Жанр: Любовные романы
Охота на последнего дикого мужчину
...вие Антонио по-прежнему вызывает спазмы в моем животе. У него
длинные, волнистые волосы до плеч, рост примерно сто восемьдесят
сантиметров. Он широк в плечах, у него натренированные мускулы, а тело такое
упругое, что его брюки в районе промежности сильно потерты, поэтому материал
стал прозрачен, как папиросная бумага. Иногда я искоса поглядываю на это
место, боясь, что слабая ткань разорвется и вот-вот покажется одно из его
яиц, весьма заинтересованных в нашем разговоре.
Бабушка говорит, что моя мать никогда в жизни не остановилась, чтобы
подумать, поскольку у нее на это не было времени, она всегда ходила с
животом, и если бы задумалась, сразу бы разрыдалась. В отличие от моей
матери, я всегда останавливаюсь, чтобы поразмышлять и проанализировать все,
что приходит на ум, даже если это происходит не в самый подходящий момент и
надо торопиться. Сейчас, например, я стараюсь представить, какой должна быть
женщина, способная ударить цыгана ростом сто восемьдесят сантиметров,
вооруженного ножом с двойным лезвием и очень нервного. Мне кажется, что
Лолес — великая женщина. Я ее помню по похоронам. Тогда вся родня явилась в
похоронное бюро дона Хуана Мануэля, завывая, как души, которых не желает
забирать к себе даже дьявол. У нее был свирепый взгляд, выпуклые глаза,
которые не останавливались ни на одном предмете больше чем на секунду, и
руки, похожие на две испанские гитары. Она на десять сантиметров выше своего
мужа, а волосы, подколотые на затылке черными заколками, похоже, были
слишком стянуты и сдерживали ее, как ошейник. Она так рыдала, что, казалось,
у нее в каждом глазу по ведру талой воды.
Я украдкой поглядываю на Антонио и говорю себе, что, вероятно, они были
потрясающей парой, хотя сами того не осознавали.
Он мне рассказывает во всех деталях о своем неудачном браке с Лолес, о
работе в театре фламенко в окрестностях Бенидорма, о старых проблемах с
выпивкой (которые, кстати, могут у него возникнуть вновь, судя по тому, с
каким удовольствием он допивает пятый стакан виски), о надежде прославиться
в качестве певца, взяв псевдоним Безумный Кот, и таким образом отвоевать
себе место у богов фламенко. Он питает слабость к журналу
Космополитен
,
который лучше других освещает вопросы секса. Потом он прибавляет, что такая
шикарная девушка, как я, должна отправить его брата Амадора подальше, потому
что у того больше подружек, чем дней в году.
— Но ведь сейчас, насколько я знаю, он встречается только со
мной. — Я удивленно смотрю на него, и мне вдруг начинает казаться, что
он мой единственный друг. — Ведь так?
— Конечно нет, не валяй дурака. — Он продолжает курить и закрывает
глаза, глотая дым. — Ну-ка, попробуй это, затянись.
— Нет, спасибо...
— Твою мать, ты туда же, тоже ломаешься. Не будь такой же злой и
суровой, как Лолес. Попробуй, что тут такого...
— Нет, у меня болит голова.
Антонио улыбается, как будто я только что назвала болезнь, от которой у него
есть подходящее лекарство.
— Попробуй, я положил туда немного аспирина, — шутит он.
Я хватаю самокрутку дрожащей рукой, сжимаю между пальцами обслюнявленный
кончик и нехотя подношу к губам. Я притворяюсь, что курю, но на самом деле
лишь разгоняю дым, чтобы он окутывал мою голову и Антонио не понял, что я
его не вдыхаю. Темнота играет мне на руку, и курево, которое производит его
мать, не кажется таким противным.
— Ты должна праздновать, ведь у тебя возраст Христа.
— Возраст Христа? — Я смотрю на него с возмущением. — Но мне
исполнилось только двадцать шесть лет!
— Да, верно, во-возраст Христа, когда ему было двадцать шесть
лет. — Он берет сигарету пальцами с потрескавшейся кожей. — Только
подумать, к моему возрасту Христос был уже три года мертвым. Черт возьми,
как представлю, аж дурно.
— Объясни, какие такие подружки есть у твоего брата? — спрашиваю я
его жалобным голосом.
