Жанр: Любовные романы
Охота на последнего дикого мужчину
...нь к моему мужу; он был слабым и отвратительным, и хотя я никогда ему
не изменяла, но считала, что все человеческие особи мужского пола похожи на
него. Я не помню своего отца, ты знаешь, он умер, когда мне было всего два
года. В общем, я презирала их всех. Для меня они были отталкивающими,
грязными, неполноценными созданиями. Но потом здесь появился твой
отец... — она обводит рукой воображаемое пространство, которое может
обозначать ее дом или ее тело, — и я, конечно, изменила свое мнение.
Твой отец был диким, никто не может укротить такого мужчину, поэтому твоя
мать всегда ходила с печальным лицом. Он не был образованным — какое
образование может иметь токарь-фрезеровщик который работает на фабрике и чьи
руки будто покрыты наждачной пылью? И все же в нем было что-то... обаяние
открытого пространства, гор и моря. Не знаю, как тебе объяснить, но главное
то, что если он был не со мной, то, значит, был с другой. Никто не может
укротить дикого мужчину. В любой момент он может уйти навсегда, причина не
так уж важна. Твоему отцу не нужен был повод, и потом, не думаю, что дело
было во мне, не буду тебе врать.
— Но мы все считали, что он умер. Нам так сказали, что мы были
маленькими, поэтому нас не взяли на похороны. Мы иногда думали о том, чтобы
поехать и навестить его могилу. — Я чувствую изумление, и беспокойство,
и огромную тревогу, как будто меня здорово только что разыграли. — Так
его все же нет в живых, он действительно умер? — спрашиваю я ее и не
могу сдержать слез, я боюсь, что впаду в сентиментальное состояние, хотя
сейчас мое сердце затопляют ярость и желание отомстить за ложь и побег.
— Я оплатила ему билет на самолет до Бразилии, с тех пор прошло уже
почти восемнадцать лет. Еще я дала ему денег, чтобы он продержался, пока не
найдет способ зарабатывать на жизнь. Я никогда не сомневалась, что у него
все получится. Он все схватывал на лету, но обычно у него не было никакого
интереса к обучению.
— Ты знаешь, жив он или мертв? — настаиваю я, поглаживая
покрасневшую щеку.
— Не имею ни малейшего понятия. Когда прошло время, установленное
законом, его признали умершим, и твоя мать стала получать пенсию как вдова.
Я ей тоже помогала. Мы больше не говорили о прошлом. Твоему дедушке все было
так противно, что, вероятно, это свело его в могилу. Знаешь, твой отец был
бродяга. Он только и делал, что терял одну работу за другой. А ведь если бы
он приложил малейшие усилия, смог бы процветать. Он был не из тех, кто
приспосабливается и терпеливо ждет лучшей жизни. Это было выше его сил. А
твоя мать со временем утешилась. И даже не таит на меня зла: она ведь его
знала лучше, чем другие.
— Значит, не исключено, что он еще жив?
— Не знаю. Но Бразилия — очень большая страна, а может, он даже там не
остался, Бразилия граничит с другими странами Южной Америки. Наверняка ему
быстро все надоело, и он снова куда-нибудь полетел. Он был как шальная пуля:
попадал во все, что было на пути. Ему нужна была свобода. Это трудно описать
привычными словами, он просто чувствовал внутри боль, которая заставляла его
бежать. За годы, проведенные с твоей матерью, он то появлялся, то исчезал.
Неожиданно входил в дверь — борода, и глаза огромные, похож на святого
Иоанна Крестителя, — делал очередную дочку твоей матери и снова
отправлялся в странствия. Обычно он возвращался осенью. И никогда ничего не
объяснял. А она только плакала, любила его и страдала. Поверь, она стала
жить гораздо лучше с тех пор, как он исчез.
— Я понимаю.
— И я думаю, что нет необходимости... Твои сестры об этом знают?
— Нет, я никому не говорила. — Я пожимаю плечами.
— Лучше, чтобы они не знали, понимаешь?
— Да, вероятно, им лучше не знать. Скорее всего, они даже не поверили
бы, что такая история могла произойти в нашей семье. Все это слишком похоже
на сюжет из телевизионного шоу.
