Жанр: Электронное издание
vendetta0
...зит, что здесь что-то не так?!
Неужели он не расслышит страх в ее голосе?!
Не сообразит и не расслышит. Потому что я не расслышал. Куда уж
Сереге?!
- Он говорит, что из милиции, что ему нужен Костя, - повторяет Ленка.
- Я сам слышу, что он говорит, - зло перебивает ее Филин. - Открывай.
Плавно. Как в прошлый раз. Шевельнешься, я тебе брюхо вспорю. Эта штука
очень острая! чувствуешь?
- Да, - Ленкин голос звучит неестественно спокойно, даже чуть устало.
- Тогда открывай.
Я кричу, я кричу так громко, как только могу, но все тонет в скотче, и
мне остается только беспомощно лежать и беспомощно слушать, как открывается
дверь, ясный голос Сереги <А Костя...>, шум, Ленкин вскрик, опять шум, звук
падения, щелчок захлопнувшегося дверного замка. Еще звук - отвратительный и
гнетущий, невыносимый, как скрежет металла о стекло.
- Вот и все, - деловито произнес Филин. И я понимаю, что Сереги больше
нет.
41
Сначала в комнату вбегает Ленка, она падает передо мной на колени и
кричит, захлебываясь страхом, болью и отчаянием: - Ну что же ты! Зачем ты
пришел?! Я же пыталась тебе сказать по телефону, но он мне не давал... Я
же...
Филин подходит к ней сзади и бьет кулаком в затылок. Ленка падает рядом
со мной, едва успев выставить тонкие бледные руки, и я впервые понимаю, что
выглядит она совсем не так, как раньше. Она выглядит больной. Будто ее
несколько дней не кормили и не выпускали на улицу. Она с трудом
приподнимается, смотрит мне в глаза, и я понимаю, что это так и есть. Ее
слезы - катятся по щекам, падают на пол, смешиваясь с кровью, ее и моей
кровью. Филин хватает ее за волосы и оттаскивает назад, достает скотч и
заматывает Ленке рот. А потом снова бьет ее по лицу. Теперь он
поворачивается ко мне.
- Времени мало, а дел много, - говорит он. - Но я успею.
- Я замечаю, что в его правой руке окровавленный финский нож. Филин
следит за моим взглядом и понимающе кивает.
- Да-да, - говорит он. - Именно этой штукой я вспорол горло тому менту.
Он лежит в коридоре. Хочешь посмотреть? - И он внимательно смотрит мне в
глаза. Я не шевелюсь и не моргаю. Я ненавижу этого человека так, как никого
еще не ненавидел в своей жизни. И еще я ненавижу себя. Ленка сидит с
закрытыми глазами, ее плечи дрожат, и я ненавижу себя еще больше.
- Ты меня хотя бы узнал? - спрашивает Филин, присаживаясь на корточки
передо мной. Теперь лезвие ножа покачивается в паре сантиметров от белков
моих глаз. - Помнишь меня, да? Тогда у гостиницы? Зря не купил цветочки
своей девушке. Ей было бы сейчас что вспомнить.
Я делаю движение губами.
- Хочешь поговорить? - Филин неожиданно сдирает скотч с моих губ. -
Последнее слово приговоренного к смерти - это всегда интересно послушать.
Я делаю несколько глубоких вдохов, потом пытаюсь собрать слюну, чтобы
плюнуть в эту мерзкую рожу, но слюны нет, есть только кровь, облепившая мои
десны и мою гортань. Язык с трудом ворочается в жаркой и липкой среде. Но
кое-как исторгаю из себя: - Су-ка...
- Ради этого не стоило тебе открывать рот, - замечает Филин и
собирается снова замотать мои губы. Я понимаю, что, как только это случится,
последует что-то страшное. Поэтому я начинаю быстро, как только могу, -
говорить.
- Зачем ты меня не... Не убил тогда...