Я поворачиваю голову к группе, собравшейся у пластмассового стола недалеко
от стойки бара. Амадор уже поднялся на ноги и теперь чувственно покачивается
в ритме регги. Он приближается к Бренди и делает жест, приглашая ее на
танец, но моя сестра отрицательно качает головой. Тогда Амадор направляется
к креслу, где отдыхает внушительный зад Колифлор. Неуклюжая корова принимает
приглашение, сразу вскакивает с места и отдается во власть его движений.
Презренная предательница и лгунья, если бы я могла, я бы прикончила на месте
свою старую подругу. Она, конечно, старая, но я не уверена, что подруга.
— Этой ночью он был с девицей в золотом парике. У нее все было золотое,
даже зубы. Буфера, ка-каких я еще не видел, а ее грудями можно подмести
пляж, — шепчет Антонио. — Так что тебе лучше уйти и не
возвращаться, потому что у вас все закончится.
— Хочешь сказать, что Амадор меня обманывает? — Я потрясена, хотя
не происходит ничего такого, о чем бы я никогда не слышала.
— Нет, не обманывает, совсем нет. Просто изменяет.
— Но я считала... что мы с ним... считала, что, возможно...
— Считала, что поженитесь?
— Спрашиваешь, хотела ли я выйти за него? — спрашиваю я. Теперь у
меня такое же поганое настроение, как у Антонио и Гадор.
— Да, я об этом, черт возьми, но-но лучше успокойся!
Я замечаю, что по моим щекам струятся слезы, они текут медленно, как будто
исследуют мою кожу. Мне кажется, мое лицо — это запутанный лабиринт, который
нужно пройти осторожно.
— Твой брат настоящий сукин сын, Антонио.
— Конечно, он начал трахаться, когда был еще ребенком. — Он
смотрит на меня, его глаза налиты кровью, и мне хочется сменить тему и
желательно место под луной.
— Извини меня, я хочу с ним переговорить.
— Говорить, говорить... — повторяет Антонио, качая головой и
становясь менее болтливым, по мере того как процент алкоголя в его крови
увеличивается. — Понимаешь, никто не мог его удержать. Как только он
впервые залез под юбку. Говорить, говорить... бла-бла-бла! Для чего болтать?
Даже дерьмо важнее разговоров.
Я встаю. Антонио поднимает руку, в которой сжимает стакан виски со льдом, и
делает жест: он позволяет мне отправиться на поиски Амадора и даже не
собирается мне препятствовать.
Глава 29
— Эй, детка, что с тобой? Тебе не нравится мой подарок на день
рождения? — Амадор игриво улыбается и гладит коралловое ожерелье,
которое он мне подарил.
Я снимаю его руку с моего горла и смотрю прямо ему в глаза, стараясь не
моргать.
— Антонио говорит, что ты гуляешь с другими женщинами.
— Ха-ха-ха... Гуляю?
— Да, так он говорит. — Я тоже улыбаюсь.
— Гуляю? Кто гуляет в наши дни?
— Ты. — Я чувствую себя неуверенно и довольно глупо.
— Я не гуляю с женщинами, Кандела. Я просто с ними сплю.
— Ты спишь с женщинами? — Мне трудно дышать.
— А что ты хотела? Было бы хуже, по крайней мере для моей матери, если
бы я занимался этим с легионерами, верно?
— Ты спишь с другими женщинами?
— Знаешь, Кандела, не все так просто, но, в общем, да. — Он
подносит стакан к губам, заметно, что он несколько возбужден. Как и Бели, он
не привык пить, поэтому искусственное веселье скоро сменится тошнотой и
гулом в голове. — Нужно кое-что иметь между ногами, чтобы чувствовать
себя уверенно. Такая теперь жизнь, понимаешь?
— Да, понимаю.
— А если имеешь, стоит извлекать из этого пользу. В общем, я нравлюсь
женщинам, думаю, в этом нет ничего плохого, верно?
— Но ты говорил, что любишь меня.
— А что я должен был сказать? Я был на тебе, а ты подо мной, и нас
связывало что-то очень трогательное, по крайней мере мне так казалось. Мы
занимались любовью, и что ты хотела услышать, что у тебя пахнет изо рта?
— А действительно пахнет?
— Нет, конечно нет, Кандела.
— Понятно.
— Сейчас все так поступают.
