Жанр: Электронное издание
pitomnik
..., конечно, а также дзюдо и джиу-джи-цу, - тихо, серьезно ответила
Евгения Михайловна, - Люся Коломеец вообще законсперированный агент ЦРУ.
- Нет, я понимаю, вопрос идиотский. Но на шее убитой обнаружен след удара
тупым предметом. Удар этот мог быть смертельным и нанесен скорее всего
человеком, владеющим каратэ.
- То есть он сначала оглушил или убил Лилию Коломеец профессиональным
ударом, но не был удовлетворен и восемнадцать раз пырнул тело? - медленно,
еле слышно произнесла Евгения Михайловна после долгой паузы.
- Именно так. Причем использовал для этого какой-то особенный нож, с
узким ромбовидным лезвием. Орудие убийства пока не обнаружено.
Принесли кофе. Опять повисло молчание. Евгения Михайловна долго, бесшумно
размешивала сахар в чашечке.
- Илья Никитич, вам не кажется, что в этом убийстве есть нечто
ритуальное?
- Да, я тоже об этом думал. Такое количество ударов мог нанести
сумасшедший маньяк либо представитель какой-нибудь секты, что в общем одно и
то же. Но сумасшедший вряд ли сумел бы так успешно убедить Люсю взять вину
на себя. А если это был ритуал, то при чем здесь ограбление? Он аккуратно
обчистил квартиру, мы не нашли ни копейки денег, никаких украшений. Но самое
интересное, что он взял сундук с рукоделием и рылся в клубках, сидя на
лавочке во дворе, неподалеку от дома. На него наткнулась бомжиха,
перепугалась до смерти. На нем была маска черта.
- Простите, что? - переспросила Евгения Михайловна, нервно усмехнувшись.
- Ну, знаете, есть такие маски-страшилки. Вампиры, мертвецы, ведьмы,
черти. Я не поленился, специально нашел магазин, называется "Хеллоуин", и
даже купил... - Илья Никитич открыл свой здоровенный старомодный портфель,
порылся в нем, извлек нечто черно-красное в прозрачном мешочке, развернул,
повертел в руках и вдруг быстро натянул себе на голову.
Евгения Михайловна охнула и всплеснула руками. Вместо милого, уютного,
бело-розового Бородина перед ней сидело черное чудище с красными рожками.
Официант, который как раз принес счет, хрипло закашлялся, затоптался у
стола, наконец, прочистив горло, громко произнес:
- Ничего себе, предупреждать надо, вроде бы нормальные люди, а туда же!
- Куда - туда же? - живо спросил Бородин. - Вы что, видели нечто
подобное? - Когда он говорил, огненный ободок маски двигался вместе с его
губами, зрелище получалось еще более жуткое.
- Нет, подобного не видел. Молодое хулиганье развлекается, нацепляет на
себя всякое железо, черепа, но чтобы приличные взрослые люди... Извините.
- Это вы нас извините. - Евгения Михайловна засмеялась, но как-то слишком
нервно.
- Да ладно, - официант махнул рукой, - может, еще кофе?
- Спасибо, не надо, - сказал Бородин. Кровавый рот маски растянулся в
вежливой улыбке.
- Илья Никитич, снимите, пожалуйста! - простонала Евгения Михайловна. -
Ужас какой!
Бородин принялся торопливо стягивать маску за рога, это оказалось
сложней, чем надевать. Плотный эластик как будто приклеился к коже.
Горловина обтягивала шею, как широкая удавка, Илья Никитич долго, мучительно
возился, тяжело сопел, но продолжал размышлять вслух. Сквозь черную ткань
голос его звучал глухо и сдавленно:
- Не понимаю, как можно добровольно напялить на себя такое, да еще летом,
в жару. Пусть ночь, но все равно ведь душно. Черт, никак не слезает...
Возможно, он сделал это просто для маскировки. В пустом ночном дворе, при
ярком свете, лунном и фонарном, ворошил клубки и, чтобы не убегать сразу,
если кто-то появится, напялил эту дрянь. Нет, он совершенно больной.
