Жанр: Электронное издание
pitomnik
...ных
камушков, и впервые обратил внимание, что за все это время она не выкурила
ни одной сигареты, даже не достала пачку из сумочки, когда сели за столик.
Обычно Варя Богданова курила одну за другой, особенно при встречах с
Бородиным.
- У тебя что, четки? - спросил он.
- Да, африканский талисман. От сглаза бережет, мало ли, вдруг кто-нибудь
решит, что я слишком хорошо живу и пора мне портить удовольствие?
- Ну, привет, - покачал головой Бородин, - ты никогда не была суеверной,
деточка. И такой нервной никогда не была. Ты можешь сколько угодно
иронизировать, называть меня папочкой родным, но, поверь, я действительно
переживаю за тебя.
- Переживаете? - Варя усмехнулась. - Бросьте. Не морочьте мне голову,
Илья Никитич. Вы меня используете, держите на крючке, вы - единственный
человек, который может в одну минуту разрушить всю мою жизнь. И давайте
называть вещи своими именами.
С ней действительно что-то произошло, у нее в голосе дрожала истерика,
синие глаза, обычно спокойные, насмешливые, глядели на Бородина испуганно,
даже как-то затравленно.
Официант принес сок, и Варя заметно вздрогнула, когда он поставил перед
ней стакан.
- Ладно, Илья Никитич, времени мало, и у вас, и у меня. Говорите, зачем
вызывали?
- Вопрос очень простой, Варюша, - Бородин отхлебнул сок, - скажи
пожалуйста, какие детские дома патронирует наш общий друг?
- А, вот в чем дело, - с явным облегчением улыбнулась Варя, - точно не
знаю, но могу выяснить. Может, скажете, зачем вам это нужно?
- Пожалуй, скажу. Несколько дней назад была убита женщина. Восемнадцать
ножевых ранений. Единственный мой фигурант на сегодня - дебильная девочка
пятнадцати лет, племянница убитой. Она повторяет, что зарезала тетю, но есть
серьезные основания сомневаться. Девочка сирота, кроме тети, никого, и самое
странное, что мы не можем выяснить, откуда взялся этот ребенок. В показаниях
соседей и сослуживцев убитой фигурирует некая мифическая лесная школа, в
которой якобы жила девочка, однако нигде ребенок с такими данными не
числится.
- Да, ужасно, - кивнула Варя, - но я не понимаю, при чем здесь наш общий
друг?
- Долго объяснять. Ты попробуй узнать про детские дома, а я потом, может,
и расскажу.
Принесли авокадо и французский салат. Оказалось, что это целые салатные
листья, залитые уксусом и оливковым маслом, с крошками соленого сыра и
маленькой маслинкой сверху.
- Вы прямо так, ложечкой, - посоветовала Варя, заметив, как неуклюже
Бородин пытается разрезать половинку авокадо, - ни разу не ели, что ли?
- Не ел, - признался Илья Никитич, - видел странный фрукт в супермаркете,
на рынке. Однажды даже хотел купить маме на день рожденья, а потом подумал,
вдруг невкусно. Стоит все-таки очень дорого.
- Можете желание загадать. Когда впервые в жизни пробуешь какую-нибудь
еду, надо загадывать желание.
- Ладно, попытаюсь. Но если не сбудется, ты виновата, - Бородин зачерпнул
серебряной ложкой мякоть авокадо, поддел несколько розовых пухлых
закорючек-креветок, политых сложным сливочным соусом с царапинками укропа,
отправил в рот и зажмурился.
- Вкусно? - спросила Варя, внимательно наблюдая за его лицом.
- Очень, - кивнул Бородин.
- Счастливый вы человек, - она печально вздохнула, - а мне уже ничего не
вкусно. В детстве я обожала взбитые сливки. Пробовала один или два раза в
жизни, и это было совершенно волшебное чувство. А сейчас могу жрать каждый
день в любом количестве, и никакого удовольствия. И вкус авокадо с
креветками меня не радует. Знаю, что полезно, вот и поедаю.
