Жанр: Электронное издание
vendetta0
...ертвеца. Она находится в клинике для
душевнобольных.
- Не в России? - предположил я, и Абрамов кивнул. - В своих интервью вы
утверждаете, что ваша дочь летом девяносто шестого года уехала учиться в
закрытый пансион в Швейцарии. А ваша жена живет где-то рядом, поправляет
здоровье.
- Тут я не солгал. Она действительно поправляет здоровье. Просто
поправить его уже невозможно, - Абрамов говорил это все без надрыва, без
скупых мужских слез на щеках. Он просто излагал факты - У меня были веские
основания не разглашать факт смерти моей дочери.. А у вас есть семья? Дети?
- Он требовательно уставился на меня, и я снова вспомнил ассоциацию с
экзаменом. Но тут у меня не было ни единого шанса ответить так, как нужно.
- Нет, - вздохнул я. - У меня нет ни семьи, ни детей.
- Хорошо устроились! - желчно бросил мне Абрамов. - Вы ни за кого не
ответственны. Ни за кого не отвечаете. Не жизнь, а малина! И вы никогда не
поймете, что такое терять. Что такое тащить на руках мертвое тело
собственного ребенка, которого ты носил еще двухнедельным, годовалым...
Которого ты вырастил и воспитал, дал ей все, что она хотела, дал ей жизнь. А
потом ты находишь своего ребенка в машине, с перерезанным горлом, рано
утром, и ты не можешь понять, что заставило убивших ее людей сойти с ума,
потому что нормальным людям такого не сделать! Ей было семнадцать, и она еще
не начала жить. Она умерла. Я берег ее семнадцать лет, я берег ее от
болезней и от обид, но так и не уберег. Я теперь не могу смотреть на
родителей с детьми, счастливых родителей со счастливыми детьми. Мне хочется
подбежать и заорать: <Не будьте такими счастливыми и беспечными! Будьте
начеку! Будьте осторожны! Берегитесь, потому что беда придет, и она придет
неожиданно, и вы не будете к ней готовы. И вы потеряете все самое дорогое!>
Его голос, его быстрые слова, режущие словно бритвой по телу, его
неподвижные зрачки - все это гипнотизировало. Абрамов лишь изредка хлопал
одной ладонью по другой, словно отбивая ритм. Ритм того потока болезненных
признаний, который он выплескивал на меня. Я не хотел это слушать, но я не
мог подняться со стула.
- И еще я ненавижу таких, как вы, - сказал Абрамов. - Эгоистов, которые
никогда не испытывают такой боли. Вы так себя любите, что не обзаводитесь
ничем, что бы вас обременяло. У вас нечего отнять. Он замолчал и несколько
минут просто сидел за столом, глядя куда-то в пространство. Затем он
вздохнул, посмотрел на часы и произнес вполне нейтральным обыденным голосом:
- В половине четвертого у меня пресс-конференция. Я должен закончить с
вами до этого времени. Извините, что не смог сдержаться. Это была моя тайна,
и я не мог делиться такими чувствами с кем бы то ни было... Горский бы
ничего не понял. А вы... Вы просто попали под горячую руку. Еще раз
извините. Больше не будем заниматься эмоциями, займемся делами. Итак, вы
узнали о той операции из мемуаров покойного...
- Леонова, - сказал я. - Павел Леонов, его сбили машиной. Полный
вариант мемуаров забрали люди Николая Николаевича. Это стоило жизни сыну
Леонова, молодому парню...
- Да, вы говорили, - отмахнулся Абрамов. Ведь речь шла не о его
ребенке. - И что в этих мемуарах? Кроме Николая Николаевича, не упоминается
никто из организаторов акции?
- Только сам Николай Николаевич и четверо офицеров городского
управления ФСБ.
- Вы, кстати, путаете, - заметил Абрамов. - Их всего было четверо,
Яковлев плюс три офицера. Ну так и что...