- Когда твои друзья-менты устроили мне засаду у церкви? - ухмыльнулся
Филин. - Я мог бы это сделать. Как мог тебя убить тысячу раз в самых разных
местах. Я сотни раз следил за тобой, и ты меня не замечал. Я мог войти в
твою квартиру и задушить тебя подушкой, мог взорвать тебя в машине. Мог
элементарно застрелить. Но все дело в условиях...
- Что за условия... - пробормотал я, перебарывая тошноту и
головокружение.
- Условия заказчика, - охотно пояснил Филин. - Мне ведь не просто
заказали тебя ликвидировать. Заказчик высказал кое-какие пожелания, и я
должен их выполнить. А вот это оказалось очень трудно. Пришлось долго ждать,
пришлось пускаться на разные трюки, вроде спектакля с цветочками и еще
кое-каких представлений... Но зато сегодня я смогу выполнить все условия.
- Ублю-док, - устало проговорил я. - Дев-чон-ку не трогай... Тебе ее не
заказывали. Отпусти ее.
- Ох-ох-ох... - вздохнул Филин и убрал нож от моих глаз. - Ты не понял,
дурачок. В этом-то и заключается условие.
- Понимаешь, - Филин говорил с энтузиазмом, с явным удовольствием. Я
вспомнил слова Бороды: <Он испытывает наслаждение от того, что убивает
людей. Ему это нравится>. Борода был прав на все сто. - В этом-то и
заключается условие. Заказчик, который, видимо, тебя очень любит, попросил,
чтобы тебя убили вместе с твоей девушкой. Он садист, наверное, этот
заказчик. Но клиент всегда прав! - развел руками Филин. - И я долго не мог
застать тебя с девушкой. Ты какой-то ненормальный, честное слово! Все
носишься по городу, все работаешь, никакой личной жизни! Я еле дождался...
- Ошибка, - сказал я. - Мы с ней разошлись. У нее муж, и они уезжают в
Питер...
- Про мужа можешь не рассказывать. Муж лежит в соседней комнате уже
второй... Или третий? Третий день он уже там лежит и очень плохо пахнет. Я
же не мог вынести труп, как выносят мусор. Все ждал, когда ты вспомнишь о
Леночке. Пусть даже не купишь цветочков... Короче говоря, не надо ля-ля. Я
же слышал ваш разговор по телефону. Никакой ошибки нет. В конце концов, -
неожиданно Филин метнулся к Ленке, подхватил ее под руки и подтащил ко мне,
приставив нож ей к горлу. - Ну-ка, скажи, любишь ты этого типа? Кивни,
кивни, сучка... Ну! - лезвие вжалось в ее кожу, и я чувствовал, как по спине
у меня течет пот. Ленка медленно опустила подбородок и так же медленно
подняла его. Ее глаза были полузакрыты.
Филин убрал нож. - Вот видишь? - сказал он, обращаясь ко мне. - Все
верно. Все правильно. Теперь можно снова заклеить тебе рот... Что он и
сделал. Потом Филин прошел в другой конец комнаты и вытащил из серой
спортивной сумки фотоаппарат <Полароид>.
- Это вещественные доказательства, - пояснил он. - Заказчику
понадобятся доказательства, что заказ выполнен и выполнен в полном объеме.
Он зарядил в фотоаппарат кассету, потом посмотрел вверх на зажженную люстру
и удовлетворенно кивнул головой: - Освещение сносное.
Он подтащил Ленку вплотную ко мне и посадил ее так, что мы касались
друг друга плечами. Ленка посмотрела на меня. Я посмотрел на нее.
- <Прощай>, - молча сказала она.
- <Прощай>, - молча ответил я.
- Так, - сказал Филин, - в кадр вмещаетесь, все нормально. Он нажал на
кнопку <Полароида>, фотография с жужжанием вылезла наружу, Филин посмотрел
на нее и остался доволен.