- Бедненькая, - покачал головой Илья Никитич, - да, это действительно
проблема. Знаешь, когда я учился в университете, к нам как-то пришел
известный журналист-международник. В то время заграница казалась сказкой, и
человек, который бывал там часто, по долгу службы, вызывал одновременно
лютую зависть и священный трепет. И вот он стоит у микрофона, в актовом
зале, рассказывает нескольким сотням студентов, что на самом деле на Западе
все плохо, просто ужасно, жизнь тяжелая, и зря мы строим в своих юных
головах всякие глупые иллюзии. Они, жители стран развитого капитализма, в
действительности очень несчастные люди. Кто-то не выдержал, и крикнул из
зала: "Да почему же несчастные?" "Ну как же! - развел руками оратор. - Как
же вы не понимаете? Им неведомы простые радости первой редисочки, первого
огурчика, помидорчика, первой свежей клубнички". "Но там же в любом магазине
свежие овощи и фрукты круглый год!" - кричат из зала. "В том-то и дело, -
отвечает международник, - именно поэтому они и не знают радости первой
редисочки!"
- Смешно, - кивнула Варя без всякой улыбки, - и в общем совершенно верно.
Значит, у вас, Илья Никитич, появился шанс поймать маньяка?
Вопрос был задан без всякого перехода, тем же задумчивым тоном.
- Почему маньяка?-поднял брови Бородин.
- Ну, нормальный человек вряд ли может ударить ножом восемнадцать раз. А
что касается детских домов, которые патронирует наш общий друг, очень
сомневаюсь, что там есть умственно неполноценные дети. Старик ничего не
делает бескорыстно, тем более не вкладывает деньги. Он всегда печется о
своей выгоде.
- Я понял тебя. Но ты не права. Из олигофренов получаются отличные
исполнители, охранники, боевики, из девочек - проститутки. Ты ведь именно
это имела в виду, говоря о выгоде?
- Ну в общем, да. Хотя, знаете, с возрастом он становится
сентиментальным. Это его когда-нибудь погубит, - она помолчала, покрутила
свои четки и добавила чуть слышно: - Нет, не когда-нибудь, очень скоро.
- Варюша, что случилось? - так же тихо спросил Бородин, пытаясь заглянуть
ей в глаза. Но она отвернулась. Ему даже показалось, что сейчас заплачет.
- Господи, ну что вы привязались ко мне? - пробормотала она. - Что вы
лезете со своим участием? Очень хочется расслабиться, поверить, будто это
искренне, но фигушки, ни за что не поверю.
- Ладно, - пожал плечами Бородин, - не хочешь, не рассказывай.
- И не буду.
- И не рассказывай.
- Ну вы же все равно ничем не сможете помочь! - почти крикнула она и
сильно вздрогнула, заметив, что за спиной у нее стоит официант. -
Пожалуйста, два чая, только не пакетики, заварите по-настоящему, -
обратилась она к нему.
- Конечно, - кивнул официант, - какой именно чай предпочитаете? С
фруктовыми добавками? Есть зеленый, ромашковый, мятный.
Илья Никитич попросил обычный черный чай, Варя долго размышляла, наконец
выбрала ромашковый.
- Ты теперь не куришь и кофе не пьешь, - мягко заметил Илья Никитич,
когда официант удалился.
- Ага. О здоровье стала думать.
- Молодец, давно пора. Только о своем здоровье или еще о чьем-то?
- Ну да, да! - она раздраженно поморщилась. - Угадали, на то вы и
следователь.
- Поздравляю. Кого ждешь и когда?
- В январе. А кого - понятия не имею. Кого Бог даст.
- Варюша, но ты знаешь, нервничать при беременности очень вредно.
Посмотри на себя, вся дерганая, злющая. Ты должна светиться изнутри, ты ведь
так хотела ребенка.
- Страшно, - прошептала она, - очень страшно, Илья Никитич.
- Что, рожать страшно?
- Перестаньте, - она махнула рукой, - рожать я совершенно не боюсь.
- Ну, а в чем дело?