- Это вас неверно информировали, - возразил я. - Всего их было пятеро.
- Дорогой мой, - вздохнул Абрамов. - Если бы вы знали, каких трудов мне
стоило тогда выяснить причину случившегося с моей дочерью. Я задействовал
все свои связи, чтобы выявить участников той операции. И все оказалось
бесполезным. Мне повезло позже, по чистой случайности я встретился с бывшим
офицером ФСБ, который знал Яковлева и знал суть его операции. Он назвал мне
все фамилии. Точнее, продал, и это была довольно дорогая покупка. Яковлев и
три офицера... - Абрамов наморщил лоб, вспоминая. - Леонов, Калягин и еще
один на К...
- Кожухов, - подсказал я.
- Вот видите! - бросил на меня самоуверенный взгляд Абрамов. -
Получается всего четыре человека. А не пять.
- Пятый, - сказал я. - Это тот, кому вы заплатили деньги. Конечно, он
знал обо всей операции в деталях. Он сам в ней участвовал. И он назвал все
фамилии, кроме своей собственной. Он знал, что остальные никогда до такого
не додумаются, остальные будут молчать...
Абрамов сидел словно изваяние. Потом он нашел силы выдавить из себя:
- Он?! Этот?!
- Да, он самый. Ваши деньги нашли хорошее применение. У него
процветающая фирма по торговле импортной сантехникой. Он перебрался из
Города в Москву. Он, наверное, о вас тепло вспоминает... То есть вспоминал.
- Поясните... - сдавленным голосом попросил Абрамов.
- Олег Петрович Булгарин, - сказал я. - Человек, который назвал
интересующие вас имена и фамилии... Ему это не прошло даром. Он исчез
позавчера, и я подозреваю, что навсегда. Николай Николаевич предупреждал
всех четырех, что разглашение информации недопустимо. Если я догадался об
источнике богатства Булгарина, то это тем более мог сделать и Яковлев. Так
что Булгарин мертв, как и трое других участников операции.
- Нет, - сказал Абрамов.
20
На протяжении всего нашего разговора, а особенно с той минуты, когда я
признался, что знаю о смерти дочери Абрамова, меня не покидало ощущение, что
Валерий Анатольевич одну за другой снимает с себя маски, тонкие, плотно
облегающие кожу лица, настолько искусно выполненные, что их можно было
принять и за истинного Валерия Анатольевича. Однако он говорил все более и
более откровенные вещи, и одновременно маски спадали с его лица, и каждая
последующая была более простой и реалистичной, нежели предыдущая. С потерей
очередной маски Валерий Анатольевич все более и более походил на простого
смертного, сущность которого не смогли изменить ни деньги, ни влияние, ни
двадцатидвухэтажная штаб-квартира на Юго-Западе.
И когда он сказал мне в лицо: <Я ненавижу таких, как вы. Эгоистов,
которые никогда не испытают такой боли...>, в его голосе и в его лице
отразилось действительно искреннее страдание, а я подумал, что вот наконец
передо мной тот Валерий Анатольевич Абрамов, каким он бывает, выудив из бара
глубокой ночью бутылку коньяка, глотая горьковатую жидкость, грезя об
ушедшем... Я решил, что только что была снята последняя маска.
Но затем, в ответ на мое сообщение о смерти Булгарина, выдавшего
Валерию Алексеевичу своих коллег, Абрамов как-то странно изменился в лице,
говоря <нет>. В его глазах мелькнуло нечто вроде доброй хитринки, а потом
снова передо мной сидел прежний Абрамов, растерянный, удивленный, неверящий,
что его могли так обмануть.
- Нет, - повторил он.
- Хотите сказать, что его не убили? - теперь удивился я. - Вообще-то
тело пока не найдено, но вряд ли Булгарин нужен Николаю Николаевичу живым.
