Жанр: Электронное издание
pitomnik
...мотреть,
что произойдет дальше.
Во дворе было тихо. Никто не обращал внимания на белый новенький
"Фольцваген". Варя откинулась на спинку сиденья и чуть не заснула. Но вдруг
услышала совсем близко тоненький истеричный собачий лай. Бабуля, похожая на
городскую сумасшедшую, в цветастой шелковой юбке, открытой маечке и
кокетливой кружевной шляпке, с двумя дрожащими пинчерами в голубых вязаных
попонках, подошла совсем близко к Вариной машине, заглянула в открытое окно,
уставилась на Варю выцветшими, густо подведенными глазами и надменно
произнесла:
- Добрый день!
Варя улыбнулась и кивнула в ответ. Старушка чинно удалилась. Собачки
затихли и засеменили за хозяйкой. А через несколько минут послышался ее
истошный, возмущенный крик и отчаянный визг собачек. "Ну точно, сумасшедшая,
- отметила про себя Варя, - в каждом дворе такие есть". И тут же увидела,
как мелькнула синяя спина белобрысого.
Как раз в этот момент ей и позвонил Пныря.
- Что ты делаешь на проспекте Мира? - спросил он совершенно больным
голосом.
- Я же сказала, еду в машине.
- Откуда и куда?
- У одной моей преподавательницы день рожденья, надо купить подарок, уже
заехала в пару магазинов, но ничего... - Варя осеклась потому что увидела,
как из подъезда выходит Ксюша с коляской. Белобрысый недавно исчез из поля
зрения, однако она не сомневалась, он где-то рядом.
- Ты должна приехать ко мне, сию минуту, - прокашлял в трубку Пныря. -
Это очень срочно.
- Что, прямо домой? - удивилась Варя, осторожно вылезла из машины и
выглянула из-за гаража, чтобы увидеть, в какую сторону направилась Ксюша.
- Да, прямо домой. И как можно быстрей. Мне очень худо, девочка. Не
спрашивай, что случилось. У меня большое горе. Ты приедешь, я объясню. - В
трубке послышались частые гудки. Варя убрала телефон в сумку и увидела, как
Ксюша беседует со старушкой, хозяйкой двух дрожащих карликовых пинчеров.
Так и не дождавшись конца разговора, Варя села в машину и отправилась к
Пныре в Сокольники.
У стены стояла широченная тахта, застеленная клетчатым пледом. Ира упала
на нее и, заложив руки под голову, уставилась в потолок. Света обошла
подвал, подняла с пола острую стальную лопатку с деревянной ручкой, малярный
мастерок, обтерла его тряпкой и молча спрятала под матрац.
- Умница. - Ира прикрыла глаза. - Посмотри, что еще может нам
пригодиться. Здесь всего навалом. Вон сколько досок с гвоздями.
- Пригодиться для чего? - спросила Света с усмешкой.
- На всякий случай, - промурлыкала Ира и потянулась, хрустнув суставами.
- Лучше иметь такое оружие, чем вообще никакого.
- У них автоматы, - напомнила Света.
- Если бы они хотели нас кончить, давно бы это сделали. У них другие
задачи. Ты поняла, чей это дом?
- Нет.
- А я почти сразу догадалась. Здесь обитает Петр Петрович. Поскольку
сейчас он изволит отдыхать на европейских курортах, нас посадили сюда до его
возвращения.
- Откуда ты все это знаешь?
- Во-первых, у меня ушки на макушке, во-вторых, интуиция. И она мне
подсказывает, что париться нам здесь предстоит совсем недолго. Если дело в
Ларискиной болтовне, то нас задержали для объяснений с П.П. Он дядька
неглупый, мы объясним все, как есть, он поймет. Мы не виноваты, что Лариска
подслушивала.
- А платье? - тихо спросила Света, присаживаясь на край тахты.
- Что - платье? Мы уже знаем, оно совершенно ни при чем.
- Это пока,-вздохнула Света, - а когда его увидит П.П.? Ты права,
Гулливер и остальные мордовороты в этом ничего не смыслят, для них тряпка и
есть тряпка. Но Петр Петрович - совсем другое дело.