Интересно, он искал какую-то конкретную вещь? И откуда он знал, что искать
надо именно в клубках? Нашел или нет?
- Илья Никитич, вам помочь? - забеспокоилась Руденко, - может, там есть
застежка сзади, на затылке?
- Нет, ну я же как-то умудрился натянуть эту дрянь! Уф... Все. Как хорошо
жить на свете! - Бородин наконец справился, и перед Евгенией Михайловной
предстала его раскрасневшаяся круглая физиономия с лохматыми седыми бачками
и сверкающими, смущенными голубыми глазами. - Простите, это было глупо. Сам
не знаю, зачем я это сделал. Как будто побывал в шкуре сумасшедшего ублюдка,
и самое обидное, что все равно ничего про него не понял.
- Зато сейчас так приятно смотреть на ваше лицо. - Евгения Михайловна
взяла маску в руки, несколько секунд молча ее разглядывала. - А знаете, он
обожает боевики и ужастики. Там очень часто убийцы действуют в масках.
Впрочем, это нам ничего не дает. Если только... - она опять закурила, - мне
кажется, стоит показать маску Люсе и проследить за ее реакцией.
Да, конечно, - Илья Никитич быстрым жестом пригладил свои встрепанные
бачки, - можно попробовать. Но что нам с вами даст эта ее реакция? Допустим,
она закричит, заплачет, у нее случится очередной психический шок, и что? Она
ведь все равно не скажет ничего вразумительного.
- Раньше вы были оптимистичней, - заметила Руденко, - у меня такое
чувство, что bi поставили крест на этом деле.
- Нет, - Бородин вытащил бумажник, о считал семьсот рублей, подумал,
добавил еще две десятки, - просто слишком много тупиков. По мнению моего
начальства, это дело вообще не имеет судебной перспективы. Оперативники
успели устать от специнтернатов и вспомогательных школ. Понимаете, ничего
нет, вообще ничего, будто эта Люся с неба свалилась.
- Но ведь она прописана у тети. Может, она и жила там всю жизнь?
- Нет-нет-нет, - Бородин помотал головой, - Лилия Коломеец много времени
проводила на работе, а такой ребенок требует присмотра и ухода, да и соседи
свидетельствуют, что девочка появилась в доме совсем недавно. И вообще, вы
ведь сами что-то говорили о педагогической запущенности.
- Ну, это тоже понятие относительное. С Люсей действительно все очень
странно. Понимаете, в ней есть то, что заставляет меня сомневаться насчет ее
сиротства и детдомовского детства.
Илья Никитич открыл было рот, чтобы спросить, не слишком ли много
сомнений, но глубоко вздохнул и промолчал. Они встали, направились к метро,
Евгения Михайловна продолжала говорить:
- С этой девочкой все не так. В ней нет ни капли агрессии. Она всех
любит, всем сопереживает и это не игра. Она, что называется, не от мира
сего, безответная жертва, и я не понимаю, как такое существо могло вырасти,
выжить в жутких условиях казенного детского учреждения. Я бы даже сказала,
она очень домашняя девочка, доверчивая, открытая, ласковая.
- Но сироты тоже бывают такими, - неуверенно заметил Илья Никитич.
- Редко. А уж сироты с умственной отсталостью - почти никогда. Больной
разум корыстен, грубо корыстен. Ему трудно справиться с жизнью, он зациклен
на самом себе, на собственном "я", напрочь лишен сопереживания. Другие люди
интересуют его лишь постольку, поскольку могут быть для него вредны или
полезны. А Люся остро чувствует малейшие оттенки настроения окружающих, и
это отражается у нее на лице. Она глубоко сопереживает всем, кто находится
рядом, независимо от того, как этот человек к ней относится. У нее все
добрые, хорошие, ей всех жалко. Эй, господин следователь, - Евгения
Михайловна резко остановилась и взглянула Бородину в глаза, - вы не знаете,
зачем я вам это рассказываю?
