто? - девочка смерила красно-черного долгим
оценивающим взглядов - Снимите очки, я что-то вас не узнаю.
Красно-черный открыл было рот, чтобы ответить, но коротышка ответил за
него:
- Будешь приставать, урою, - и звонко шлепнул девочку по спине, она
охнула и закашлялась.
Гости направились к дому, девочка последовала за ними, но коротышка
остановил ее жестом. Внезапно она поймала его руку, притянула к себе с
неожиданной силой, так, что он едва удержался на ногах, и быстро зашептала
на ухо:
- Гулливер, ты сделал, что обещал?
- Отвянь, - оскалился коротышка.
- Гуличка, ну пожалуйста, поговори с ним, умоляю, что хочешь для тебя
сделаю!
- Отвянь, сказал! - коротышка выдернул руку.
- Эй, в чем дело, ты идешь? - поторопил его красно-черный.
Дверь захлопнулась у девочки перед носом. Она опустилась на каменную
ступеньку крыльца и сильно стукнула себя кулаком по коленке.
- Обрубок паршивый, гад несчастный, урою, искалечу, говном своим
захлебнешься, - пробормотала она, сдула челку, вскочила и не спеша,
покачивая тощенькими бедрами, направилась к джипу. Там за рулем дремал еще
один качок, тоже бритый, с лицом красным и блестящим, как сырое говяжье
филе.
Девочка открыла переднюю дверцу, залезла в салон, уселась рядом с
шофером. Тот открыл маленькие опухшие глазки, широко зевнул и спросил:
- Ты че, Лариска?
- Митяй, будь человеком, попроси Петра Петровича, чтобы меня тоже взяли в
клуб, чем я хуже Ирки со Светкой? - она прикоснулась пальчиками к его
мощному колену. На ногтях, обкусанных до мяса, шелушился черный лак.
- Не понял, - криво усмехнулся шофер.
- Да все ты понял, Митяй, не придуривайся. Ирку со Светкой забирают в
закрытый бордель, у них настоящая жизнь начинается, с бабками, с красивыми
шмотками. Я тоже хочу. Я здесь не могу больше. Вот, смотри, - она задрала
футболку, обнажила впалый живот, острые ребра. Шофер скосил глаза и увидел
три красные, воспаленные шестерки, нацарапанные на коже.
- Ты че, наколку хотела сделать, что ли? - спросил он, цыкнув зубом.
- Я не сумасшедшая, - помотала головой девочка, - это Руслан меня
пометил. Дико больно. Слушай, Митяй, у тебя девушка есть?
- Закройся, опусти майку свою, дура, - шофер брезгливо поморщился, - и
вообще, выметайся из машины.
- Да ты не бойся, это не наколка, это пройдет, подсохнет, а корочки
отвалятся, и ничего не будет. Царапины неглубокие, даже шрамов не останется.
Ну правда, Митяй, есть девушка у тебя?
- Брысь, сказал! - шофер вытянул сигарету из пачки, щелкнул зажигалкой и
выпустил дым в открытое окно.
- Дай хотя бы покурить, трус несчастный, - сдерживая слезы, крикнула
девочка, - все вы только кажетесь такими крутыми, а на самом деле трусы,
слабаки, посмотрела бы я на тебя, если бы ты попал на нашу дискотеку.
Небось, в штаны наложил бы, если трех шестерок на моем пузе боишься. Там у
нас знаешь, что делается? Ну будь человеком, пожалей меня, возьми с собой,
если у тебя есть девушка, я все равно лучше, я тебя так буду любить... -
Последние слова она прошептала еле слышно, в тупой выбритый затылок. Зеленые
круглые глаза наливались слезами, маленький острый носик, усыпанный
веснушками, покраснел, губы задрожали. Шофер резко развернулся и рявкнул:
- А вот за труса я тебя щас у рою!