- Я не то хотел сказать, - досадливо поморщился Абрамов. - Я все не
могу поверить, что я заплатил почти полмиллиона долларов одному из убийц
своей дочери. Он сидел напротив меня, я пожал ему руку и поблагодарил за
сведения... Он долго пересчитывал деньги, боялся, что его обманут. Сволочь,
какая сволочь...
- Валерий Анатольевич, - спросил я, стараясь чтобы вопрос звучал
безобидно, хотя Абрамов был слишком умен для безобидного восприятия моих
слов. - Вот вы узнали от Булгарина имена тех людей, которые похитили вашу
дочь. И что вы после этого сделали? Абрамов понял все как надо, но
постарался это скрыть. Маски снова пошли в ход.
- Вероятно, я стал немного меньше переживать, - сказал он. - Раньше я
не знал, теперь узнал. И это ничего в принципе не изменило, потому что
знание имен не могло воскресить дочь.
- А как же месть?
- Что месть? Это примитивное чувство. Я был полон желания мести в то
утро, когда я нашел Жанну убитой. Вот если бы тогда мне попался один из
пятерых, я бы загрыз его, я бы рвал его ногтями, зубами! Я бы разодрал его,
как медведь кролика! - В глазах Абрамова появился блеск, и я ему поверил. Он
бы и вправду разодрал кого-ибудь. - А потом прошло время... У меня были
другие дела, другие заботы.
- Вы заперли свою месть в сейф? И когда вы ее выпустили?
- У вас хорошая память, - похвалил меня Абрамов. - Я собирался
выпустить ее на Николая Николаевича, но этот... Булгарин сказал мне, что
Николай Николаевич погиб в Чечне. Мстить было некому.
- А как же Леонов, Калягин, Кожухов? Им вы не хотели отомстить?
- Никогда, - твердо заявил Абрамов. - В чем смысл? Они просто
исполнители, <шестерки>... С таким же успехом можно мстить автомобилю, на
котором они везли тело моей дочери. Хотя после того, что вы мне рассказали,
Булгарина я бы с удовольствием взял за горло, вот так, - и Абрамов показал,
как именно, - и медленно бы сдавливал, пока он не начнет синеть... Ну, потом
бы я его, конечно, отпустил. И передал бы в руки Горского. Это уже цинизм,
Константин, убить девушку-подростка и стребовать с родителей убитой деньги.
Это какое-то вырождение, деградация...
- Вряд ли сам Булгарин так про себя думал, - сказал я. - Мне кажется,
он очень гордился проявленной находчивостью. Ну да ладно... То есть вы
считаете главным виновником Яковлева. Но я читал в тех мемуарах, что Яковлев
действовал по поручению неких сил в руководстве ФСБ и чуть ли не членов
правительства. Они хотели привести своего человека к победе на президентских
выборах, им нужны были деньги...
- Полный бред. - безапелляционно заявил Абрамов. - Чушь собачья. Это
была легенда, вывеска. Не было никакого своего кандидата в президенты, не
было никакой политической группировки, занимавшейся такими экспроприациями.
Я вспомнил, что нечто подобное говорил мне и Кожухов, но тот не стал
вдаваться в подробности. Абрамов был более словоохотлив.
- Было вот что, - сказал он. - Несколько очень умных ублюдков, в том
числе наш дорогой Николай Николаевич, решили нагреть руки на том
политическом психозе, который существовал в первой половине девяносто
шестого года, перед президентскими выборами. Была куча кандидатов в
президенты, каждый давал свои обещания, рейтинг Ельцина был нулевой, все
предсказывали ему каюк... Помните?
- Нет, - сказал я. - Я не интересуюсь политикой.
- Ну а телевизор-то смотрите?
- Практически не смотрю, - ответил я, вызвав улыбку на лице Абрамова.