- А почему П.П. должен его увидеть? Ты собираешься напялить нашу голубую
"Шанель" и соблазнить сладкого Петюню? Не думаю, что он такой уж сладкий. -
Она смешно сморщила нос. - Он из тех мужиков, которые забивают свою
природную козлиную вонь дорогим парфюмом, дезодорантами для подмышек, рта,
ног, принимают душ и меняют белье трижды в день и все равно воняют, особенно
в койке, когда пот градом.
- У тебя большой опыт? - усмехнулась Света.
- Опыт у нас с тобой, сестренка, один на двоих, но огромный и мерзкий.
Полагаю, обеим на всю жизнь хватит.
Света упала рядом с сестрой на тахту и засмеялась. Смех ее звучал
оглушительно и жутко, отскакивал гулким эхом от голых каменных стен. Наверху
послышался стук, через минуту грохнула железная дверь и появился охранник с
автоматом.
- Чего надо? - рявкнула Света, и лицо ее мгновенно стало серьезным.
- Кончай шуметь, - отчеканил охранник механическим басом.
- Ой ты, миленький, - сморщилась Ира, - испугался, да? На улице слышно?
Ну, чего застыл? Иди, дружок. Свободен.
- Будете шуметь, урою, - пообещал охранник и скрылся за дверью. Несколько
секунд они молча слушали грохот замков, тяжелые шаги по лестнице.
- Знаешь, у меня из головы не выходит, как Руслан обозвал нашу маму
проституткой, - внезапно произнесла Ира и, приподнявшись на локте, взглянула
сверху вниз на сестру. - Может, стоило его убить за это?
- Конечно. - Света, оскалилась и открыла глаза. - Повесить. Я бы с
удовольствием это сделала.
- Наша мама не была проституткой, - хмуро отчеканила Ира.
- Какая разница, кем она была, если мы ее никогда не видели? Может, ее
вообще не существовало. Мы с тобой подкидыши, врожденные сироты, -
пробормотала Света и после долгого молчания громко спросила: - Как ты
думаешь, что они сделают с Лариской?
- Уроют. Если поверят нам, а не ей.
- - А если наоборот?
- Наоборот не будет. Просто потому, что мы им нужней. Мы перспективней.
Она ведь олигофренка, ты разве не знаешь?
- Кто, Лариска? - Света приподняла брови.
- Ну да, у нее диагноз. Она сама недавно мне сказала. Ты знаешь, как она
любит поплакаться, какие все вокруг гады, какая она бедная, беззащитная
сиротка, которую всякий норовит обидеть. - Ира тут же скорчила
соответствующую гримасу, жалобную и глупую.
- Между прочим, у нас с тобой тоже диагноз. Ты помнишь психиатршу в
интернате?
- Еще бы, - хохотнула Ира, - эту сучку я до смерти не забуду. Помнишь,
как ей положили тухлое яичко в сапог? - Ира подмигнула, и лицо ее
смягчилось, ей было приятно погрузиться в воспоминания семилетней давности.
- Да, - эхом отозвалась Света, - потом устроили жуткое следствие, нас в
одних трусиках, босиком выстроили на всю ночь в физкультурном зале, причем
сообразили собрать только тех, кому эта гадина написала чертов диагноз.
Знали, сволочи, откуда ветер дует. Хорошо, что никто не сознался и никто
никого не заложил. А холодно было и жутко. Директриса ходила вдоль строя в
пальто, в шапке, следила, чтобы мы за руки не держались. Так ведь и не
узнали, кто это сделал, даже мы не узнали.
Ира вздохнула и нежным, кошачьим голоском произнесла:
- Я это яичко месяц хранила в картонке от электрической лампочки, все
думала, как бы использовать. Сначала хотела подложить в сумку нашей
классной, но потом пожалела. Она ведь неплохая была, в сущности, не злая. А
вот психиатршу я ненавидела. Ох, какой же был кайф, когда я влезла во время
урока в учительскую раздевалку. Попросилась в туалет, заглянула по дороге,
дверь была открыта, и ни души. Она как раз купила себе сапоги, я слышала на
перемене, как она хвасталась учителям. Они стояли в шкафу, новенькие,
светло-коричневые, низ кожаный, голенище замшевое, средняя танкетка, мягкая,
пружинистая, очень удобная. А внутри натуральный мех. Вот в этот теплый
уютный мех я и подложила свое заветное тухлое яичко.