- То есть? - удивленно заморгал Илья Никитич.
- Ну, вам разве интересно выслушивать подробности о психическом складе
Люси Коломеец?
- Погодите, Евгения Михайловна, я все-таки не понял вопроса. Почему вы
вдруг стали сомневаться, интересно ли мне? - В голосе его ясно прозвучала
обида, доктор Руденко мигом почувствовала это, взяла его под руку,
улыбнулась и тихо произнесла:
- Извините. Я, вероятно, просто отвыкла общаться с людьми, которые умеют
слушать. Ну ладно. В таком случае, я продолжу. Поскольку Люся как бы вся на
ладошке, ее эмоции обнажены, я уже во время первой нашей беседы стала
различать, когда она говорит правду, а когда лжет. Лгать Люся не умеет, она
честно, добросовестно повторяет то, что ей внушили, и, вероятно, молчит о
том, о чем ей было ведено молчать. Но самое интересное, что она повторяет не
только чужие слова, но и интонации. Например, когда она говорит: я убила
тетю Лилю, у нее меняется голос и выражение лица. И когда замолкает,
перестает отвечать на вопросы, становится как бы другим человеком, мысленно
перевоплощается в того, кто ей велел молчать, причем для нее это мучительно.
Я понимаю, что это нам с вами ничего не дает. По Люсиному выражению лица
невозможно составить словесный портрет убийцы.
Они уже вошли в метро. На эскалаторе Бородин стоял ступенькой ниже,
глядел на Евгению Михайловну снизу вверх и вдруг выпалил:
- Могу я пригласить вас гости? Она быстро взглянула на часы,
пробормотала:
- Ну вот, кажется, остановились. Батарейка села. Который час?
- Половина одиннадцатого, - кашлянув, ответил Бородин и почувствовал, как
краснеет, - да, я понимаю, поздно, вам завтра на работу, и мне тоже.
- Конечно, завтра вставать очень рано. Спокойной ночи, Илья Никитич,
звоните, если будут вопросы. Мой поезд.
Она вбежала в закрывающиеся двери, поезд уехал, Бородин стоял и смотрел,
как исчезают белые огни в черном туннеле.
ГЛАВА ВОСЬМАЯ
В ритуальном зале Митинского крематория собралось совсем немного народу.
Несколько коллег с игрушечной фабрики во главе с секретаршей Наташей,
соседи, бывшие понятые, старенькая учительница рисования, которую случайно
удалось разыскать. Фердинанд Леопольдович Лунц успел состричь свой хилый
хвостик, щетина приобрела очертания небольшой прозрачной бородки. Черный
костюм с пиджаком без воротника и черная водолазка делали его похожим на
миссионера какой-нибудь тихой неагрессивной секты. При последнем прощании он
дольше других задержался у гроба, долго, пристально глядел в лицо покойной.
Прежде чем положить букет из шести крупных нежно-розовых роз, он припал
губами к мертвой руке и застыл на несколько секунд. Капитан Косицкий,
подобравшийся поближе, услышал свистящий надрывный шепот:
- Все к лучшему. Лика, ты видишь, теперь ты совсем свободна. Прости меня,
если можешь.
Под звуки "Реквиема" Моцарта, под тихие всхлипы Наташи и пожилой соседки,
гроб медленно опустился в черноту. Дальше произошла неприятная заминка,
поскольку следующая партия провожающих без приглашения стала наполнять зал.
Их было много, в основном крепкие мужчины в дорогих ладных костюмах с лицами
и затылками, типичными до тошноты. Косицкий успел узнать нескольких крупных
криминальных авторитетов, и вдруг из образовавшейся небольшой тихой сутолоки
донесся отчаянный петушиный крик:
- Куда лезете, скоты?! Подождать не можете? Вон отсюда! Ненавижу!
Давайте, бейте, вы это умеете! Нелюди! Мразь!
Капитан пробрался сквозь толпу и увидел, как два хмурых братка держат под
руки извивающегося Фердинанда.