- В том, что все разваливается. Наш общий друг стареет, причем
катастрофически стареет. Я вам говорила, он стал сентиментальным. Так вот,
на самом деле, у него что-то вроде старческого маразма. Рыдает, как дитя,
бабушкам на улице милостыньку подает. В церковь стал ходить. Само по себе
это ни хорошо, ни плохо. Это его личное дело. Но стая чувствует, как слабеет
вожак, и готовится его загрызть.
- А тебе жалко? - Будете издеваться, ничего не расскажу, - процедила она
сквозь зубы. - С чего ты взяла, что я издеваюсь? - искренне удивился Илья
Никитич. - Почему бы тебе его не пожалеть? Все-таки старый, глубоко
несчастный человек. Несмотря ни на что.
- Ладно вам. Они не люди, сами знаете.
- Нет, - Бородин покачал головой, - люди. И если ты будешь так к ним
относиться, пропадешь. Они очень чувствуют, как к ним относятся. Впрочем,
это твое личное дело. Скажи, пожалуйста, там есть реальный преемник?
- Штук пять, не меньше, - Варя криво усмехнулась, - один другого краше.
- Ну, тогда не так уж все страшно. Есть шанс, что они перегрызут друг
другу глотки. Да и вообще, Варюша, тебя это не касается.
- Перестаньте. Не надо меня утешать. Вы отлично знаете, что касается, еще
как. Если старика сожрут, моему Мальцеву конец. И мне тоже. Старик с нас
пылинки сдувает, ко мне даже привязался по-своему. А новые отморозки просто
хапнут коллекцию, и привет.
- Они знают о коллекции? - тихо спросил Бородин. - Что, все пятеро?
Варя подкинула бусы на ладони, поймала, несколько секунд, прищурившись,
разглядывала камни, наконец прошептала:
- На самом деле реально опасен всего один, остальные так, семечки. Вот
он, этот один, знает. И, разумеется, именно ему старик доверяет как самому
себе.
- Ну, так чаще всего и бывает, - задумчиво протянул Бородин и, помолчав,
небрежно спросил: - Тебе что-нибудь говорит такое название: ЗАО "Галатея"?
Варя побледнела, рука с чашкой дрогнула, горячий чай пролился на кожу,
она только чуть поморщилась, хотя это был кипяток, осторожно поставила чашку
и поднесла руку ко рту.
- Да. Есть такая фирма. Покупка и продажа антиквариата. Все. Больше мне
ничего не известно. И вообще, хватит об этом. О детских домах я узнаю все,
что смогу, - она приподнялась, поискала глазами официанта, махнула рукой и,
когда он подошел, попросила счет. Бородин попытался сунуть ей двести рублей,
но она не взяла.
Гроза кончилась. Небо расчистилось, с деревьев капало, черный мокрый
асфальт сверкал на солнце.
- Вас подвезти? - спросила Варя. - Спасибо, я лучше пешочком. Воздух
такой замечательный. Тебе, кстати, надо гулять как можно больше.
- Ага, буду гулять.
Дверца захлопнулась, белый новенький "Фольксваген" рванул по улице,
превышая скорость.
ГЛАВА ШЕСТНАДЦАТАЯ
Коля Телечкин переходил широкую площадь, когда упали первые капли дождя.
Он направлялся к метро, чтобы поговорить с бомжами, которые обитали у
крытого рынка. Если предположить, что Рюрик сказал правду, его приятели
могут знать, где он шлялся ночью.
"Зачем мертвому бомжу алиби? - пискнул в голове лейтенанта ехидный
голосок. - Успокойся, Телечкин, не лезь, куда не просят, о жене подумай, о
будущем ребенке, о маме с бабушкой".
Небо над головой затряслось, ударил гром, сразу у нескольких
припаркованных машин включилась сигнализация. Визг, вой, громовые раскаты
заглушили тихий внутренний голосок. Ливень рухнул сплошной стеной, лейтенант
едва успел добежать до метро. В вестибюль набилось много народу, откуда-то
из угла несло знакомой вонью, и Телечкин сквозь толпу стал потихоньку
протискиваться к бомжам.