- Ирка, ты шутишь или издеваешься? - Света вскочила с тахты. - Скажи
честно, ты это только что придумала?
- Я это сделала, - отчеканила Ира. - Семь лет назад именно я подложила
тухлое яйцо в новый сапог психиатрше. Потому что она должна была заплатить
за наш поганый диагноз, иначе я бы перестала себя уважать. Мы не
олигофренки. Мы с тобой нормальные, более того, мы очень умные, красивые и
портить себе жизнь никому никогда не позволим.
- Чего же ты мне не сказала?! - Света даже побледнела от возмущения. -
Думала, не выдержу, заложу тебя? Ну, спасибо, сестренка, никогда тебе этого
не прощу!
- Простишь. - Ира погладила сестру по щеке. - Куда ты денешься? А не
сказала я потому, что мне больше всего на свете хотелось сказать,
Понимаешь?
- Ой, вечно ты что-нибудь выдумаешь. - Света махнула рукой. - Скажи уж
честно, ты боялась, они меня сломают. Они ведь умели ломать, у них профессия
такая. Правда, маме Зое и Руслану они в подметки не годятся, и, по большому
счету, этим нашим интернатским теткам лично я очень даже благодарна. За
науку.
- Не-ет, радость моя, - помотала головой Ира, - благодарить надо только
себя. Это мы с тобой сироты, а не они. Тетки издевались над нами, вымещали
на нас все свои проблемы, бабье одиночество или пьянство мужей, обиды на
государство из-за крошечной зарплаты и плохой квартиры, климакс, геморрой и
воспаление придатков.
- А что вымещает на нас мама Зоя? - чуть слышно спросила Света. - Какие у
нее проблемы?
- Ни-ка-ких, - оскалилась Ира. - Мама Зоя на нас деньги зарабатывает. И
хорошие деньги. У нее будет красивая, комфортная старость. А вот Руслан до
старости не доживет, это я тебе обещаю.
- Ага, мы его повесим, - засмеялась Света. - На дубу в нашей роще. Мы ему
устроим такую дискотеку, что мало не покажется. Когда он начнет биться в
агонии, извиваться, как червяк, я прощу ему похабные речи о нашей маме.
Только это, а все остальное - никогда.
ГЛАВА ТРИДЦАТАЯ
Ксюша катила коляску к Патриаршим не как обычно, не по переулкам и
проходным дворам, а через самые людные улицы. Солнце било в глаза, и даже
сквозь темные очки она плохо видела. Больше всего ей сейчас хотелось, чтобы
белобрысый, пока ее нет, влез в квартиру, забрал свой поганый нож и исчез
навсегда. Но она отлично знала, что все будет по-другому. Она чувствовала
его кожей, он находился где-то рядом, шел за ней. Оборачиваясь, глядя в
зеркальные витрины, она не видела его, и от этого было еще страшней.
У наземного перехода, в ожидании зеленого, она услышала его дыхание.
Резко обернулась, но за спиной стоял совсем другой человек, длинный
нескладный парнишка лет пятнадцати в очках с толстыми линзами. Она быстро
перекрестилась. Ей было так страшно, что даже захотелось позвонить
родителям. Она не видела их почти два месяца, после жестокой ссоры, в
которой виноваты были обе стороны. Родители считали ее брак недоразумением,
им категорически не нравился Олег, и с Галиной Семеновной никак не возникало
контакта.
- Что, кроме денег, привлекает тебя в этом семействе? - спросила мама с
таким презрением, что Ксюше захотелось ее ударить. И она ударила, не
физически, конечно, но словами:
- Я не хочу жить в дерьме, как вы, я не могу в этом растить своего
ребенка. Вы же нищие, вы хуже бомжей, хотя оба кандидаты наук.