- Человек не в себе, - тихо сказал Косицкий, - Федор, пойдемте, вам надо
на воздух.
Братки, не обращая на капитана никакого внимания, профессионально
зажимали локти маленького бледного Фердинанда и искали кого-то глазами.
Капитан понял, что, прежде чем отпустить, им надо посоветоваться с
руководством.
- Уроды! Нелюди! Даже здесь приходится видеть ваши рожи! - хрипел
Фердинанд. - Не могли подождать со своим покойником? Не-ет, не могли! Как же
это, вам, таким крутым, кого-то ждать? Мы для вас мусор, грязь, не только
живые, но и мертвые!
- Ты заткнешься или нет? - вяло спросил один из братков и скорчил рот,
как будто сейчас сплюнет, однако сдержался, вспомнив, где находится.
Толпа у двери расступилась, потому что вносили роскошный гроб, в котором
плыло, утопая в цветах, молодое и весьма известное лицо, тридцатилетний
лидер одной из крупнейших подмосковных группировок Кутиков Валерий Иванович,
по прозвищу Джамп. При виде гроба Фердинанд умолк, братки чуть ослабили
хватку, капитан аккуратно перехватил крикуна и осторожно, в обход, повел вон
из зала. Один из братков хотел кинуться следом, но подоспевший солидный
седой господин с мягким профессорским лицом сказал ему что-то, покачал
головой, и браток успокоился.
В седом господине капитан Косицкий без труда узнал знаменитого
предпринимателя, подозреваемого в причастности к нескольким громким заказным
убийствам.
- Спасибо, - буркнул Фердинанд, когда они наконец оказались на улице, -
однако не стоило беспокоиться. Я бы мог запросто справиться сам. Ну, что вы
на меня так смотрите? Я, между прочим, три года занимался каратэ. Давно, в
ранней юности. Но кое-что еще помню.
- Вы собирались с ними драться? - капитан едва заметно усмехнулся.
- А что? Это было бы эффектно. Впрочем, все еще впереди. Не думаю, что
эти скоты все так оставят. Они найдут меня, уверен, они ничего не забывают и
не прощают, - он сощурил близорукие маленькие глаза, - такое яркое солнце,
такой теплый, изумительный день, но жить дальше совершенно не хочется.
- Зачем вы это сделали? - спросил капитан. - Так, - Фердинанд пожал
плечами, - сигареткой не угостите, господин капитан милиции? Свои забыл.
Они остановились, чтобы закурить. Их догнала старенькая учительница
рисования, посмотрела на Фердинанда сквозь толстые линзы, хотела сказать
что-то, но раздумала, укоризненно покачала головой и засеменила дальше, к
автобусу, который должен был отвезти всех на игрушечную фабрику. Там
стараниями Наташи организовали поминки.
- Недовольна старушка, - Фердинанд оскалил испорченные мелкие зубы, -
искренне возмущена. Знаете, что она сейчас хотела произнести? "Молодой
человек, как не стыдно устраивать скандал в таком торжественном и печальном
месте!", - он глумливо зашамкал, скорчил отвратительную гримасу, потом, как
бы опомнившись, тряхнул головой. - Напрасно сдержалась, праведница. Такие
эмоции следует выпускать наружу. Очень полезно для здоровья, и самое
забавное, что в глубине души она, лапонька, божий одуванчик, просто
счастлива.
- Чему же счастлива? Скандалу? Или, может, смерти Лили?
- Как вы не понимаете, господин капитан милиции, - Фердинанд покачал
головой, - вы должны лучше разбираться в человеческой психологии. На фоне
дурных поступков других кажешься себе таким замечательным, правильным,
растешь в собственных глазах. Это во-первых. А во-вторых, теперь у нее есть
отличная тема для будущих разговоров. Люди, особенно такие вот бабушки,
обожают поболтать. Если бы не мой некрасивый поступок, о чем бы она потом
рассказывала? Ну да, крематорий, похороны, ужас, такая молодая женщина.
Разве это интересно?