Их было всего двое. Старик в драном тельнике и засаленных ветхих галифе
мирно спал на газетке. Рядом примостилась нестарая, но сильно потасканная
женщина, почти лысая, с красным испитым лицом. Она сидела, уставившись
опухшими бесцветными глазами в одну точку, и едва заметно покачивалась.
Лейтенант был в форме, женщина сжалась в комок, закрыла голову руками и
тихо запричитала:
- Не тронь, начальник, слышь, не тронь, а?
- Никто вас трогать не собирается, - успокоил ее Телечкин, - Рюрика и
Симку знаете?
- А чего? - подал голос старик. Оказывается, он не спал, но вставать не
собирался, просто приподнялся на локте.
- Знаете или нет?
- Ну, предположим, - рыгнув, важно ответил старик. - Когда в последний
раз видели? - Ну, а че случилось-то? "Не знают еще, - решил Телечкин, - так
даже лучше".
- Позапрошлой ночью кто-то машину мою раздел. Один мужик вроде видел, как
Рюрик крутился поблизости. Я хочу сам с ним разобраться. Пусть отдаст
по-хорошему все, что снял, я его отпущу, никакого дела заводить не буду.
- Ну, так ты чего, не знаешь, где он живет? Сходил бы к нему и
разобрался, - резонно заметила женщина.
- Да я не уверен, он или не он, - задумчиво произнес Телечкин, - по
описанию, вроде Рюрик, однако было темновато, тот мужик мог вполне
ошибиться. Вы когда в последний раз видели Рюрика?
- Не он! - вдруг уверенно произнес старик, сел, стал тереть воспаленные
глаза. - А какая тачка у тебя?
- "Жигуль", шестерочка, - гордо соврал Телечкин. Никакой машины у него не
было.
- Рюрик ни за что ментовскую тачку трогать не станет, он вообще таких
вещей не практикует, в натуре, - затараторила женщина, - он кичи больше
смерти боится, чтобы он на ментовскую тачку позарился - никогда, сукой буду.
- Погоди, - перебил ее Телечкин и обратился к старику: - Ты сказал, точно
знаешь, что не он. Почему?
- Позапрошлой ночью машину раздели? - старик прищурился. - С воскресенья
на понедельник? Часа в три? - Да.
- Отпадает! - бомж помотал головой. - Точно, отпадает. В воскресенье
вечером, часов в двенадцать, на рынок продукты привезли, мясо, рыбу. Мы с
Рюриком, с Васькой Куликом и еще там с мужиками это дело сгружали, часов до
пяти утра. Так что Рюрик тачку твою не трогал. И никто из наших не трогал,
понял, нет, в натуре? В другом месте вора ищи. А мы люди порядочные, своим
трудом зарабатываем.
- Часто?
- Да всю дорогу! Как привозят, так мы разгружаем. В воскресенье ночью
всегда большой завоз.
- А еще кто-нибудь этим интересовался? - быстро спросил лейтенант.
- В каком смысле?
- Ну, кто-нибудь подходил к вам в воскресенье, спрашивал о Рюрике, о
Симке?
- Тебе зачем? - старик подозрительно уставился на лейтенанта. - Машину
твою никто из наших не трогал, точно говорю, в натуре, ну и все.
Разговаривать не о чем.
Бомжи чувствовали в нем слабину, и это было противно. Не умел он
разговаривать с людьми так, чтобы они трепетали, не умел глядеть
"магнетическим" взглядом, прямо в глаза, не моргая. Такие вещи отлично
получались у капитана Краснова. Во всяком случае, капитан считал себя
большим специалистом по психологическому воздействию на подозреваемых. Когда
взгляд не помогал, пользовался кулаками, иногда ногами.
Коля вспомнил Краснова, подумал, что именно из-за капитанского
профессионального мастерства ему, младшему лейтенанту Телечкину, сейчас
приходится вытягивать из бомжей информацию, и попытался прожечь старика
насквозь пристальным взглядом. Смотрел молча несколько секунд, старался не
моргать. Старик зевнул, продемонстрировав гигантскую пасть с черными
осколками зубов, и вяло спросил:
- Ты чего, в гляделки решил поиграть, начальник?