- Урой, - кивнула девочка и шмыгнула носом, - а лучше вообще замочи. Вот,
точно, замочи меня, Митяй, - она вдруг захохотала хрипло, надрывно, - я сама
никак не могу, не получается, жалко себя, а вот бы кто-то помог...
- Да пошла отсюда, дура сдвинутая! - шофер перегнулся через ее колени,
открыл дверь. - Прыгай! И чтобы я тебя больше не видел!
- Трус! Козел! - громко крикнула девочка ему в лицо, схватила полупустую
пачку "Парламента" и выпрыгнула из машины.
Шофер вяло выругался, выкинул недокуренную сигарету в окошко, широко, со
стоном, зевнул, откинулся на мягкую спинку сиденья и через минуту уже
похрапывал.
А рыжая Лариса обежала дом и остановилась перед высокой деревянной
лестницей, приставленной к крыше. На втором этаже было распахнуто окно, и
оттуда слышались приглушенные голоса. За птичьим щебетом невозможно было
разобрать ни слова. Не долго думая, Лариса вскарабкалась по лестнице, легко
и бесшумно, как кошка.
- Нет, а кому это нужно? - услышала она голос одной из близняшек.
- Много будешь знать, скоро состаришься, - ответил неприятный вкрадчивый
тенор, принадлежавший черно-красному, - ладно, девочки, нам пора. Вы все
поняли?
- Какие у нас гарантии? - мрачно спросила Ира.
- Вы сами - вот ваша главная гарантия. Качество работы и молчание. Гуд
бай, лапушки. Когда переедете к Петру Петровичу в клуб, обязательно вас там
навещу.
Лариса болезненно поморщилась, сообразив, что главное она пропустила
из-за глупой бесполезной болтовни с шофером. Послышался стук двери. В
комнате близняшек повисла тишина. Лариса надеялась, что Ира и Света сейчас
же начнут обсуждать визит Гулливера с неизвестным черно-красным, но они
молчали, как будто чувствовали, что их слушают. Оставаться на лестнице не
стоило, ее могли заметить, и Лариса быстренько спустилась, отошла к забору,
села на березовый пенек, достала из кармана штанов свистнутые у шофера
сигареты, хотела закурить, но не было зажигалки.
- Ты что здесь делаешь? - из окна на втором этаже высунулась голова одной
из близняшек. Лариса их так и не научилась различать, а потому крикнула
наугад:
- Ирка, будь человеком, кинь зажигалку. Голова спряталась, и через минуту
к Ларисиным ногам упал коробок спичек. Лариса с наслаждением закурила.
Света захлопнула окно и села на кровать рядом с Ирой.
- Лариска, по-моему, подслушивала, - произнесла она шепотом, сестре на
ухо, - там лестница у окна, она, кажется, только что с нее слезла.
- Ну, если она слышала весь разговор, то будет молчать, - Ира оскалилась,
- ей ведь жить хочется. Ну, а если только кусок разговора, то вряд ли она
что-то поняла.
- Думаешь?
- Уверена.
Послышался приглушенный рев мотора.
- Эй, Лариска, ты где? Закрой за нами! - крикнул Гулливер.
- Я вам что, нанималась? - звонко, со слезой, отозвалась Лариса.
Ей ничего не ответили. Мотор опять взревел, ворота грохнули.
- Гады! - заорала Лариска. - Все гады! Ненавижу! А-а-а, убили негра! -
запела она пьяным шальным голосом и трижды кулаком стукнула по железным
воротам изо всех сил.
- Ты видишь, какая шалава? - развела руками Света. - Она может все
разболтать просто так, самой себе во вред.
- Ну что ты заранее паникуешь? Лучше подумай, как будем бабки тратить? -
Ира обняла сестру и звонко чмокнула в щеку. - Можно шмоток накупить, а можно
в банке открыть счет. Слушай, отличная идея! Почему нет? Чем мы хуже других?
Сейчас есть вполне надежные банки, мы с тобой кредитки заведем.