- Ты продала себя за деньги. Знаешь, как это называется? - сказала мама с
ледяной улыбкой. У Ксюши перехватило дыхание, потому что мама ответила
ударом в солнечное сплетение.
- Тебе не кажется, мамочка, что ты делаешь мне больно? - спросила Ксюша,
давясь слезами.
- Больнее, чем ты сама себе сделала, уже не будет. Я говорю тебе только
то, что ты и без меня отлично знаешь.
- Я не хочу быть честной и нищей, - закричала Ксюша. - Ты бы лучше
пожалела меня, ну почему ты такая беспощадная, мамочка? Да, я его не люблю,
ну и что?
- Не любишь, так уходи.
- Куда? К вам? Я лучше умру!
Отец молча присутствовал при разговоре, стоял и курил на балконе и,
конечно, все слышал, поскольку дверь была открыта. Курил он омерзительный
вонючий "Беломор". Ксюша принесла ему два блока "Парламента". Она вообще
притащила им кучу подарков. Вместе с Галиной Семеновной выбрала для матери
чудесный летний костюм из голубого немнущегося испанского льна, духи
"Опиум", а для отца - рубашку и галстук от "Версаче". Галина Семеновна не
скупилась, очень хотела понравиться новым родственникам. Ксюша приехала к
ним на такси, с огромной сумкой, в которой, кроме фирменных пакетов с
подарками, были еще баночки с черной икрой, упаковки семги и севрюги,
дорогая нарядная скатерть. Она еле дотащила эту сумку от машины до квартиры.
В "кенгуру" спала крошечная Машенька, ей едва исполнился месяц. Ксюше так
хотелось, чтобы родители смягчились, обрадовались подаркам, а главное,
полюбовались внучкой. Но они были неумолимы.
- Забери все это! И запомни: ты можешь прийти сюда только в одном случае
- если решишь остаться здесь, - сказал отец.
Конечно, подарки она не забрала, сумка так и стояла в крошечной прихожей,
они даже не заглянули в нее. Схватив ребенка, Ксюша выбежала из квартиры,
шарахнув дверью так, что Маша испуганно заплакала.
Потом они звонили пару раз, но, слыша мамин голос, Ксюша чувствовала
болезненный спазм в горле и не могла произнести ни слова.
- Ты должна нас понять, - неуверенно бубнил папа. - Ну представь, что ты
будешь чувствовать, если Машенька, когда вырастет, поступит так же? Я очень
прошу тебя приехать, мы с мамой хотим видеть внучку.
- А почему они не могут приехать сами? - наивно спрашивала Галина
Семеновна, прекрасно зная, что этого не будет никогда. Между нею и Ксюшиными
родителями с первых минут возникла острая органическая несовместимость.
Почти не отдавая себе отчета в том, что делает, Ксюша купила жетон в
ларьке, подошла к таксофону и набрала свой домашний номер. Протяжные гудки
отзывались в ней невыносимой тоской. Дома никого не было. И вообще, никого
не было на свете, кроме белобрысого ублюдка, который зачем-то шел за ней.
Впрочем, понятно зачем. Хотел убить. Это было для него важней, чем получить
свой нож. Возможно, никто никогда не выстреливал ему в глаза дезодорантом,
не ускользал от него так оскорбительно, как Ксюша. И теперь он не
успокоится, пока не уничтожит ее.
Она наконец увидела его. Он стоял у стеклянной витрины спортивного
магазина и ждал, пока она положит трубку.
Подъезжая к особняку Пныри в Сокольниках, Варя выключила телефон. Бородин
мог перезвонить в любую минуту, не хватало только беседовать с ним при
Пныре.
Ей еще не приходилось бывать в гостях у старого вора, но адрес она знала
и без труда нашла высокий бетонный забор в тихом безлюдном переулке,
неподалеку от парка. Ворота разъехались, пропуская ее машину. Варя увидела
бело-голубую виллу, выстроенную в старом английском стиле. Охранник мрачно
кивнул и повел ее в гостиную. Пныря сидел у пылающего камина. Лицо его было
зеленоватым, глаза красными, заплаканными, выглядел он так, словно вернулся
с того света, прихватив с собой часть мучений, которые ему там полагается
испытать. Варя подошла и чмокнула его в колючую ледяную щеку.