- В воскресенье утром Симка устроила здесь концерт, в ларьке крутили
музыку, она плясала, - лейтенант тяжело, безнадежно вздохнул, - рядом
вертелся тип в черном, со свастикой и черепами.
- Платочек на голове, - отрешенно произнесла женщина, - очки темные...
Курить есть у тебя?
- На, возьми пару штук, - Коля протянул ей пачку, - он вас спрашивал о
Симке? О чем-нибудь с вами разговаривал?
Женщина дрожащей рукой аккуратно вытянула две сигареты и спрятала за
пазуху.
- Да мы с такими панками-фашистами ваще не разговариваем, они нас
ненавидят, мы их, - рявкнул старик, - зверье они, в натуре, отморозки. Вон,
в Сокольниках прошлым летом такие, с черепами, на мотоциклах, цыган мочили
ночью, даже младенцев не пожалели, зверье! - старик кричал так, что многие
головы стали поворачиваться в их сторону. И опять померещились Коле знакомые
светло-карие глаза.
"Нет, я не псих! - жестко сказал себе лейтенант. - У него лицо
стандартное, вот он и видится мне на каждом шагу".
- Кончай орать! - скомандовал он старику. - Мы ловим его, понятно? Он
опасный преступник, так что, давай, живо, отвечай на вопрос: он с вами
разговаривал или нет?
Командный тон оказался куда действенней магнетических взглядов. Бомжи не
испугались, но прониклись к младшему лейтенанту искренним почтением.
- Никак нет! - коротко рявкнул старик, видно, вспомнив свою армейскую
юность.
Гроза между тем кончилась, толпа повалила на улицу из вестибюля. Коля
попросил у бомжей документы, их, конечно, не оказалось.
"А физиономия у него вовсе не стандартная, просто я его боюсь, -
беспощадно признался себе лейтенант. - Когда человек одет вызывающе, с
черепами и свастикой, лицо как бы смазывается".
- Да ты меня всегда найдешь, - сказал старик, - я либо здесь сижу, либо
за рынком, на хоздворе. Ноздрю спросишь, тебе каждый покажет, если, конечно,
ты это, без формы своей будешь. А в форме - нет. Никто не скажет, только
голову заморочат. Среди наших стукачей нет. Понял?
Коля втиснулся в толпу. Почему-то из пяти дверей была открыта только
одна, и на выходе образовалась небольшая давка.
"Он просто слышал, как они обсуждали предстоящую ночную работу, -
размышлял лейтенант, - однако как же он узнал, что Симка живет с Рюриком?
Тоже услышал? Впрочем, мог запросто обойтись и без этой информации. Пришел,
увидел, что она одна дома, и убил. Все. Не надо усложнять".
Оказавшись на свежем воздухе, Коля застыл на миг, размышляя, что еще он
может сделать, стоит ли сходить в бомжовский дом, побеседовать с соседями
несчастной парочки, или лучше отправиться к себе домой и ждать звонка
Бородина.
Он стоял у перехода через площадь. Вероятно, сломался светофор, долго не
загорался зеленый, и успела собраться приличная толпа. Машины, проезжая на
большой скорости, пускали из-под колес фонтаны грязной воды, толпа
шарахалась назад, наконец зеленый включился, и стадо машин неохотно замерло,
заняв переход. Людям пришлось лавировать между ними, толкая друг друга.
Кто-то сильно ударил Колю в спину. Мимо, совсем близко, пробежала полная
молодая женщина, волоча за руку маленького ребенка. Телечкин тихо
чертыхнулся, сделал несколько шагов и вдруг почувствовал странную тупую боль
в спине. Еще шаг, и боль стала нарастать с реактивной скоростью, пересохло
во рту, площадь завертелась перед глазами. Сквозь липкий тяжелый туман он
увидел, как зажегся желтый, машины отчаянно засигналили. Ноги обмякли, в
глазах потемнело, он не мог понять, удается ли ему идти, передвигаться к
безопасному тротуару, или это просто беспорядочное кружение, движение в
никуда.