- Хватит! - шепотом крикнула Света. - Сначала надо получить эти деньги. И
не забывай, за что мы их получим. Размечталась! Счет в банке! Карточки! Нам
бы с тобой уцелеть, Ирка, и не загреметь под фанфары.
ГЛАВА СЕМНАДЦАТАЯ
Человек, позвонивший утром, больше не перезванивал. Ксюша пару раз
набрала мобильный номер Олега, но телефон был отключен.
- Ладно, - вздохнула она, кладя трубку, - так даже лучше.
День летел легко и незаметно. Если не считать, что они попали под дождь
во время прогулки, ничего особенного не случилось. У Маши было отличное
настроение, она улыбалась, смеялась, хорошо кушала, уснула сразу, без слез и
нудного укачивания в кроватке. Во время ее дневного сна Ксюша почитала
учебник биологии, лежа на старинной кушетке в гостиной и поедая свежую
клубнику. Лицо ее было измазано красной ягодной мякотью, она вспомнила, как
это полезно для кожи, и решила сделать маску. Главное, успеть смыть, пока не
проснулась Маша, чтобы не напугать ребенка.
Отложив учебник, она побродила по огромной пустой квартире, прислушиваясь
к тиканью старинных часов, к отдаленному гулу Тверской.
- Как замечательно здесь можно было бы жить, - произнесла она вслух, стоя
перед зеркалом в ванной и разглядывая свою клубничную физиономию, - если бы
я родилась в такой вот квартире, наверное, была бы совсем другим человеком.
Я бы с младенчества чувствовала себя важной, нужной, защищенной, я была бы
красивей и уверенней в себе. И никогда не случилось бы со мной никакой
гадости. Я бы никого, кроме себя, не любила. Я бы выросла классической
холодной стервой. От таких сходят с ума. Да, я, пожалуй, стала бы настоящей
стервой. Митя ни за что не бросил бы меня тогда, потому что ему, как
выяснилось, нравятся исключительно стервы.
Стоило произнести эту последнюю фразу, и сжалось солнечное сплетение.
Ксюша включила воду и принялась смывать клубнику с лица. Хрупкое ощущение
покоя и счастья треснуло, в душе засвистел черный ледяной сквозняк.
Дрожащими руками Ксюша сорвала с вешалки бирюзовое пушистое полотенце,
промокнула лицо, приблизила глаза к зеркалу. Когда тебя бросили, собственное
лицо может вызвать тошноту.
Ты. думаешь, ты такая красивая? Ну и дура. Ты посмотри на себя: ни кожи,
ни рожи.
На минуту ей почудилось, что из зеркала глядит на нее совсем другое лицо.
Прищуренные серо-зеленые глазки, мягкий картофельный нос, .усыпанный
светлыми крупными веснушками, тонкие, как ниточки, губы, круглый рыхлый
подбородок.
Эта физиономия, влажная и розовая от радостного возбуждения, до сих пор
иногда всплывала перед глазами, причем в самые неожиданные моменты. И тут же
начинал мучительно звучать в ушах злобный монолог:
"Я тебе честно, от души, хочу сказать всю правду, а то прямо жалко на
тебя смотреть. Смешно и жалко. Ты ведь на самом деле настоящий урод, погляди
на себя внимательно. Рот, как у Буратино, да и нос тоже. Видишь, какой у
тебя длинный нос. Ты похожа на недоделанного Буратино. Ручки и ножки, как
палочки, прямо так и хочется переломать. А глаза? Может, тебе кажется, что у
тебя красивые глаза? Да ты с ума сошла, в твои свиные гляделки только
взглянешь и сразу блевать тянет".