Глава 23
Согласно Аристотелю время приносит не только понимание, но и самое грубое
невежество, потому что всему приходит конец, и прошлое забывается. Я
пыталась противостоять времени и забвению, слабо и безрезультатно
сопротивляясь их силе, но смерть, которая по загадочному недоразумению
выбрала меня своим свидетелем, день за днем мне доказывает, что она —
единственный пример того, что забвение кристаллизуется во времени. Я не могу
помешать смерти, я ее материально обслуживаю. Будет ли существовать время,
если я не буду о нем спрашивать и не буду служить его инструментом? А
забвение, если я не вспомню, что оно существует?
Я знаю очень мало: что я тоже соткана из забвения и времени, — это мое
наследство; что дороже всего мне стоят мои собственные ограничения; что даже
на последнем этапе я не смогу с полной очевидностью доказать, что существую
на самом деле; что наша память может служить укрытием от разочарований
реальной жизни. Я понимаю, что все настоящее подвержено влиянию времени и
забвению.
Я не хочу думать об этом, мне никогда не нравилось размышлять на такие темы,
но все вокруг наводит меня на такие раздумья.
Всю свою жизнь я пыталась трезво смотреть на вещи и быть достаточно
проницательной, чтобы знать, какое расстояние оставить между собой и другими
людьми. Вероятно, я в этом мало преуспела или не сделала необходимых усилий,
чтобы достичь своей цели.
Дело в том, что сейчас передо мной лежит тело девушки, почти девочки,
примерно возраста Бели. Вдавленная грудная клетка и свернутая челюсть
образуют фигуры какой-то сюрреалистической геометрии. Кровь уже перестала
течь, не думаю, что хотя бы капля осталась в ее венах. Врачи безуспешно
прооперировали несчастную, зашили и перевязали, потом сделали вскрытие и
привезли сюда. Мой шеф занялся ее отцом. Они погибли в автокатастрофе. Я
заплакала, когда их привезли, как будто речь шла о моем отце и обо мне.
Прощай, сказала я девушке.
— Дон Хуан Мануэль...
— Что, Кандела?
— Все, я с ней закончила. У нее обезображено лицо, я ничего больше не
могу сделать. — Я безнадежно пожимаю плечами, а сеньор Ориоль любезно
улыбается мне в ответ.
— Этой ночью их будут оплакивать в часовне, но я сам останусь, не
волнуйся. Возьми отгулы на следующую неделю, пока сдаешь экзамены. А мне
поможет Матиас, я уже договорился.
— Ладно... Дон Хуан Мануэль... Я вот что хотела сказать... — Я
нервно потираю руки, рассматриваю свои переплетенные пальцы. Пожалуй, мне
нужно больше бывать на свежем воздухе. Подальше отсюда. Не знаю, как это
сказать.
— Что ты хочешь, Кандела? — Мой шеф собирается снять перчатки и
вымыть руки. Он принес новый фильм, чтобы скоротать ночь в офисе, пока
родственники погибших будут оплакивать их в маленькой часовне нашего
похоронного бюро. Уверена, дону Хуану не терпится побыстрее все закончить,
чтобы посмотреть
Влажные зоны
. Он попытался внушить мне, что это
документальный фильм о национальных парках Иберийского полуострова, но я
знаю, что речь идет о легком порно, на котором он помешан, как моя мать на
Богородице. Полагаю, так сеньор Ориоль старается забыть, что вокруг нас
смерть и что мы ее так же ненавидим, как и она нас.
— Спасибо вам, но...
— Говори же, Кандела. Ты похожа на ожившего мертвеца. — Он
улыбается, показывая несколько своих зубов, отреставрированных и отбеленных
одним из чудесных американских составов, которые применяют те, у кого есть
деньги. Мне будет его не хватать. Я почувствовала, что очень привязана к
нему, хотя до нынешнего момента не отдавала себе в этом отчета. Он неловкий,
вежливый, забавный, в меру развратный, терпимый и ласковый и заслуживает
того, чтобы я без него скучала. Я часто критиковала своего шефа за то, что
он занялся бизнесом, который унаследовал от своего отца, хотя в свое время
получил диплом психолога, мог продать похоронное бюро и посвятить себя
другим делам. Я не понимаю, как он может работать в таком месте, где
невозможно применить на практике ничего из того, чему его учили в
университете: мертвецам особенно не хватает душевных волнений. — А, я
совсем забыл: Эдгар проиграл в суде...