— А я нет, Амадор. Со мной ты никогда в жизни больше не ляжешь в
постель, и... и... — Я нервничаю и не могу подобрать оскорбление,
которое он заслуживает, или хотя бы выразить свое презрение. — И пусть
твои мертвецы перевернутся в могиле, если я вру, — произношу я, целуя
пальцы на правой руке, как научилась делать у Антонио.
— При чем тут мои мертвецы, красотка?
— Пусть мои мертвецы тоже перевернутся, мне все равно, красавец. —
Я стараюсь вести себя, как королева во время официального визита за
границу. — Прощай. Не хочу больше тебя видеть.
— Но, Кандела...
Я поворачиваюсь, не обращая внимания на его слова. Впрочем, Амадор не из
тех, кто будет уговаривать женщину, поэтому он сразу замолкает. Я иду к
сестрам и подруге. Искусственное освещение бара делает их фигуры похожими на
голограммы.
Я самая глупая женщина, а в эти мгновения еще и самая несчастная. Я утешаю
себя тем, что, возможно, бабушка права: никогда не стоит бегать за
мужчинами, потому что они как рейсовые автобусы: если пропустишь одного,
через пять минут придет другой. Надеюсь, у следующего будут глаза Амадора,
мягкость и гибкость его тела. Теперь главное не опоздать и попасть к нему
вовремя.
Лучше, чем когда-либо, я понимаю Гадор и с горечью осознаю, что мои слова
могли ее только раздражать, а не утешать или помочь забыть Виктора.
Да, жизнь по-прежнему вредна для здоровья. Ладно, все, успокоилась. У меня
ведь есть мои деньги, верно? У меня есть утешение. Что касается моего
бывшего жениха, постараюсь залечить душевные раны, вспоминая, сколько
радости мне доставил Амадор, ведь никто не сможет изменить то, что уже было.
А все было совсем неплохо.
И потом, потерять любовь — не то же самое, что потерять жизнь. По крайней
мере, так говорят по телевизору, который я иногда смотрю.
— Эй, Кандела, иди сюда! Присоединяйся к нам! — кричит мне
Колифлор, одной рукой держа за талию Кармину, а другой прижимая к своему
бедру друга, набравшегося в баре.
В три часа утра Антонио заявляет, что у него такое ощущение, будто ему в
грудь вбили гвозди. Он сильно потеет и время от времени начинает плакать, но
даже его слезы и пот пахнут виски. Чарри, друг Коли, посадил Антонио
недалеко от стойки бара в полосатый зелено-белый шезлонг и время от времени
хлопает его по плечу и бормочет, что
пьяницы благословенны, потому что
дважды видят Бога
.
— Ты готов, приятель, — говорю я Антонио. Я подхожу и сажусь рядом
с ним. Он совсем лыка не вяжет. Это вполне логично, если учесть, с какой
скоростью он поглощал спиртное.
— Д-д-да, — с трудом произносит он, еле ворочая языком. — Но-
но все равно я заявляю, что настоящее золото не падает в цене.
— Не сомневаюсь, не сомневаюсь. — Я оглядываюсь. Здесь стало более
оживленно, но нам уже все равно. — Как ты, Антонио?
— П-п-потрясающе.
— Ты сможешь один добраться до дома? Ты не на машине?
— Не-е-ет. Меня привез Амадор. — Он наклоняется влево, но я
вовремя хватаю его за рукав, не давая упасть на землю.
— Амадор уже давно уехал. Мы вызовем тебе такси, ладно?
— Лучше за-закажем еще виски.
— Не стоит, когда вернешься домой, мама тебе нальет рюмку перед сном.
Можешь пить дорогой виски, ведь ты унаследовал богатство отца.
Антонио округляет глаза, быстро их закрывает, и тело его расслабляется, как
будто он только что упал с большой высоты и потерял сознание.
— Эй-эй-эй! — Я хлопаю его по щекам, стараясь привести в чувство.
Живые существа иногда меня пугают своей уязвимостью и заставляют чувствовать
свою несостоятельность. Я. бы не смогла работать врачом или медсестрой, как
Коли. Мне бы это ужасно действовало на психику.
— Успо-успокойся уже... — Антонио снова поднимает веки, и кажется,
что его зрачки исчезли или, вернее, растворились в нескольких стаканах
спиртовой мути. — У Лолес было лицо, из-за которого можно было умереть,
и зад, ради которого стоило жить.