- А почему это должно быть интересно? - кашлянув, хрипло спросил капитан.
- Потому, что жизнь скучна, тупа и бессмысленна. Подсластить ее, хотя бы
таким вот скандальцем, никогда не помешает. Признайтесь, ведь эффектная
вышла сцена?
- Честно говоря, отвратительная, - вздохнул капитан.
- Ну, спасибо, утешили. Кого они хоронят, эти мордовороты, случайно не
знаете?
- Случайно знаю. Главаря крупной преступной группировки. Кличка Джамп.
- Понятно. Туда и дорога. Небось свои же и шлепнули. Заказное убийство,
конечно?
- Убийство, - кивнул капитан, - но только не заказное. Любовница
зарезала. Из ревности.
- Ого! - Фердинанд весело присвистнул. - Надо же, какая прелесть!
Расскажите, расскажите подробней. Безумно интересно.
- Возьмите любую желтую газетку и прочитайте, - буркнул капитан, - ничего
интересного.
- У меня аллергия на желтую прессу. К тому же там наверняка на тонну
вранья один грамм правды. А вы владеете информацией из первых рук, из
оперативных источников. Ну что вам, жалко, что ли? Или это пока тайна
следствия?
- Никакой тайны там нет. Джамп в загородном ресторане потанцевал с
лауреаткой конкурса красоты, его любовнице показалось, что ее милый слишком
нежно обнимает красавицу, она сбегала на кухню, схватила тесак для разделки
мяса и на глазах у двух десятков людей, включая вооруженную охрану, пырнула
Джампа в спину и попала аккурат в сердце.
- Класс! - Фердинанд чуть присел и хлопнул себя по коленкам. -
Перефразируя Карамзина, можно сказать: и ублюдки любить умеют.
- Вы считаете, убийство - это проявление любви? - небрежно спросил
капитан и глубоко затянулся.
- Это ее высшее проявление, апогей страсти. Представьте, какие бури
бушевали в сердце у этой девушки, какой огонь горел в ее крови. Это же
Вильям Шекспир! Леди Макбет!
- Пьяная она была, - проворчал капитан, - пьяная злющая баба.
- А вам, кажется, жаль бандюгу, - Фердинанд хитро прищурился, - смотрите,
как вы помрачнели, господин капитан.
- Что же, смеяться? - Они вышли на стоянку. Косицкий заметил Наташу у
маленького автобуса. Она помахала рукой. - На поминки не хотите поехать? -
спросил он Фердинанда.
- Зачем?
- А Люсю навестить не желаете? - Он резкo развернулся и поймал странный,
почти панический взгляд.
- Почему вы спросили? - отчеканил Фердинанд и пнул ногой банановую
кожуру.
- Если вам была дорога Лилия, то судьба девочки не должна быть
безразлична. У нее ведь нет теперь никого, вообще никого, и, возможно вы
единственный человек, который... - Он не договорил, потому что Фердинанд
вдруг сорвался и побежал прочь, понесся, как сумасшедший сверкая лысиной и
стертыми подметками. Косицкий проводил удивленным взглядом маленькую черную
фигуру. Окликать, догонять было поздно. Да и не стоило.
Рано утром из окна третьего этажа безадресного бомжовского дома в
Калужском переулке вдруг стали падать разнообразные предметы. Разметав
рукава, как крылья, медленно опустилось на асфальт черное пальто. За ним, в
тонком облаке куриных перьев, вывалилась грязная подушка без наволочки,
вслед за подушкой шмякнулась толстая пачка пожелтевших газет, перетянутая
бечевкой крест-накрест. Далее посыпалась разная мелочь, какие-то баночки,
пластиковые бутылки из-под шампуня, разодранные журналы и книжки. Цветастый
женский халат расправился в воздухе, как гигантская бабочка, и бережно
накрыл всю кучу. Тут же на него полетела, кувыркнувшись, табуретка без одной
ноги, за ней последовало сразу три ящика от письменного стола, вместе с их
содержимым: пустыми бутылками и жестянками из-под пива, причем из банок тут
же посыпались старые вонючие окурки. Вообще, вонь сгущалась, наполняла
маленький двор и стала почти нестерпимой, когда с подоконника тяжело
соскользнул полосатый матрац в жутких разноцветных пятнах, а за ним
бесформенным комом плюхнулось драное ватное одеяло, из коего с металлическим
писком выскочила огромная живая крыса.