- Пить, есть хочешь? - спросил он хрипло.
- Нет, спасибо. - Она села в кресло напротив и вопросительно уставилась в
больные, запавшие глаза. Она не стала спрашивать, что случилось. Пныря слабо
махнул охраннику, тот удалился и закрыл дверь. Молчание длилось несколько
бесконечных минут, старый вор смотрел на Варю, и она старалась выдержать
этот взгляд, не моргая, не отводя глаз. Наконец он опустил веки, и Варя
решилась оглядеться. Сквозь щель между тяжелыми темно-синими портьерами
падала золотая полоса, прямая и острая, как лезвие. От солнечного света
огонь в камине казался прозрачным. В огромном аквариуме, в мутной
зеленоватой воде, лежало небольшое бревно, покрытое то ли корой, то ли
толстой плесенью. Варя с легким ужасом угадала в нем живого крокодила. Прямо
над головой у Вари что-то живо, возбужденно зашумело, и смешной механический
голос произнес:
- Где деньги? Ур-рою!
Высоко, на книжном шкафу, стояла клетка с жирным пестрым попугаем. Птица
смотрела на Варю сверху вниз блестящими круглыми глазками.
- Генаша погиб, - еле слышно выдохнул Пныря.
Варя попыталась вспомнить, кто такой Генаша, но не сумела. Лицо Пныри
казалось мертвым. Он не двигался, и ей захотелось проверить, дышит ли он.
Конечно, дышал, прислушавшись, она различила тихое, нездоровое сопение.
Из-под закрытых век выкатились две мутные симметричные слезы.
- Ты можешь ничего не говорить, девочка, - произнес он, судорожно
всхлипнув, - просто побудь со мной. При тебе могу поплакать, при чужих
нельзя. Дай мне руку.
- Око за око! - выкрикнул попугай и засмеялся жутким человеческим смехом.
- Где деньги? Ур-рою, падла!
Варя пододвинула свое кресло поближе и погладила узловатую ледяную кисть,
лежащую на подлокотнике. Пныря несильно сжал ее пальцы.
- Сегодня прилетит Петюня. Он обязательно их найдет. Я лично буду с ними
разбираться. Они мне расскажут все и умрут очень медленно. Но легче мне не
станет. Я любил его, гаденыша, как родного сына. Зачем он это сделал со
мной? За что?
Варя терпела и не задавала вопросов. Пальцы, сжатые рукой Пныри, онемели,
странный, мертвый холод медленно тек от них к плечу и дальше по всему телу.
В гостиной было очень жарко, но Варю зазнобило. Ей вдруг захотелось вскочить
и убежать вон, подальше от крокодила, от попугая с его человеческим хохотом,
от Пныри с его ледяной мертвой хваткой. Впервые она по-настоящему ясно
ощутила в себе крошечную отдельную жизнь, ребеночка, которому наверняка
неполезна эта мертвая хватка старого жуткого вора.
"Вот он держит меня за руку, и что-то такое передается через кожу. Мне
страшно, а ребеночку каково? - подумала она и тут же попыталась отогнать эту
бредовою мысль. Она знала, какая у Пныри интуиция, он мог запросто
почувствовать ее отвращение, и это было куда опасней всяких туманных
биотоков. - Я должна искренне пожалеть его, полюбить. Он старый, больной
человек. У него случилось огромное несчастье. Ему плохо. Мне его очень
жалко, я его люблю как родного. Бедненький, хорошенький Пныречка, я с тобой,
ты можешь мне верить".
Самовнушение помогло. Рука, задеревеневшая, почти парализованная, стала
согреваться.
Страх пропал.
- Может, тебе поспать? - осторожно спросила она. - Знаешь, я, когда мне
очень плохо, пытаюсь уснуть. А потом все кажется легче, голова проясняется.
Ты ложись сюда, на кушетку, а я с тобой посижу. Я не уйду, буду с тобой
сколько нужно.
Веки его приподнялись, рука сжала Варины пальцы больно, до хруста. Он
медленно повернул голову и взглянул ей в глаза:
- А ты не врешь, девочка? Ты ведь должна ненавидеть меня.