— Что он говорит? — Ко мне подходит моя сестра Кармина,
притворяясь, что испытывает филантропический интерес к моему новому другу.
— Что у его жены было лицо, из-за которого можно было умереть, и зад,
ради которого стоило жить. Думаю, он хочет сообщить, что у нее было худое
лицо, а зад совсем наоборот.
— Было? Она умерла?
— Она уехала в Кадис со своей семьей. Бросила его, они не слишком
хорошо жили.
— Это происходит со всеми. Такова жизнь...
Я согласно киваю.
— Ай-ай-ай, ка-как больно!
— В чем дело? — Кармина склоняется над Антонио.
— Черт возьми, больно! — Антонио показывает на свои ноги.
— Что?
— Чертовы ботинки...
— Что с твоими ботинками? — интересуюсь я.
— Дерьмо, а не ботинки! Больно!
— А, ботинки жмут! — делает вывод моя сестра. — Надо же,
какой чувствительный. Черт, как изысканно, как его зовут, Кандела? Где он
живет? Кем, ты говорила, он работает? Он не так уж плох, тем более недавно
получил наследство.
Я медленно качаю головой.
— Нет, Кармина. Он сейчас уедет. А ты выброси из головы то, о чем
подумала. Ни к чему. — Я направляюсь к стойке бара, не отрывая взгляда
от моей сестры и продолжая отрицательно качать головой. — Чарри! Вызови
такси! Сейчас же!
Мы сажаем Антонио в такси и платим водителю заранее, добавив приличные
чаевые, потому что таксист не хотел брать цыгана в четыре часа утра. Потом
мы решаем, что пора возвращаться домой.
— Выпьем по последней, — настаивает Коли с глазами, горящими, как
раскаленные в жаровне угли.
Столики заняты парами и компаниями. Здесь нет ограничений по половому,
возрастному или расовому признаку клиентов. Под этим звездным небом и на
песке этого пляжа царит вполне гармоничная атмосфера и хватает места как для
веселых негров, так и для сдержанных норвежцев. Ночь началась с самбы, а
теперь звучит более спокойная,
ночная
музыка. Мне хочется спать. За эту
неделю я пережила такой стресс, что теперь чувствую себя опустошенной и
плохо соображаю.
— Ладно, я выпью, но только одну, — наконец соглашаюсь я.
— Спасибо, спасибо, спасибо. — Бели меня целует, в восторге от
того, что может еще немного задержаться и не ехать домой. Она отправляется
на поиски двух девушек и парня ее возраста, с которыми уже успела здесь
подружиться.
Мы устраиваемся у стойки бара, в углу, рядом с местом для официанток.
Бренди, которая всю ночь была воплощением скромности, заявляет, что должна
нам о чем-то объявить, что лучше сделать это сейчас и не ждать до утра.
— Тем более, и так уже утро, верно? — добавляет она. — Я бы
хотела, чтобы здесь были мама, тетя Мари и бабушка, но, в конце концов, я
могу сообщить им завтра, вернее, сегодня.
— Мне можно послушать? — спрашивает друг Коли.
Чарри выглядит несколько подозрительно, но, похоже, не лишен некоторых
достоинств. Хотя он лет на двадцать старше моей подруги, уступает ей
двадцать сантиметров и двадцать килограммов и показывает все свои зубы
каждый раз, как открывает рот. Когда мы приехали, Колифлор нас познакомила,
а как только он направился к стойке бара, Бели ей заявила, морща нос.
— Тебе правда нравится этот тип? Фу! Он похож на убийцу Кеннеди! —
потому что накануне вечером она посмотрела по телевизору фильм на эту тему.
В ответ Коли возмущенно произнесла:
— Черт возьми, откуда ты знаешь, какое лицо было у проклятого убийцы
Кеннеди, ведь, насколько я знаю, этого негодяя так и не поймали? — Моя
сестра пожала плечами и самым невинным голосом ответила, что, когда думала
об убийце Кеннеди, она представляла как раз такое лицо, и ничего тут не
попишешь.
— Да, конечно. Все могут послушать. — Бренди широко
улыбается. — Итак... та-там! Я выхожу замуж!