- Бывают же такие счастливые люди, - с иронией произнес он. - Придется
вас попутно просвещать. Так вот, в той ситуации вокруг предвыборных кампаний
крутились очень большие деньги. Как вы выразились, финансовые потоки. По
всей стране, в каждом регионе - чтобы напечатать плакаты, листовки, провести
агитационные мероприятия, купить рекламное время на телевидении... И так
далее. Группа ублюдков решила это использовать. Они находили людей, которые
в разных частях страны распоряжались финансами, и делали им предложение:
профинансировать их кандидата, который будет круче всех остальных. Кого
конкретно - не говорили, но показывали всякие поддельные бумажки и
фотографии, доказывавшие существование некоей группировки московских
политиков и финансистов, стоящей за кулисами и управляющей развитием
ситуации. Давались обещания высоких постов вплоть до министерских, обещания
финансовых льгот. Кому-то хватало и этого, чтобы поверить и раскошелиться,
пусть не намного, на несколько тысяч долларов. Группа ублюдков работала
очень активно, и если сто раз они собрали по пять тысяч долларов, получилось
уже полмиллиона. Ну а они собирали, как правило, больше пяти тысяч. Потом
они обнаглели и стали требовать больше денег, а если человек отказывался,
его запугивали или шантажировали. В девяти случаях из десяти это
срабатывало. Тогда группа ублюдков решила, что уж если пугать и
шантажировать - то за большие бабки. И они стали искать людей, с кого можно
такие бабки содрать.
- И нашли вас, - сказал я.
- Вот именно. То, что я получил определенные полномочия от региональной
конференции бизнесменов, было сообщено в газетах. Да и я сам весьма
неосторожно выступил в какой-то телевизионной передаче. Меня спросили,
насколько эффективное действие окажут собранные нами деньги на избирательную
кампанию президента. Я был в хорошем настроении... Как полный кретин. Я был
в хорошем настроении и сказал, что с такими средствами, как у нас и у других
сторонников президента, мы можем сделать все. Скажете, циничное заявление?
- Нет, зачем... то есть, вы признались, что имеете в своем распоряжении
большие деньги, и привлекли к себе внимание.
- Вот именно. Я в то время жил в Москве, а жена с дочерью - в Городе. Я
считал, что Москва - более опасный город. Все получилось совсем наоборот. В
начале марта я приехал в Город, чтобы решить вопросы работы в регионе. По
бизнесу и в связи с избирательной кампанией. Я был очень занят, буквально на
полчаса заскочил к жене и поехал на встречу с редакторами местных газет.
Вот... - Абрамов вздохнул, перевел дух и сокрушенно покачал головою.
- Неожиданно он сменил тему. - Да, вот я уж точно никогда не напишу
мемуаров. Как будто нож у меня сейчас в горле сидит... Я много думал о тех
событиях, но никогда не произносил вслух... Кажется, это называется спазмы.
- Он взял бутылку минеральной воды, которую Горский притащил для меня, и
налил полный стакан, а потом залпом выпил.
- У вашей дочери не было охраны? - спросил я, чтобы вернуть Валерия
Анатольевича к рассказу. Вероятно, мои слова были равнозначны повороту ножа
в его ране, но я это сделал. Я часто причиняю людям боль и иногда прошу за
это прошения. Иногда - нет.
- У нее не было охраны, - Абрамов поставил перед собой стакан и
уставился на него так пристально, словно был алкоголиком, а на дне стакана
оставались последние капли спирта. - У нее не было охраны, когда она ходила
в школу. Я считал, что в Городе спокойнее, чем в Москве.
Когда жена с дочкой приезжали ко мне в Москву, их сопровождали двое
телохранителей. Везде. А в Городе... У жены был охранник-водитель, а в школу
дочка ходила пешком. Ей было семнадцать, и она хотела быть самостоятельной.