- На всякий случай - дубль, - пояснил он и снова щелкнул фотоаппаратом.
Я не смотрел в объектив, я смотрел на свои руки, скованные сталью, и желал
разорвать эту сталь, чтобы потом так же разорвать того человека, который
стоял перед нами и явно получал удовольствие от своей работы. Но сталь
осталась сталью. Она не разлетелась, не исчезла. Чуда не случилось, и
спасение не пришло. За окном мир продолжал жить своей обычной жизнью, за
стенкой соседи пили вечерний чай и смотрели <Санта-Барбару>. А в этой
комнате убивали. Каждому свое.
Филин положил фотоаппарат, снова пошел к сумке и вернулся оттуда с
пистолетом. Вероятно, это был тот самый <ЗИГ-зауэр>, про который говорил мне
Гарик. Но сейчас это уже не имело ровным счетом никакого значения.
<ЗИГ-зауэр> или <Калашников> - все одно. Я закрыл глаза.
- Еще одно условие заказчика, - вдруг произнес Филин. - Это сначала
убить девушку на твоих глазах. А потом уже тебя. Так что открой глазки...
Не подчиняясь его приказу, а по собственному внутреннему импульсу я
открыл глаза. <ЗИГ-зауэр> был снаряжен глушителем и готов к работе.
- Ну, - сказал Филин, вытягивая руку с пистолетом. - Вы уже
попрощались? Если нет, то ждать я вас не буду...
Я всем телом рванулся влево и упал на Ленку, заслонив ей грудь и живот.
Я ощутил тепло ее тела. В последний раз.
- Нет, не так, - раздраженно произнес Филин. - Ты ничего не понял. Он
пнул меня в бок, потом еще, пока я не отлетел в сторону метра на три. Я
лежал, уткнувшись в пол лицом. Я ничего не видел, я только слышал: хлопок.
Потом второй хлопок. Пауза. И самые ужасные звуки - звук работающего
фотоаппарата. Смерть наступила. И была запечатлена. Она стала очевидным
фактом. Видимо, моя любовь к Ленке была не слишком сильной. Мне не хотелось
сейчас умирать вместе с ней. Мне хотелось убить Филина - так сильно этого
хотелось, что я прокусил себе губу, и вновь почувствовал вкус своей крови.
Но я ничего не хотел сильнее в эту секунду, чем ощутить на своих губах кровь
другого человека - кровь Филина.
- Все, - сказал Филин. - Она отмучилась. Переворачивайся, мне надо
закончить с тобой. Покажи мне свое лицо. Он помог мне перевернуться носком
кроссовки. Посмотрел мне в лицо и неодобрительно зацокал языком.
- Нет, - сказал он. - Так не пойдет. Какая-то идиотская улыбка... Ты не
должен улыбаться, понимаешь? Заказчик не примет у меня такую работу. Твою
девку убили, тебя самого сейчас кончат - а ты скалишься? Маразм какой-то.
Убери эту дурацкую улыбку с морды. Быстро! - Для большей убедительности
своих слов он пнул меня в пах. Это было больно, но я удержал лицевые мышцы в
прежнем растянутом состоянии.
- Я тебе сейчас разнесу череп из этой штуки. - Филин продемонстрировал
мне пистолет. - Что тут смешного? Или ты уже умом тронулся? Или надо мной
прикалываешься? - Последнее предположение показалось Филину оскорбительным.
Видимо, самолюбие было его главным качеством после жестокости. - Ну, я тебе
сейчас испорчу настроение, - пообещал он. - Это, кстати, тоже одно из
условий. Сделать твою смерть как можно менее приятной. Так вот, слушай... -
он вновь присел на корточки, и теперь его голова нависала надо мной, а слова
вываливались из его плохо пахнущего рта, как омерзительные атмосферные
явления из не менее омерзительной тучи. И деваться от них было некуда.