Мы все смотрим на нее, раскрыв рты, и не только потому, что она сияет, как
лампа. Бренди выглядит так, будто является главной актрисой нашего домашнего
театра.
— Но... — Кармина наблюдает за ней с любопытством. — Ты нас
разыгрываешь?
— Нет, конечно нет. Я выхожу замуж за Эдгара Ориоля! — выкрикивает
она. — Он мне сделал предложение. Хотя это была моя идея.
— Все произошло очень быстро, — замечаю я.
— Брак — это кошмар! — Чарри смотрит на нее в паническом страхе.
— А в чем дело? Неудачный опыт, связанный с браком? — допрашивает его Бренди, хмуря брови.
— Неудачный опыт? Конечно, детка, чего еще можно ожидать от
брака? — отвечает он, не обращая внимания на изумление Коли, которая
взвешивает возможные последствия первого брака Чарри и его вероятную реакцию
на угрозу новых брачных уз. — Понимаешь, для меня женитьба — это
ловушка, если честно, я и так прекрасно устраиваюсь.
Сидящая рядом со мной Коли нервно пьет из своего стакана и бормочет так
тихо, что слышу только я:
— Душа моя, соберись с силами, будь спокойна, ведь с тобой пребывает
Господь. Ничего не бойся, ведь Бог слышит твои молитвы. — Потом она
указывает стаканом на Чарри и кричит на него.
— Свинья! Этого ты мне не говорил!
Я смотрю на мужчину и делаю ему знак, давая понять, что ее не остановить. Он
понимает меня и говорит, что, вероятно, пора ехать.
Усталым шагом мы направляемся к выходу. Коли отказалась заплатить за
последнюю выпивку и теперь горько жалуется, что никто из тех, кто был женат,
не чувствует уважения к узам брака.
— Если брак с Эдгаром тебя разочарует, ты дашь мне его номер телефона,
ладно, Бренди? — говорит Коли и начинает стонать из-за переизбытка
алкоголя и очередного разочарования. — Дерьмо, мои груди так и засохнут
без применения, и я зря надеюсь?
Мы возвращаемся домой, предварительно высадив Коли у ее дома, и зажигаем
свет только в коридоре, чтобы не разбудить маму, Гадор и детей. Мы по
очереди ласкаем собаку, которая вяло рычит, позволяя себя гладить.
Я, как вор, пробираюсь в свою спальню и ощупываю стены и мебель, пока не
нахожу свою кровать. Я слышу дыхание Гадор и Рубена. С тех пор как здесь
спит малыш, в комнате чувствуется приятная атмосфера: что-то мягкое,
беззащитное и успокаивающее. Иногда даже запах какашек кажется самым сладким
в мире.
Я закрываю глаза, и мир, полный запахов, звуков, вкусов и ощущений,
мгновенно исчезает.
— Кандела, проснись! — Моя мать наклонилась надо мной и
безжалостно меня трясет. — Разве ты не слышишь, что ребенок плачет?
— Н-е-е-ет... нет, — сонно отвечаю я.
Рубен орет в своей колыбели. Моя мать берет его на руки и, слегка покачивая,
прижимает к груди, чтобы он успокоился. У него красное лицо, он сжимает
кулачки, требуя к себе внимания. Мне кажется странным, что Рубен так жалобно
плачет, потому что он хороший ребенок и только иногда жалуется на
переполненный желудок, избыток газов или грязные подгузники. Сейчас у него
возмущенно дергаются губки, он набирает воздуха и снова начинает плакать, с
еще большей силой и отчаянием.
— Он грязный, — сообщает моя мать, проверив подгузник.
— Сколько времени, мама? — спрашиваю я, с трудом поднимаясь с
постели. У меня болит все тело, я чувствую себя так, будто кто-то выдернул
из суставов мои кости. Но больше всего меня беспокоит затылок, вероятно, я
провела ночь в неудобной позе. После экзаменов я стала замечать, что недосып
плохо влияет на мою голову и замедляет энергетический обмен моих нейронов.
Мне необходимо проспать пару дней подряд, но я помню, что сегодня утром я
должна отправиться с чеком в банк. Я чувствую неожиданную слабость, и
малейшее движение вызывает резкую боль в области лба.
— Уже пол-одиннадцатого. — Мама кладет Рубена на разобранную
кровать, где спит Гадор, и снимает грязный подгузник.
— Где Гадор?