Бывшая одноклассница Наташка Трацук заявилась к ней домой специально,
чтобы добить, уничтожить. Для Наташки никакой рациональной пользы в этом не
было, наоборот, ей не стоило ссориться с Ксющей, она собиралась поступать в
Университет, на юридический, и Ксюшин папа бесплатно занимался с ней
историей. Она жила в соседнем доме и забегала вечерами, просила растолковать
какую-нибудь сложную для понимания тему. Конечно, ей совершенно не стоило
ссориться с Ксюшей. Где еще она могла найти такого лопуха, кандидата наук,
который будет для нее раскладывать по полочкам смутное время, войны,
революции, рисовать родословные древа русских царей и ни копейки за это не
возьмет? Только родители Ксюши, люди странные, бескорыстные до судороги,
были способны на такое.
Однако правдолюбие оказалось сильнее здравого смысла. Наташка произносила
перед Ксюшей свою вдохновенную тираду, находясь в состоянии почти
наркотического кайфа. Ксюша и так погибала, она и без Наташкиных стараний
уже знала, что Митя больше ее не любит.
Они с Митей дружили с первого класса. Девочки завидовали, ибо Митя
Кольцов считался самым привлекательным мальчиком в классе. Сначала по-детски
дразнили "мальчишницей", шушукались и хихикали за спиной. Она не замечала,
ей было интересно с Митей, у нее имелся настоящий друг, о таком другие
только мечтать могут.
Девочки между собой то смертельно ссорились, то мирились навек, с
рыданиями и бурным раскаянием. Их мир напоминал крошечное, но сложное и
вполне тоталитарное государство, с частой сменой диктаторов, с заговорами,
переворотами, секретными агентами, доносами и даже публичными экзекуциями.
Ксюша оставалась в стороне, и если кто-то пытался втянуть ее в общественную
жизнь, шепча на ушко: "А ты знаешь, что о тебе вчера на труде девчонки
говорили?", она отвечала: "Не знаю и знать не хочу!"
С Митей они жили рядом, в соседних подъездах, вместе возвращались из
школы. У обоих родители работали до позднего вечера, и часто они
засиживались в гостях друг у друга, вместе делали уроки, смотрели телевизор,
иногда просто читали, сидя рядышком на диване. В сложном переходном возрасте
девочки стали тихо сходить с ума. Не все, конечно, но маленькая группа
активисток серьезно влияла на остальных, нормальных.
Активистки измеряли всем девочкам в классе носы, талии, длину ног, объем
груди, составляли какие-то таблицы и графики, вычисляли, кто первая
красавица, кто вторая, третья, и так далее. Озабоченность параметрами
внешности постепенно перерастала в массовый психоз. Ксюша оставалась
единственной, не внесенной в конкурсный график. Она не давала себя измерять,
и однажды, в восьмом классе, это было сделано насильно. Именно Наташка
Трацук, активистка общественного психоза, хитростью задержала ее в
раздевалке после физкультуры. Кроме Наташки, было еще двое, тоже активистки,
началось все с баловства, с игры. Ксюше с хихиканьем и прибаутками скрутили
руки, шарфом завязали рот и стали сантиметром обмерять, как будто собирались
шить платье. Потом холодная стальная линейка была прижата к ее носу, и как
будто нечаянно острым углом ей поцарапали до крови кожу под глазом.
Когда все измерения и подсчеты были произведены, Наташка снисходительно
похлопала ее по плечу и сообщила:
- Так я и знала. Пятнашка.
- Что? - отряхиваясь и стараясь придать лицу презрительное выражение,
спросила Ксюша.
- Ты на пятнадцатом месте, - объяснили ей, - а думала, небось, будто
самая красивая?
В классе было всего пятнадцать девочек, то есть по их кретинской таблице
она оказывалась на последнем месте.
- Интересно, а кто же на первом? - спросил
Митя, когда она по дороге из школы рассказала ему обо всем.
- Разумеется, Трацук. - А, ну понятно,-засмеялся Митя,-знойная женщина,
мечта поэта. В рыболовном магазине червяки продаются, я, пожалуй, куплю
грамм сто и насыплю ей за шиворот. - Ни в коем случае! - испугалась Ксюша.