Коля сделал еще шаг, то ли по земле, то ли по воздуху, почувствовал, что
под ногами уже никакой земли нет и он болтается в пространстве, в
невесомости, как космонавт.
Площадь выла и визжала. Отчаянный скрежет тормозов взорвался у него в
мозгу, и не осталось ничего, кроме боли, огромной, как вселенная.
Люся встретила доктора Руденко робким вопросом:
- А тетя Лиля за мной придет? Евгения Михайловна присела на краешек койки
и провела рукой по светло-желтым свалявшимся волосам.
- Надо голову вымыть и лук втереть, - с легким вздохом произнесла Люся и
принялась теребить уголок простыни.
- Как ты себя чувствуешь?
- Хорошо.
- Живот болит?
- Немного. А что такое выкидыш? Доктор Руденко несколько секунд молча
смотрела в светло-карие выпуклые глаза, слишком внимательные, слишком
грустные для слабоумного ребенка. На вопрос она отвечать не стала, вместо
этого положила перед Люсей коробку шоколадных конфет "Черный бархат",
перевязанную розовой ленточкой.
- Вот, тебе просили передать.
Лицо Люси изменилось необычайно. Она покраснела, потом побледнела, в
глазах засверкали слезы, несколько раз открылся рот, но слов у нее не
нашлось, только вырвался протяжный вздох.
- Молодой человек ждал меня у входа в больницу, спросил, не знаю ли я
Люсю. Я сказала, да, знаю, как раз к ней сейчас иду.
- А еще? - еле слышно выдохнула Люся и осторожно, кончиками пальцев,
погладила целлофан на коробке. - Что еще он сказал?
- Спросил, как ты себя чувствуешь. Передал тебе привет от мамы Зои.
Сказал, что ты хорошая девочка, ни в чем не виновата. Ты не убивала тетю
Лилю. Теперь можешь рассказать, как было на самом деле. Все, что помнишь,
можешь рассказать.
- Это он вам так сказал?-судорожно сглотнув, спросила Люся.
- Конечно. Разве кто-то другой об этом знает?
- Нет... никто... А где тетя Лиля? - девочка задышала часто, тяжело, лицо
залилось слезами, задрожали плечи. - Где тетя? Тетечка Лилечка моя,
родненькая, позвоните, пусть она меня заберет домой, ну пожалуйста, я не
хочу к маме Зое, я не хочу жить здесь, где моя тетечка?
Коробка конфет упала на пол, но Люся этого не заметила. У нее началась
самая настоящая истерика. Доктор Руденко поняла, что разговаривать дальше
бесполезно. Она решила не колоть успокоительное. Девочка и так запичкана
психотропными препаратами.
Евгения Михайловна сидела и гладила ее по волосам. В маленький бокс
заглянул фельдшер, хотел войти, но доктор покачала головой. Люся плакала и
причитала, повторяла одно и то же, звала тетю Лилю, казалось, она ушла в
себя, в какие-то свои жуткие, невыносимые воспоминания. Она проживала
травмирующую ситуацию заново, неизвестно, в который раз.
- Не надо! Ей больно, пожалуйста, не трогай ее! Я все сама отдам, я знаю
где, не трогай!
Евгения Михайловна пожалела, что у нее нет с собой диктофона. Она
старалась не пропустить ни слова. Люсино бессмысленное бормотание со стороны
казалось бредом, но содержало в себе бесценную информацию.
- Тетя! Миленькая, хорошенькая, пожалуйста, открой глазки! Почему она не
слышит? Нет, я не убивала... я не знаю... мне было плохо... не помню...
почему я? Русланчик, прости меня... Она поправится? Да, я поняла, если я
признаюсь, что убила, она поправится... Я убила тетю Лилю... я убила... Люся
плохая, воняет... Русланчик, не уходи, помоги ей... - Дальше последовал
жуткий, сдавленный крик. У Люси закатились глаза, она рухнула на койку.
Евгения Михайловна посчитала пульс, вытерла ей лицо бумажным платком и,
наклонившись к уху девочки, тихо спросила:
- Руслан ударил тебя?
- Шею больно, - не открывая глаз, прошептала девочка.
- Сейчас больно?