И вот в тот день она ушла в школу утром... И не пришла. А в почтовом ящике
тут же оказалось письмо на мое имя. Жена увидела его, вскрыла... Ну, она
вообще-то была крепкая женщина. Когда-то. А тут ее подкосило. Упала в
обморок... И с этого началось. Нервы. Горский - он как раз был тем
охранником-водителем - позвонил мне по мобильному. Я вернулся домой, у жены
уже был врач, колол ей что-то успокоительное. Горский показал мне письмо. То
cамое где говорилось, что мне предлагают обменять мою дочь на финансовую
поддержку анонимного кандидата в президенты. Указывались номера счетов в
Швейцарии и в Москве... Меня предупреждали, что если милиция узнает, то
Жанны я больше не увижу.
- Сколько они просили?
- Деньги вас интересуют, да? - Абрамов презрительно покосился на меня.
- Деньги - это важно. А что чувствовала моя дочка, когда ее затолкали в
машину, заткнули рот, завязали глаза... Наверное, избили, чтобы не
сопротивлялась. Можете представить, что она чувствовала?! И что она кричала
бы, если бы могла кричать?! <Папа! - кричала бы она. - Спаси меня!> А я... Я
не знал, где она, я не мог ей помочь. Вам не понять этих чувств, у вас ведь
нет детей, вы предусмотрительный... Вы не хотите пережить такое. А я
пережил. Мне это стоило... Мне это многого стоило. А сколько они просили?
Много они просили... Больше, чем я мог им дать. Если бы речь шла о моих
собственных деньгах, я бы заплатил сразу. И я предложил им это.
- Что именно?
- Был один звонок от них. Они спрашивали, готов ли я выполнить условия.
Я сказал, что такие суммы я не смогу перевести, потому что они не
принадлежат лично мне... Я предложил им двести тысяч долларов. Наличными.
Отсутствие преследования и все такое. Немедленный обмен дочери на двести
тысяч. Они отказались. То есть тот человек, с которым я разговаривал по
телефону, сказал: Или все, или ничего. Если в течение двадцати четырех часов
деньги не поступят на счета, Жанна умрет>. Такой вышел разговор. Горский
сказал, что, когда я повесил трубку, лицо у меня было абсолютно белым.
Горский испугался, что я тоже упаду в обморок, как и жена. Но я выдержал...
- Это было сказано Абрамовым не без гордости. - Я выдержал.
- Выдержали в том смысле, что не отдали деньги?
Другой человек в такой ситуации, возможно, и врезал бы мне по морде. И
отчасти был бы прав. Но Абрамов не стал совершать резких движений в
направлении моего лица. Эмоции в сейфе и все такое. Он постучал ручкой по
столу, сделал скучное лицо и заговорил так монотонно и бесцветно, как если
бы был бесталанным преподавателем коммерческого техникума и объяснял основы
бухгалтерского учета. Но на самом деле он объяснял, почему он не смог спасти
свою дочь.
- Поймите, Константин, это было ошибкой с самого начала. Их ошибкой.
Николая Николаевича и компании. Любая тенденция рано или поздно достигает
своего пика, а потом неизбежно идет вниз. Если бы они продолжали и дальше
сшибать по пять-десять тысяч долларов, у них довольно долго бы еще не
возникало проблем, потому что такие суммы - карманные деньги для крупного
финансиста, и он расстается с ними почти безболезненно. Когда же они стали
требовать миллионы долларов, это было уже нереально. Как бы я ни любил свою
дочь, как бы ни хотел ее спасти, но сделать то, что они от меня требовали,
невозможно. Это был абсурд. У моей корпорации все средства вложены в
различные проекты, изъять их практически невозможно. То, что мне доверили
другие банки и компании, - это не мой карман. Они же следили, как я расходую
средства. Начни я отправлять деньги <налево> - и все, конец. Скандал и все
прочее...
- Конец чему? Вашей корпорации? - Вашему влиянию?