- Почему?
- Потому, что жалко.
- Кого? Эту гиппопотамиху?
- Нет, червяков.
Был конец февраля, пасмурный темный денек, вода по колено. По крышам с
грохотом ходили дядьки в оранжевых жилетах, перекликались матом и сшибали
огромные сосульки. Ксюша и Митя шли страшно медленно, потому что корчились
от смеха. Они промокли насквозь, замерзли, но все кружили по соседним
дворам, не решаясь идти домой. Сквозь смех они случайно поцеловались,
впервые по-настоящему, в губы, и после этого обоим было страшно оказаться
вдвоем у кого-нибудь дома, но и расставаться не хотелось.
После десятого класса они собирались поступать в Медицинскую академию.
Вместе готовились к экзаменам. Митя поступил, а Ксюша недобрала баллов. Сдав
экзамены, Митя поехал с родителями на Кипр. Ксюша осталась в Москве, у ее
родителей не хватало денег на еду.
Ксюша устроилась санитаркой в больницу, ужасно уставала, но сквозь
усталость все сильней чувствовала, как ускользает от нее то, ради чего она
жила на свете, ее счастливая, ясная, детская любовь. У Мити совершенно не
было времени. Когда она звонила, он разговаривал сухо, отрывисто, говорил,
что страшно занят, в какой-то момент она обратила внимание, что сам он ей с
сентября не позвонил ни разу.
Когда в очередной раз он сказал, что занят и вечером встретиться не
может, она, вспомнив, что у него осталась какая-то ее книжка, веселым
голосом попросила ее вернуть.
- Хорошо, я занесу, - пообещал он.
- Нет, лучше я сама к тебе зайду вечером, - выпалила она.
- Только не сегодня. Я вернусь не раньше двух ночи.
На следующий вечер она опять позвонила, и он, после долгой паузы,
милостиво позволил ей зайти.
Его родителей не оказалось дома. Он прямо на пороге протянул ей книгу.
Она с мучительной улыбкой спросила, не угостит ли чаем.
- Да, конечно... Только, понимаешь, ко мне должны прийти. Я жду звонка.
- Не беспокойся, как только позвонят, я сразу исчезну.
Когда он наливал чай, руки у него заметно дрожали. Он то и дело косился
на часы, на телефон, курил, покашливал. Она пыталась разговорить его,
задавала вопросы, он отвечал коротко, иногда вообще не отвечал, не слышал ее
и, наверное, не видел. Повисали долгие, невыносимые паузы Ксюше хотелось
встать и уйти, но она не могла наглядеться на него и наконец решилась
спросить:
- Митя, у тебя есть кто-то?
Ничего глупее нельзя было придумать. Он брезгливо поморщился, покраснел и
произнес неприятным высоким голосом:
- Вот только, пожалуйста, не надо выяснять отношения!
Именно в этот момент завизжал телефонный звонок. Митя бросился в соседнюю
комнату, по дороге опрокинув стул, и шарахнул дверью. Ксюша знала, что
именно сейчас надо уйти, исчезнуть, не прощаясь, но как будто примерзла к
кухонной лавке и мелкими быстрыми глотками прихлебывала жидкий чай. Он
вернулся, едва волоча ноги, тяжело опустился на табуретку, закурил. Он
выглядел таким несчастным, что Ксюша не удержалась, встала и погладила его
по голове.
- Что, Митенька, она не придет?
- Нет.
- Но ведь позвонила, - попыталась утешить его Ксюша, - позвонила,
предупредила. Мало ли, какие у человека могут быть дела.
Он отложил сигарету, уткнулся лицом ей в грудь и пробормотал:
- Ксюшенька, ну почему ты такая хорошая? Она поцеловала его в макушку,
отстранилась, застегнула пуговку на блузке, поправила волосы, широко,
ласково улыбнулась и сказала:
- Все, Митя. Я пойду.