- За что?
- Сама знаешь. Я виноват перед тобой.
- Нет, Пныря. Кто был виноват, тот свое получил, - проговорила она
медленно и жестко. - А тебе я благодарна, на всю жизнь. Если бы не ты, я бы,
наверное, до сих пор эту мразь любила. Он меня по стенке размазал, а ты
соскреб, собрал в горсточку, можно сказать, реанимировал.
- Я тебя под Мальцева подложил, - эхом отозвался Пныря, - под жирного
тупого борова. Ты прости меня, девочка. Ты могла бы замуж выйти за хорошего
человека, ты могла бы стать счастливой.
- Перестань, - нервно хохотнула Варя, - тебе и так худо, что ты себя
мучаешь? Ни в чем ты не виноват передо мной. К Мальцеву я привыкла, у меня
все отлично.
- Привыкла, говоришь? - Слезы высохли, глаза сухо блеснули из черных
глазниц. - Вот это напрасно. Скоро придется отвыкать.
Послышался тихий тяжелый плеск. Крокодил в аквариуме зашевелился,
повернул голову и уставился на Варю мутными глазами. Чудовищная зубастая
пасть приоткрылась, хвост глухо стукнул в стекло.
- Ты чего, малыш? - ласково спросил хозяин. - Кушать хочешь? Погоди,
дружок, тебе толстеть вредно. Повар сказал, ты утречком целого живого
кролика слопал, так что потерпи, милый, до вечера.
Крокодил попятился боком и улегся в мутной глубине.
- Тварь, а понимает, - кивнул Пныря, и слабая улыбка тронула его губы. -
Когда жрет живьем кролика или цыпленка, плачет. Слезы ручьем. Видишь, какой
сострадательный?
- Разве можно разглядеть слезы в воде?
- Он на суше жрет.
- Ты что, выпускаешь его? - испугалась Варя.
- А как же! Конечно, не на ковер, он здесь мне все изгадит. Его в бассейн
сливают из аквариума, а питание пускают бегать по бортику. Ну, двери,
конечно, приходится запирать. Я, знаешь, люблю смотреть, как он резвится.
Потом, правда, кровищи много, но там у меня английский кафель, все легко
отмывается. Ну и воду, конечно, приходится менять. Он мне дорого обходится,
но что поделаешь?
- Так он кроликов и цыплят живьем ест? - Варя слегка поморщилась.
- Живьем, - кивнул Пныря, - иначе ему не вкусно.
- Но он ведь может человека укусить.
- Может, а как же? На то он и хищник. Это как раз хорошо. Я на нем свою
охрану дрессирую. Они его по очереди обслуживают, а я наблюдаю. - Он
отпустил наконец ее руку и провел пальцем по щеке, по шее. - Значит, ты,
Варюша, зла на меня не держишь? Это правильно, девочка, если не врешь,
конечно. Зло нельзя в себе держать, оно растет внутри, душит и требует
выхода. Я всегда по глазам вижу, когда у человека жаба в душе. У тебя глазки
ясные, чистые, потому и люблю тебя как родную дочь. Ты поняла, девочка? Как
родную дочь.
В ответ Варя не нашла ничего лучшего, как прижаться щекой к его руке. С
губ чуть не сорвалось надрывное и робкое "Папочка!". От этого вдруг стало
дико смешно. Сцена получалась в духе дешевого сериала. Она давно заметила,
что вокруг вора постоянно витает этот приторный фальшивый душок.
Оставалось только зарыдать и кинуться Пныре на шею. Смех, готовый
предательски вырваться наружу, оказался кстати, на глазах выступили слезы, и
вор решил, что она едва сдерживает рыдания.
- Ну что ты, девочка, не надо, - хрипло прошептал он и погладил ее по
вздрагивающей спине. - Все будет хорошо. Видишь, как получается, кого
любишь, того и теряешь. Как я теперь сестренке в глаза посмотрю?
Единственный сын.