- Всему. Это стало бы достоянием прессы, мне понадобилось бы давать
объяснения. Вероятно, ничем бы хорошим это не кончилось. Я бы не успел
перевести все те суммы, что от меня требовали. Таким образом, я бы убил и
Жанну, и дело. Я предложил двести тысяч собственных денег. Мне сказали: <Или
все, или ничего>. Все или ничего. Таков был выбор для Валерия Анатольевича.
Если точнее, все или Жанна. Отдать все деньги ради ее спасения, спасти дочь,
но лишиться денег, доверия в деловом мире, влияния... Что ж, Валерий
Анатольевич сделал свой выбор. Правильно говорят, что бизнесмены - тоже
люди, но другие люди. Особенные. В юности я увлекался переписыванием в
блокнот разных умных мыслей. Так вот, кто-то из римских императоров сказал:
<Жизнь - борьба и странствие по чужбине. Что может быть ценнее в странствии
по чужой стране, чем родная душа? Тем более ребенок, которого мы воспитываем
в соответствии с собственными убеждениями, то есть пытаемся сделать
улучшенную копию самого себя>. Получалось, что, пожертвовав своим ребенком,
Абрамов убил часть себя. И навсегда остался в одиночестве. А ради чего
жертвы? Ради чего такая жертва? Те же самые римляне приносили в жертву богам
то, что им самим было не нужно. Мы же приносим в жертву самое дорогое. И это
прогресс? Впрочем, все эти слова остались в моей голове. Говорил Абрамов.
- Я просидел с Горским на кухне всю ночь. Он, кстати, единственный
человек, который знает об этой истории. Ну, теперь еще и вы. Мы сидели и
молчали. И глядели на часы. Я надеялся, что они перезвонят и скажут, что
согласны на двести тысяч. Или на триста. Я бы выкрутился и нашел триста, но
они не позвонили. Долго, очень долго. А мне нужно было продолжать свою
работу, я и так отменил несколько встреч в первые часы после того, как узнал
об исчезновении Жанны. И вот утром, рано утром, Горский пошел готовить
машину, чтобы я поехал на какой-то там завод. И в машине на месте водителя
он нашел Жанну. У нее было перерезано горло. Горский потом сказал, что у нее
также были сломаны несколько пальцев и челюсть. Кровоподтеки на шее. Видимо,
ее сначала пытались душить, она сопротивлялась. И тогда ей перерезали горло.
Я заранее сказал Горскому, что если... Если это случится, то мы не
будем никуда сообщать. Мы просто похороним ее. Вдвоем. Так мы и сделали.
Пришлось положить Жанну в багажник. А за городом, в лесу я сам нес ее на
руках. Я плакал. Честное слово, я плакал. - Абрамов смотрел на меня, ожидая,
что я подвергну его слова сомнению. Но я не сомневался в способности этого
человека исторгать влагу из глаз. Мои сомнения были другого рода.
- Скажите, в чем смысл такой секретности? - спросил я. - Ведь вы не
просто замолчали смерть дочери, - вы стали рассказывать во всех интервью,
что ваша дочь внезапно решила продолжить обучение в закрытом пансионе для
девушек в Швейцарии. Кстати, это меня и навело на мысль о ее смерти. В
ранних интервью вы говорили, что Жанна отвергает саму мысль постоянного
проживания за рубежом. И вдруг - Швейцария. Именно после марта девяносто
шестого. Одновременно и жена перемещается туда же, хотя раньше, как вы
говорили, ее интересовало лишь домашнее хозяйство. Вот почему я решил, что
ваша жена тоже погибла.
- Нет, моя жена действительно в Швейцарии. А что касается секретности
вокруг смерти Жанны... Вы можете сказать, что это цинизм, но - Жанна умерла,
и ей уже ничем нельзя было помочь. А вот сообщения о ее гибели, о попытках
меня шантажировать - это серьезно повредило бы моему делу. То есть
организации и финансированию президентской кампании. Инвесторы могли бы
испугаться. Я сделал вид, что все нормально. Я похоронил свою дочь в лесу.