— Не знаю, но малыш голоден. Смотри, как он сжимает кулачки,
бедняжка. — Она ласкает Рубена, который, похоже, становится спокойнее,
поскольку его персоне оказывают внимание, и теперь лишь недовольно икает,
когда щекочут его белые пухлые пальцы.
— А где Бели, Кармина и Бренди?
— Все спят, ведь ночью вы пришли очень поздно, верно?
— Не слишком поздно.
— Ты можешь пойти на кухню и подогреть воду для рожка?
— Мама, я тороплюсь. Мне нужно уйти по срочному делу.
— Ничего. Это займет не больше минуты, а я пока поменяю подгузник у
малыша.
Я отправляюсь на кухню и говорю
доброе утро
бабушке, которая сидит за
столом. Перед ней стоит чашка кофе с молоком и лежат два чурро. Выражение ее
лица безрадостное, и она рассеянно отвечает на мое приветствие.
— Сегодня суббота, Кандела, — напоминает мне она.
Да, но мой банк открыт утром в субботу. Они обожают создавать все условия
для таких, как я, — желающих срочно передать в их руки какую-то сумму
денег.
— Ты на кого-то сердишься? — Я достаю из холодильника воду для
Рубена, отмеряю в стакан нужное количество, ставлю в микроволновую печь,
включаю ее и жду несколько секунд. Потом достаю воду и наливаю ее в рожок,
встряхиваю, чтобы температура была одинаковой, а затем осторожно добавляю
туда три ложки материнского молока. — Ты, кажется, сердишься, бабушка?
— Нет, не сержусь, но сегодня я сцепилась с продавцом чурро, —
говорит она и, кивая на тарелку, объясняет: — Считает себя очень остроумным,
но он так же забавен, как геморрой, который был у меня в юности.
Я улыбаюсь и верчу рожок в ладонях.
— Почему?
— Потому что этот слизняк мне заявил:
Как здорово, теперь вам только
двух рогов не хватает, чтобы походить на старую козу
.
— Он правда тебе такое сказал? Какой грубиян.
— Да, но я ему дала отпор. — Удовлетворение местью прочерчивает на
ее лице тонкие борозды. — Он острит, но со мной это не пройдет. Это
точно.
— Да?
— Я ему сказала, что он больше похож на козла, потому что у него уже
есть рога. — Она улыбается с игривым видом. — Ты бы видела, какое
у него было выражение.
— Мама была с тобой?
— Конечно, ведь нужно было купить продукты, иначе ей бы пришлось запечь
в духовке меня и подать на стол к обеду.
— Боже мой!
— Она начала говорить, что все это только шутка, и все такое.
Представляешь, как смешно?
— Мне нужно отнести рожок маме, Рубен очень голоден. Ты видела Гадор?
— Нет, наверное, она пошла за чем-то для малыша. — Она поднимается
и хватает меня за локоть своими почти прозрачными руками. — Сегодня
суббота, и будет большой розыгрыш.
— Конечно, бабушка.
Я выхожу из кухни и направляюсь в свою комнату, передаю рожок матери,
которая спрашивает, не хочу ли я сама накормить малыша. Я отрицательно мотаю
головой, и она делает это сама, напевая себе под нос что-то без определенных
слов и мелодии. В дверях появляется взлохмаченная Паула в пижаме, которая
сосет большой палец.
— Кармина храпит, — торжественно сообщает она нам.
— Иди на кухню, и бабушка Марсела даст тебе молока с печеньем, —
прошу я племянницу.
— Нет, я хочу, чтобы меня накормила бабушка Эла.
— Ладно, сейчас иду, подожди меня на кухне, — говорит моя мать.
Паула уходит, а я направляюсь к шкафу, чтобы достать одежду и сумку. Гадор
оставила ее там, где я просила, — над ящиками с трикотажем. Стоя спиной
к матери, я открываю сумку, собираясь достать чек, погладить его,
поцеловать, а потом снова убрать до того момента, как мы придем в банк.
Я роюсь в сумке, открываю карман с молнией, засовываю туда пальцы и,
улыбаясь, ощупываю материю подкладки, ощущая мурашки, которые от возбуждения
возникают в подушечках пальцев. Где же ты, малыш, где ты, мой любимый,
единственный, который никогда меня не покинет?
Я д
...Закладка в соц.сетях