- Слушай, ты, смертник. Мне тут пришлось пожить в этой квартирке три
дня, пока тебя дожидался. Утомительное занятие, надо сказать. А я здоровый
мужик, у меня возникают определенные потребности... - Он ухмыльнулся. -
Короче, я твою девку отымел. Не скажу, что много раз, так, три раза в день,
не больше... - он плюнул мне в лицо и негромко рассмеялся. - После завтрака,
после обеда и после ужина. Как тебе такое? Хули ты головой мотаешь, а? - Он
вдруг изменился в лице и резко хлестнул меня ладонью по щеке. Кажется, я его
разозлил.
- Ну-ка, скажи, чего ты лыбишься? - Он стянул скотч с моих губ. - Что
тут веселого? - Он держал пистолет в левой руке и край клеющей ленты в
правой. - Что?
- Ты врешь, - с наслаждением выдохнул я ему в лицо. - Врешь как сивый
мерин.
- Нет, - он покачал головой. - Доказать? - Он приблизил свое лицо к
моему. - У нее есть родинка. Сказать, где? Сказать...
Ничего он не сказал, ублюдок. Ничего он не сказал. Если бы я мог, я
кричал бы от восторга, от животной радости, от первобытного чувства триумфа!
Он ничего не сказал! И я молчал тоже, потому что мои зубы были заняты. Очень
хорошим и классным делом. Лучше которого я просто не мог придумать.
- Сказать, где? - шептала эта мразь, все ближе и ближе склоняя свою
руку к моему лицу. - Сказать...
Я изо всех сил рванул голову вверх, от пола. Я ударил ему лбом в лицо,
но главное - я вцепился зубами ему в губы, а также ухватил несколько пальцев
правой руки. Их я сразу прокусил до кости и ощутил во рту сладкий вкус его
крови. Сладкий вкус мести. Он яростно тряхнул головой, потом дернулся всем
телом, но я висел на нем, я грыз его, я кусал его, я пил его кровь, и он мог
только выть от боли, он мог колотить меня рукояткой пистолета по голове,
отчего перед глазами
пошли темные круги. Но я был псом-убийцей, мои челюсти было невозможно
разжать, я рвал его кожу, я убивал его - постепенно, по частям.
Ему надо было сразу приставить ствол верного <ЗИГ-зауэра> мне к голове
и просто вышибить мне мозги. Это был единственный способ избавиться от меня.
Но Филин не был Богом, он был просто наемным убийцей чуть выше среднего
уровня. И ему было так больно, что на несколько секунд он утратил
возможность рационально мыслить.
А мне хватило этих несколько секунд, чтобы обработать ему правую руку,
порвать губы, прокусить щеки... Он сначала выл от боли, а потом стал просто
неприлично реветь, повизгивая. Впрочем, он все-таки сообразил наконец, что
меня надо пристрелить. Он хотел перехватить пистолет, взять его за рукоятку,
но я продолжал его грызть и бил его сцепленными руками в живот...
Он уронил пистолет. Я на секунду отпустил его, чтобы посмотреть ему в
глаза. А он глядел на мои красные от крови губы и боялся. И когда я увидел
страх в его глазах, то понял, что я его убью. Пусть у меня руки в
наручниках, пусть мои ноги словно ватные, но я его убью. Пусть для этого мне
придется перегрызть ему горло. Если для того, чтобы убить зверя, надо стать
зверем, я им
стану. Нет проблем.
Каким-то чудом он все-таки оторвался от меня. Бледный и перепуганный,
он сразу же отпрыгнул от меня на несколько шагов. Забыв про <ЗИГ-зауэр> на
полу. А я не забыл. Я сразу двинул по пистолету ногой, и тот улетел в другой
конец комнаты.
- Без пистолета, как без рук, да? - издевательски спросил я и показал
Филину зубы. Он молча прыгнул за оружием. <ЗИГ-зауэр> лежал у ног Ленки.