За открытым окном было темно и тихо. Утреннее яркое солнце заливало двор,
а потому разглядеть бросавшего не было никакой возможности. На безопасном
расстоянии от окна молча стояли, задрав головы, дворник в рыжей жилетке и
начальница жилконторы, полная хмурая дама в открытом сарафане.
Из подъезда соседнего дома вышел мальчик с собакой, остановился,
присвистнул, покачал головой.
- Это что, полтергейст? - задумчиво спросил он, обращаясь скорее к своему
мраморному догу, чем к дворнику и начальнице. Дог гавкнул внушительным басом
и поволок хозяина за угол, к собачьей площадке.
Потом вышла маленькая старушонка в детской панамке, с клеенчатой сумкой,
охнула, застыла как вкопанная. В этот момент из окна выпало небольшое рыжее
кресло, аккуратно опустилось на все четыре ноги, прыгнула и задрожала в
воздухе толстая пружина.
- Что вы смотрите, надо в милицию звонить! - резонно заметила старушка и
тут же присоединилась к двум зрителям, задрала голову, пытаясь разглядеть
человека в окне. Идею вызвать милицию высказал и молодой мужчина в
элегантном песочном костюме. Он появился из подъезда, смерил двор надменным
взглядом и громко произнес:
- Ну ваще, блин, бардак, в натуре. Вы че блин, застыли все, как неживые?
Надо это, ментов вызвать, в натуре, совсем засрали двор, козлы, - он
сплюнул, направился к своему белоснежному джипу, который стоял за углом, сел
за руль и укатил в неизвестном направлении.
А предметы продолжали падать. Полированная дверца, ворох серо-желтого
женского нижнего белья, крышка доисторического чемодана с железными
уголками, обклеенная изнутри фотографиями котят и красавиц, остов настольной
лампы, стаканы, ножи, вилки. Последней вывалилась алюминиевая кастрюля с
черным дном, из нее выскочила вторая живая крыса и молча заметалась по
двору. Она так ошалела от полета в кастрюле, что бросилась прямо в ноги
начальнице. Та взвизгнула, подпрыгнула и наконец опомнилась.
- Стой здесь! - приказала она дворнику, а сама направилась в контору,
чтобы оттуда позвонить в районное отделение.
Наряд появился только через полчаса. Бомжовский дом сильно надоел всему
районному отделению, он портил отчетность, вонял, там без конца происходило
что-нибудь мерзкое. Милицейский газик въехал во двор и уперся бампером в
гору грязного барахла. Группа не спеша вышла. Поднялись по лестнице, заранее
затыкая носы.
- Так здесь, вроде, Симка живет, - заметил один из милиционеров, - та
самая, что видела черта.
- Вот он за ней и пришел, - хмыкнул другой.
- Свидетельница, между прочим, по убойному делу, - напомнил третий.
- Да уж, свидетельница.
Дверь в квартиру держалась на ржавом крючке достаточно было просто
толкнуть плечом. Вонь ударила в нос. На полу, посреди пустой комнаты, в луже
крови, лежала женщина. Рядом, скорчившись, поджав коленки, сидел мужчина и
тихо покачивался.
- Ну что, Рюрик, допился, кончил свою сожительницу? - Один из
милиционеров пнул сидевшего ногой. - Давай поднимайся, рассказывай, как дело
было.
Рюрик поднял мокрые глаза и хрипло прошептал:
- Это не я!
- А кто же?
- Не знаю. Я пришел, она уже лежала! Так и было, когда я пришел! Не
убивал я! Так и было! - Шепот перешел в крик, Рюрик вскочил, дико огляделся,
увидел какую-то тряпку в углу, метнулся, вероятно желая схватить ее и тоже
выкинуть в окно, однако его скрутили, надели наручники. Он выл и бился,
повторяя, что не убивал, все так и было.