"Племянник! - догадалась Варя. - Ну да, конечно, он рассказывал что-то
про родную сестру в Воронеже... Он все хотел перетащить их в Москву, сестру
с племянником, но они почему-то сопротивлялись. Он бы отлично их здесь
устроил, так же, как эту многодетную Изольду, дочь своего убиенного
воронежского кореша Вани. У нее семеро детей, Пныря купил ей огромный дом
под Москвой..."
И тут же в памяти опять всплыла картинка, на этот раз более четкая.
Залитая солнцем лужайка, эскорт машин у ворот, подростки, играющие в мяч.
Три девочки. Две совершенно одинаковые красотки с прямыми светлыми волосами,
рыжая тощенькая, с разбитой коленкой. Начало мая, ясный ветреный и холодный
день. На лужайке вместе с девочками резвится взрослый мужчина. Белые
кроссовки, белый спортивный костюм. С Зойкиными детками занимается спортом
бывший чемпион России по боксу. Моментальный стоп-кадр. Правильное
стандартное лицо, светлый ежик волос...
- Кого любишь, того и теряешь, - донесся до нее глухой голос Пныри, - я
души в нем не чаял, баловал, верил ему, как самому себе, а он смотри что
устроил, гаденыш.
- Он что, покончил с собой? - осторожно спросила она.
- Типун тебе на язык! Взорвали его. Пошел, понимаешь, по магазинам,
молодой жене подарок покупать, и тут как раз бабахнуло.
- Погоди, кто-то заранее знал, когда и в каком магазине он будет?
- Заранее не заранее, но бабахнуло как раз вовремя.
- Где это произошло?
- В галерее на Пушке.
- Она большая, там магазинов много, бутики, ювелирные, парфюмерные, -
задумчиво произнесла Варя, - невозможно угадать. Ведь не всю же галерею
взорвали?
- Не всю. Один только магазин, там модная одежда. Бутик "Вирджиния".
Генаша рядом был, в соседнем, ювелирном. Люстра грохнула, и прямо ему на
голову. Как я сестре своей Гале в глаза посмотрю? Он у нее единственный
сынок.
- Она уже знает? - Варя вскинула влажные блестящие глаза и затаила
дыхание, чувствуя, как холодеют руки.
- Нет. Ты позвони ей, но сразу не говори. Пусть вылетает в Москву. Такие
вещи нельзя по телефону. Здесь и похороним Генашу, на Новодевичьем.
- Ты хочешь, чтобы я позвонила твоей сестре? - удивилась Варя. - Но мы с
ней не знакомы.
- А кого мне еще просить? Сам не могу, сил нет. Этих просить? - Он кивнул
на дверь. - Они челядь, шестерки, им мое горе по фигу. Позвони, девочка, у
тебя рука легкая и голос приятный. Давай-ка я номер наберу, а ты скажешь.
- Почему именно я? Попроси эту свою, как ее? Изольду, дочь твоего
воронежского друга Вани. Помнишь, мы заезжали к ней? У нее семеро детей,
кажется. Там еще был какой-то боксер. - Она произнесла все это очень быстро,
на одном дыхании, надеясь прояснить мучительное смутное воспоминание.
- Кого попросить? - рявкнул Пныря. - Зойку? Да они с моей Галей всю
дорогу друг друга не переваривают. Ты звони. Зойка тоже чужая, просто долг у
меня перед покойным Ваней, отцом ее, на всю жизнь, а так, чисто
по-человечески, она мне чужая.
- Ну ладно, - вздохнула Варя. - Что сказать?
- Скажи: здравствуй, Галя. Твой брат Вова просил меня позвонить тебе.
Срочно вылетай в Москву. Билеты тебе сегодня доставят домой. Ну, поняла?
Разве это так трудно?
- Отчество у нее какое? - спросила Варя, пытаясь сдержать улыбку.
- Ну, если она моя родная сестра, то какое у нее отчество? Васильевна
она, как и я. Однако ты лучше так, по-простому. Если обратишься официально,
она напугается.
- Можно хотя бы на "вы"?
- Ни в коем случае. Надо теплей, ласковей.- Он набрал на своем сотовом
номер и передал Варе телефон. Не подходили долго. Наконец послышался глухой
ж
...Закладка в соц.сетях