Мертвой Ленки. Филин споткнулся, упал на живот и протянул руки за
пистолетом, но мне показалось, что он тянет руки к Ленке, что он хочет
причинить ей боль уже после смерти.
Ярость - вот название безумия, влезшего мне в мозг в те секунды. Я
прыгнул следом и вцепился зубами в ногу Филина. Тот опять завопил, дернул
рукой, и пистолет, вместо того чтобы оказаться в его ладони, отлетел под
батарею. Филин стряхнул меня с ноги и пополз за пистолетом. А я встал. Это
было трудно, я чувствовал себя плюшевым медведем, которого заставляют
ходить, но который не
знает и не понимает, как это можно делать. Но я проковылял к батарее, и
когда Филин схватился за пистолет, и на его окровавленной роже появилась
кошмарная улыбка - разодранные губы не слишком смотрятся, - тогда я пнул его
по голове. Я пнул его, как пинают футбольный мяч в последнем пенальти, от
которого зависит судьба всего матча и всего чемпионата. Как бьют, чтобы мяч
пушечным ядром просвистел над полем, а у вратаря даже не возникло желание
остановить его. Я ударил так, что голова Филина должна была отлететь в
сторону, как тот футбольный мяч. Но ноги были слабы. Филин просто ударился
головой о батарею, ткнулся лицом в пол и затих. Я ударил снова, не удержался
на ногах и рухнул рядом. Но я знал, что останавливаться мне нельзя -
секундное промедление убьет меня. И я не дал Филину передышки, я подполз к
нему, схватил его за голову и несколько раз с силой двинул ею об пол. Я не
убил его, нет, эта сволочь была слишком крепкой, чтобы сдохнуть от такого
обращения. Тут нужно было что-то более серьезное. Типа пары пуль в голову.
<ЗИГ-зауэр> забился под батарею, и с руками, сцепленными наручниками, я
не смог бы его достать. Поэтому я энергично пополз к своему плащу,
валявшемуся в нескольких метрах от меня. В плаще был мой <ТТ> с полной
обоймой. Я добрался до плаща и попытался залезть руками в карман, однако это
получалось не особенно хорошо. К тому же я услышал сзади легкий шорох. Я
даже не стал оглядываться, потому что источником любых звуков там мог быть
лишь один человек. И мне стоило поторопиться выудить <ТТ> из плаща, а не
тратить время на испуганные взгляды через плечо.
Я вытащил пистолет, но мне требовалось время на то, чтобы снять его с
предохранителя. Шорох повторился, и тут я уже не выдержал: я обернулся. И
увидел, как Филин достает из-под батареи свое оружие. Он издавал какие-то
странные звуки, похожие на всхлипывание и рычание одновременно. Но главным
было не это, а то, что он быстро вытащил <ЗИГ-зауэр>. Быстрее, чем я. И он
захихикал, поворачиваясь ко мне. Нечто вроде смеха гиены. А потом он увидел
<ТТ> в моих руках, и смех
прекратился. На его изуродованном, окровавленном лице в эти секунды
жили только глаза - снова, как тогда, в проулке возле Успенской церкви, в
них читалось удивление. Только теперь у него не было причин стрелять мимо. А
у меня не было права на осечку.
Большими пальцами я взвел курок, а Филин вытянул руку с пистолетом. Нас
разделяло метра три-четыре. Но не только это нас разделяло. Между нами была
кровь, слишком много крови. Настолько много, что я нажал на спусковой крючок
с наслаждением. Что там говорил по этому поводу Абрамов: <Месть тупое
чувство, но зато такое сладкое>? Черт, как же он был прав!
Когда я закончил давить на спуск, Филин был мертв на восемьсот
процентов. И это было главное, что мне нужно было знать в тот момент. Ранен
я или нет, умираю или нет - все уже было неважно, все уже не имело значения.
Я положил пустой пистолет на пол. И сам лег, прижавшись щекой к ковру.