Горский полтора часа копал могилу, потому что земля была еще промерзлая. А
потом я сразу уехал в Москву и велел вывезти туда жену. Под усиленной
охраной. И продолжил свою работу.
- Вы не пытались отомстить сразу? У вас же были номера счетов...
- Я продолжил свою работу, - повторил Абрамов. - Ставки были чересчур
высоки, чтобы бросать все и предаваться мести. Только после выборов, когда
мы победили, я получил назначение на государственный пост, приобрел массу
новых связей, в том числе в спецслужбах... Вот тогда я стал интересоваться,
кто были те ублюдки.
- И что вы выяснили?
- То, что я вам рассказал вначале. Про группу ублюдков и ее
деятельность. К маю девяносто шестого года они засыпались где-то в Сибири -
то ли в Красноярске, то ли где-то рядом... Опять-таки жадность, опять-таки
ошибка в расчете. Ими занялись спецслужбы, и огласки это не получило, потому
что ублюдки сами были кто из ФСБ, кто из МВД, кто из президентской охраны.
Человек пятнадцать всего. Ездили по стране и вербовали себе помощников в
местных структурах. Но правду-то знали только эти пятнадцать. Помощникам
вешали на уши всякую лапшу о государственных интересах... А это был обычный
рэкет. Так вот, из этих пятнадцати трое сбежали за границу, забрав большую
часть денег. Один покончил с собой. Двоих посадили, а остальные... Николая
Николаевича отправили в Чечню. Что называется, искупать кровью. А
помощников, работавших в регионах, просто поувольняли и взяли подписку о
неразглашении. Вот так мне рассказали. В самых общих чертах, без единого
имени.
- Имена вам назвал Булгарин.
- Да, он. Прошло уже несколько месяцев, но я все равно обрадовался.
Я-то думал, что он выдаст мне имена главарей, тех пятнадцати. А он назвал
одного Яковлева и троих <шестерок>. Да к тому же выяснилось, что Яковлев
погиб в том же девяносто шестом году. В Грозном. Получалось, что я зря
заплатил...
- Но теперь все изменилось, - напомнил я. - Яковлев не просто вернулся
живым, он вернулся сильным. Он идет наверх и подчищает за собой. У вас есть
кого ненавидеть.
- Правильно подметили, - усмехнулся Абрамов. - Мужчине надо все время
кого-то ненавидеть, иначе инстинкт хищника притупляется... Я его ненавижу. Я
хочу его смерти. Как и вы, Константин. Как и та женщина, о которой вы
говорили. Мне кажется, когда есть такая общность интересов... Иначе говоря,
если бы здоровье Николая Николаевича оценивалось в ценных бумагах, я бы не
решился сейчас играть на повышение.
- Что мы будем делать? - спросил я.
- Понятия не имею, - Абрамов посмотрел на часы и резко встал из-за
стола. - Я же начальник, я просто принимаю решения. А другие люди думают,
как эти решения выполнить.
- И кто эти другие люди?
- Мистер Горский ждет вас за дверью, - сказал Абрамов и доброжелательно
улыбнулся. - Мне кажется, что наша встреча оказалась весьма плодотворной и
закончилась на оптимистической ноте. Всего хорошего, Константин. Меня ждут
на пресс-конференции.
Надев маску респектабельного улыбчивого джентльмена, Абрамов вышел из
комнаты. Мне почему-то улыбаться не хотелось, хотя я получил практически
все, за чем шел сюда. Проклятая человеческая природа. Никогда не бывает
стопроцентного удовлетворения.
Горский шел по коридору, и гулкое эхо его тяжелых шагов разносилось
вокруг, словно штормовое предупреждение перед началом стихийного, бедствия.
Я едва успевал за ним, обреченный разглядывать широкую спину абрамовского
телохранителя по пути от комнаты для конфиденциальных переговоров к кабинету
самого
...Закладка в соц.сетях