- Позовите тетю Лилю. - Светло-карие глаза широко открылись и уставились
на Евгению Михайловну. Взгляд был осмысленным, испуганным, и опять доктор
Руденко не заметила в нем ни капли безумия. - Я сделала все, как нужно, тетя
Лиля уже поправилась. Пусть она придет.
- Люся, а кто тебе сказал, как нужно делать?
- Добрый Лоа.
- Кто это такой?
- Добрый дух, который оживляет мертвых. Человек умирает, как засыпает, а
потом просыпается, и становится молодым, здоровым, сильным, и живет очень
долго, никогда ничем не болеет. Если слушаться Лоа, он будет добрым и оживит
мертвого, за которого ты просишь, - все это она проговорила быстрым,
свистящим шепотом, четко, без запинки, словно повторяла заученный наизусть
текст.
- Как он выглядит, этот Лоа? - осторожно поинтересовалась Евгения
Михайловна.
- Никак. Его нельзя увидеть.
- Но тогда как же с ним можно разговаривать?
- Он иногда вселяется в человека и говорит через него.
- Значит, он в тебя вселялся?
- Нет, в меня нельзя, я плохая, больная, глупая, от меня воняет. Лоа
любит здоровых, сильных, которые спортом занимаются. Вот Руслана он очень
любит, Руслан такой красивый, сильный. Ну, вы же его видели, это он вам
передал для меня конфеты.
- Да, конечно. Значит, Лоа вселился в Руслана, убил тетю Лилю и приказал
тебе сказать, что это ты убила, - медленно проговорила Евгения Михайловна и
почувствовала, как у нее холодеют руки и мурашки бегут по спине.
- Лоа добрый, но строгий, - задумчиво произнесла Люся, - он всегда
делает, как лучше для человека. Только кажется, будто он убил. На самом деле
это такое испытание для людей. Вот я глупая, не умею говорить неправду, и
мне пришлось пройти испытание, сказать всем, что я убила тетю Лилю. Но
теперь я очистилась. Из меня вышла плохая кровь, и я должна поправиться.
- Из тети Лили тоже вышла плохая кровь?
- Конечно, - Люся широко, радостно улыбнулась, - но только вы никому об
этом не рассказывайте.
- Хорошо, никому не расскажу, - пообещала доктор Руденко и внезапно
спросила: - Ты помнишь свою маму?
- Я не хочу к маме Зое, - живо отозвалась девочка, - я больше туда
никогда не хочу, там все думают, что я плохая.
- Кто все?
- Там делают уколы. В подвале страшно, там злые чудовища. Кукле оторвали
голову, я плакала, они смеялись. Пожалуйста, позвоните тете Лиле, пусть она
меня заберет.
- Люся, у мамы Зои в подвале живут чудовища?
- Да. Вампиры, ведьмы, черти, мертвецы. Я боюсь, я не хочу.
- А кто оторвал кукле голову?
- Бака, - прошептала Люся и тут же зажала рот ладонью.
- Кто это?
- Злой дух, человек-волк.
- И зачем он это сделал?
- Чтобы убить.
- Кого?
- Не знаю, кукла была как будто этот человек, которого хотели убить. Они
так играли.
- Кто они?
- Все ребята.
- Ребята у мамы Зои?
- Нет! Я к маме Зое не хочу, - Люся вдруг замерла с открытым ртом,
несколько секунд глядела куда-то мимо Евгении Михайловны, в глазах у нее
застыл ужас, словно там, за спиной врача, она увидела нечто очень страшное,
- пожалуйста, никому не говорите про Лоа, - прошептала она, и как будто весь
воздух вышел из нее вместе с этим шепотом. Она упала на подушку, лицо ее
стало бледным и равнодушным. - Люся, ты знаешь свою фамилию?
- Коломеец Люся, восемьдесят пятого года. - А как фамилия мамы Зои?
- Я спать хочу, я сразу усну, я буду хорошо себя вести, - пробормотала
девочка и широко зевнула.
- Мама Зоя тебя удочерила и дала тебе свою фамилию, - Евг
...Закладка в соц.сетях