Теперь все было легким - мое тело, моя боль, мои мысли... Теперь все стало
окончательным - в смысле, нашедшим свой конец. Я знал, что жить дальше не
имеет ровным счетом никакого смысла, все должно кончиться здесь и сейчас.
Мне нужно было только лежать на ковре и ждать, когда придет смерть и избавит
меня от груза, состоящего из воспоминаний, сожалений, раскаяния. Я думал о
том, как все могло бы быть, и знал, что так уже никогда не будет. Однако мое
проклятое воображение с услужливостью подсовывало мне картины несуществующей
жизни, где была живая и улыбающаяся Ленка, где все были живы, здоровы и даже
иногда счастливы...
Когда вызванная соседями милиция высадила дверь и обнаружила все, что и
должна была обнаружить, я, по их утверждениям, лежал на полу в луже крови и
плакал. Что ж, возможно, так оно и было. Просто я об этом уже ничего не
помню. Я запретил себе вспоминать об этом.
С некоторых пор я все делаю очень медленно. Медленно передвигаюсь,
медленно ем, медленно разговариваю. Я не понимаю, зачем куда-то торопиться.
Времени и так слишком много. Вот наступил Новый год, а потом, как говорят,
будет и новое тысячелетие. Ума не приложу, что можно делать с такой уймой
времени.
В тот день я, как всегда, медленно и осторожно спускался по ступеням
районной поликлиники. Мне были предписаны периодические беседы с
психотерапевтом, что я в очередной раз и сделал. Вряд ли врач получил
удовольствие от нашей беседы. Что касается меня - то я тем более был не в
восторге. Но это помогло мне хоть как-то убить еще два часа времени. Еще
часа три, и можно считать еще один день благополучно прожитым. И слава Богу.
Я не сразу узнал эту женщину. Она слишком хорошо выглядела, чтобы быть
моей знакомой. Ольга Петровна Орлова стояла у белого <Линкольна>, одетая в
длинную белую дубленку. Вокруг лежал белый снег, и все это выглядело совсем
как интерьер стерильной больничной палаты. С некоторых пор меня просто
тошнило от белого цвета и от стерильности. О чем я и не преминул сообщить
Ольге Петровне. Потом я поздоровался.
- Подвезти вас домой? - предложила она и погладила свою шикарную
машину. Шофер высунул в окно улыбающуюся физиономию.
- Это слишком быстро, - сказал я. - Предпочитаю ходить пешком. Пока
доберешься до дома, уже стемнеет. А там можно и спать ложиться.
- Вы изменились, - сказала после паузы Ольга Петровна. И пошла со мной
рядом. Белоснежный <Линкольн> ехал чуть позади.
- Со стороны виднее, - равнодушно ответил я. А вы получили обратно свою
машину, тот <Шевроле>?
- Да, конечно, - кивнула она. - Я хотела поблагодарить вас за то, что
вы сделали.
- Неужели? А что я сделал? Напомните, пожалуйста...
- Вы нашли убийц моего сына. И наказали их.
- И за это стоит благодарить? - пожал я плечами. - Вот если бы я
сотворил чудо и вернул Юрия к жизни - это было бы дело. А то получилась
совершенная бессмыслица: вы мстите за своего сына, а кто-то мстит вашему
мужу за смерть своих близких... Просто замкнутый круг какой-то. Круг, полный
ненависти. Ненависть объединяет всех. Поэтому невиновных здесь нет. Хотя...
Если вы чувствуете удовлетворение... Я рад. Сам-то я ничего подобного не
чувствую.
- Да, - Ольга Петровна вздохнула и поторопилась сменить тему. Очень
неудачно это у нее вышло. - Знаете, недавно прочла в газете, что в
автомобильной катастрофе погибла дочь Валерия Абрамова. Знаменитого
бизнесмена, который начинал когда-то здесь, у нас... Ей было около двадцати,
как и Юре. И я подумала, что есть какой-то злой рок, - задумчиво произнесла
Орлова. - Вы говорите, что мой муж сделал что-то такое нехорошее, но смерть
за это принял Юра. Вероятно, у Абрамова тоже есть какие-то грехи. Но сам он
жив, а дочь его мертва. Дети расплачиваются за грехи своих родителей, и это
страшно, потому что грехов у нас столько, что целые поколения вряд ли их
искупят...