Он, не вставая, притянул ее к себе так резко, что она упала к нему на
колени, и через несколько минут они оказались в его комнате, на скрипучей
узкой тахтенке.
Ей так хотелось, чтобы он произнес хоть слово но он молчал, и как будто
спешил, раньше ничего такого не было у них, только целовались, обнимались,
оба сопели, но запретной черты не решались переступить. А тут вдруг, когда,
казалось, все кончено, он раздевал ее, торопливо деловито, как будто мстил
ей, непонятно за что.
Потом они лежали, уставясь в потолок, и, не выдержав этого ужасного
молчания, Ксюша прошептала:
- Она красивая?
- Кто? - спросил он, разворачиваясь и нависая над Ксюшей раскрасневшимся
влажным лицом.
- Ну, та, которая не пришла сегодня.
- Да, очень, но тебе не стоит сейчас об этом спрашивать. Запомни, никогда
не выясняй с мужчинами отношения, никогда не обвиняй. Это бесит, понимаешь?
- Разве я тебя обвиняю, Митенька? В ответ он неприятно усмехнулся, легко,
пружинисто спрыгнул с кровати, вышел из комнаты и хлопнул дверью. Ксюша
стала быстро, бестолково одеваться, никак не могла попасть в рукав блузки,
обнаружила, что в спешке он оторвал ей пуговицу на джинсах, наконец кое-как
привела себя в порядок, пригладила встрепанные волосы, вышла, увидела, что
он сидит на кухне в полосатом махровом халате и курит.
- Ты поняла? - произнес он, не глядя в ее сторону. - Никогда не упрекай,
не обвиняй. Будь легкой, веселой, надменной, не смотри жалобными глазами и
никому никогда не вешайся на шею. Будь холодной загадочной стервой. Впрочем,
у тебя это вряд ли получится.
Ксюша несколько секунд молча смотрела на него, чувствуя, что глаза у нее
сейчас именно жалобные, умоляющие, и вот-вот хлынут слезы, но вместо того,
чтобы заплакать, громко рассмеялась.
- Митенька, никогда не влюбляйся в холодных стерв, - произнесла он сквозь
смех, - будь нежным, ласковым, и умоляю тебя, не кури столько, это очень
вредно для здоровья. Ешь побольше фруктов и овощей, делай гимнастику по
утрам. Все, пока, мой хороший. Не грусти.
На следующий день он позвонил, сказал, что она забыла книгу, за которой
приходила, и явился к ней днем, когда она отсыпалась после ночного дежурства
в больнице. Родителей не было, и все повторилось, но уже не так торопливо и
грубо.
Примерно месяц они встречались почти каждый вечер. Всякий раз, когда с
языка готовы были сорваться вопросы: "Митя, она тебя бросила? А что будет,
если она вернется?", Ксюша начинала хохотать. Смехом она заменяла и все
прочие, важные для нее слова: "Митенька, я тебя очень люблю, не уходи, я
умру без тебя..."
- Мы с тобой знакомы с семи лет, ты никогда не была такой хохотушкой, -
удивлялся он.
Когда она была у него дома и звучал телефонный звонок, сердце ее
подпрыгивало к горлу. Он летел к телефону, сшибая все на своем пути. Потом
она всматривалась в его лицо и вздыхала про себя с облегчением: "Уф,
пронесло..."
Наконец ей пришло в голову, что нельзя все вечера подряд торчать дома,
это скучно, к тому же проклятый телефон сводит с ума.
Заняв денег на работе, она купила билеты в кинотеатр "Пушкинский", самые
дорогие, на вечерний сеанс, на американский боевик со спецэффектами, о
котором говорила вся Москва. Митя сказал, что встретятся они у памятника, за
пять минут до начала.
Шел проливной дождь, она, конечно, забыла зонтик и прождала полтора часа.
Потом, когда совсем окочене
...Закладка в соц.сетях