- Кончай орать, давай колись, сразу полегчает, - предложили ему
по-хорошему, - ты ведь у нас грамотный, сам знаешь, чистосердечное признание
смягчит приговор, а будешь хорошо себя вести, мы тебе вообще явку с повинной
оформим.
Но Рюрик упорствовал, продолжал орать, что не убивал, вернулся домой
совсем недавно, увидел мертвую Симку.
- Я любил ее, дуру, я жил с ней, а она мне такое сделала... такое...
- Ну, вот у нас и мотив замаячил, расскажи-ка, поделись, что такое она
тебе сделала? Мы поймем. Довела, да? Изменяла тебе? Все они, суки, такие.
Поделись, облегчи душу, - капитан милиции смотрел Рюрику в глаза, не моргая,
почти гипнотизировал его, уговаривал признаться.
- Ничего она не сделала! Ничего! - У Рюрика изо рта летели брызги, он
вопил высоким петушиным голосом, продолжал дергаться, извиваться.
- Погоди, ты сам только что сказал: она мне такое сделала. Говорил?
Конечно, говорил. Мы все слышали. Ну, давай, быстро колись, за что ты ее?
- Померла она, понимаешь ты, померла, вот что сделала мне, дура! Хуже
ничего быть не может.
- Так потому и померла, что ты ее ножиком.
- Я не убивал! Так и было, не убивал я! Никакие уговоры не помогали,
Рюриков явно не собирался чистосердечно признаваться в убийстве своей
сожительницы Симаковой Нины Дмитриевны. От крика, от гнусной бомжовскои
истерики у капитана сдали нервы, он нанес Рюрику несколько ударов в живот.
Несчастный бомж согнулся пополам и затих. Приехала опергруппа, судебный
медик сообщил что смерть наступила более пяти часов назад в результате
многочисленных ножевых ранений. Орудия убийства не нашли и резонно
предположили, что оно валяется в куче под окном. Рюрик едва не свалился на
лестнице, милиционерам пришлось тащить его, он еле волочил ноги, голова его
болталась из стороны в сторону. Капитан внимательно вгляделся в его лицо,
когда садились в машину. Лицо у Рюрика было пепельно-серым, глаза красными,
и показалось даже, что на губах выступила розовая пена. Капитан отвернулся и
отбросил неприятные подозрения. Подумаешь, вмазал пару раз. Ничего,
оклемается. Он, капитан, не впервые терял терпение, опыт у него был
солидный, он неплохо знал анатомию, бил с умом, так, чтобы не повредить
жизненно важные органы, чтобы было очень больно, однако для здоровья
безвредно.
Ксюша Солодкина, не глядя, бросала в рюкзак все, что попадалось под руку:
шорты с поломанной молнией, грязные голубые носки, пустой пластиковый тюбик
из-под детского крема фирмы "Чикко", новую, белоснежную, ни разу не надетую
теннисную юбку. Руки дрожали, в глазах рябило от слез. Что-то больно
резануло по пальцам, и Ксюша опомнилась, обнаружив, что пытается отодрать от
юбки тонкую крепкую леску, на которой болтается фирменный ярлык. Она
вытряхнула содержимое рюкзака на диван и застыла посреди просторной нарядной
комнаты. Кроны молодых берез защищали огромное полукруглое окно от солнца.
Оно было таким ярким, что лучи пробивали насквозь шелковые бледно-розовые
шторы. Световые блики и тени веток сложились в четкий, неподвижный узор,
словно кто-то бросил на пол лоскут рваного кружева.
Трехмесячная Маша спокойно спала в кроватке.
Одного взгляда на спящую дочь было довольно чтобы слезы высохли и руки
перестали трястись. Ксюша глубоко вздохнула, открыла верхний ящик старинного
комода. Там аккурат
...Закладка в соц.сетях