- Но вы чувствуете удовлетворение? - перебил я ее. - Вы успокоились
теперь? Помните, вы тогда говорили, что нуждаетесь в успокоении. Вы его
получили, когда узнали, что убийцы сына мертвы?
- Знаете что, Константин... Пожалуй, что действительное успокоение я
ощутила не в тот момент. Когда узнала о смерти Юриных убийц. А немного
позже. Я позволила себе нечто вроде отпуска, сидела дома, смотрела по видео
разные старые фильмы, читала книги. Странно, до этого я была в полной
уверенности, что фирма движется только моими безумными усилиями, но вот я
перестала ездить в офис - и что? Земля не перестала вращаться, дела кое-как
делались. И я подумала, что могла бы уделять всему этому гораздо меньше
времени, а больше... - она неожиданно осеклась, словно одернула сама себя. -
Так вот, я сидела дома, никуда не ходила. Просто старалась пережить то, что
со мной случилось. И я читала, помимо прочего, <Унесенных ветром>, а там в
конце второго тома есть строчки, которые написаны как будто для меня. То
есть я читала книгу и раньше, но просто так, не придавая особого значения. А
тут... Я сразу поняла, что это для меня и про меня. Скарлетт 0'Хара говорит
сама себе после всех своих несчастий и злоключений: <Завтра будет новый
день, и тогда я займусь тем-то и тем-то>. Понимаете? Как бы тяжело ни было,
но завтра будет новый день. Вы проживаете день сегодняшний, а назавтра -
что-то другое, новое... Вот эта мысль и помогла мне успокоиться. Просто
наступил мой другой день. Вот так. И она осторожно улыбнулась.
- Приятно слышать, - сказал я. Про себя я подумал, что всегда считал
Скарлетт 0'Хара порядочной стервой. И до конца второго тома эту книгу не
дочитал. А стало быть, не видать мне успокоения как своих ушей.
- Я слышала, что у вас тоже случилось несчастье, - Орлова деликатно
взяла меня по руку. - Вам тоже нужно пережить это.
- Конечно, - кивнул я. - Так я и сделаю.
- Правда? - она посмотрела мне в глаза.
- Правда, - сказал я.
Она помахала мне рукой и уехала на длинном белом <Линкольне> в свою
жизнь. А я остался в своей.
Я достал из кармана пальто записную книжку и нашел там нужную страницу.
Мне оставалось еще два раза посетить психотерапевта, а потом я буду
полностью свободен в своих действиях. И у меня уже есть кое-какие планы на
конец февраля. Семь часов на поезде и два с половиной часа на автобусе -
итого девять с половиной часов. У меня есть удостоверение внештатного
сотрудника ГУВД, выписанное на чужое имя, но с моей фотографией. Так что
аудиенцию с заключенным ИТУ Артуром я получу без проблем. В одном кармане у
меня будет фотография мертвого Филина, я стащил ее у Гарика из кабинета. А
во втором кармане у меня обязательно будет что-то достаточно острое и
длинное. Сначала я заставлю Артура сожрать фотографию, а потом... А потом мы
проверим на прочность его внутренние органы.
Абрамов был прав - пока это не коснется лично тебя, ты не узнаешь
настоящую боль и не поймешь, чем ее можно излечить. Пожалуй, что только
другой болью.
Я стоял на тротуаре и подсчитывал, через сколько дней я смогу навестить
Артура. Думаю, что в эти мгновения я совсем не походил на эту чертову
Скарлетт О'Хара
Закладка в соц.сетях