— А... Понятно, — говорю я в некотором смущении; странно, но я
иногда забываю, на каком свете я нахожусь.
— Прокурор разгромил его защиту.
Боже мой, я всегда забываю, что Эдгар адвокат.
— А, — тихо произношу я.
— Теперь он должен подготовить апелляцию и будет очень занят в течение
нескольких дней, поэтому пока не появится здесь. Он позвонил и попросил вам
передать, что дело о разводе Гадор на мази, ты знаешь, ему помогает местный
адвокат, его партнер. Еще он сказал, что пытался договориться о встрече с
Бренди, но с телефоном в клинике что-то не в порядке, а дома ее никогда не
застать, поэтому ему так и не удалось с ней связаться.
— С Бренди? — недоверчиво переспрашиваю я. Может, я не так
расслышала? Вероятно, перепутали человека, город и век. — Эдгар хочет
переговорить с Бренди?
— Да, именно с ней. Почему бы нет, она ведь очень хороша, верно?
Бренди всегда говорила, что Эдгар — слабый тип, что он никогда ничего не
добьется; а на ее языке это означало, что ему не удастся открыть текущий
счет в банке, который бы не утек сразу, и что, когда он унаследует свою
часть наследства матери, все потратит за пару недель, проиграв в бильярд.
Когда моя сестра заявила это, ей было пятнадцать лет, а Эдгару двадцать и он
жил напротив нас в большом доме, который по-прежнему стоит на том же самом
месте, сопротивляясь времени. А Эдгар в свою очередь утверждал, что никогда
не будет иметь ничего общего с девушкой, подобной Бренди, для него было
совершенно очевидно, что единственный свадебный сюрприз, который такие
девицы могут преподнести своему мужу, выходя замуж, — это чудненькую
генитальную инфекцию, имеющую тяжелые последствия.
А меня Эдгар обожал. Так было еще до того, как он уехал в Мадрид, чтобы
закончить учебу, начал работать в престижной американской конторе и почти
исчез из нашей жизни.
— Да, с Бренди. Похоже, они друг другу нравятся. Это не должно тебя
удивлять, Кандела. Ты ему много раз отказывала, а он теперь состоятельный и
интересный молодой человек, а твоя сестра...
Интересная девушка, думаю я, но ничего не говорю.
— Да, кажется, они встречались несколько раз, чтобы обсудить дела
Гадор. Она красивая, согласись, Кандела. Да, Бренди очень хороша. — Он
одобрительно кивает головой.
Я только надеюсь, что Эдгар не ударит в грязь лицом.
— Да, она ничего. Когда я ее увижу, скажу, чтобы она позвонила Эдгару.
— Спасибо. Передавай привет.
Я рассматриваю труп отца девушки. Мы с шефом оба погружены в раздумья, наши
глаза не отрываются от тела.
— Мы ничто, — произношу я со вздохом.
— Это ты, Кандела, потому что я дон Ничто, вот так ха-ха!
Я смеюсь над его шуткой и снова вздыхаю, теперь с большой уверенностью.
— Дон Хуан Мануэль, я решила оставить работу.
— Но, Кандела... — Он смотрит на меня в явном
замешательстве. — Хочешь сказать, ты оставишь ее совсем? — Я киваю
и с интересом разглядываю носки своих туфель. — Не знаю, что сказать,
может, ты недовольна мной, я плохо с тобой обращался, сделал что-то не так?
Что мне сделать, чтобы ты передумала? Должен признаться, ты меня удивляешь,
Кандела.
— Нет, дело не в вас. — Я хватаю его руки и сжимаю их, не в силах
сдерживаться. Раньше я ничего подобного не делала, и сама не знаю, почему
так поступаю. — Вы замечательный человек, и думаю, такого шефа больше
не найти. — Я ему улыбаюсь. — Но я устала от зрелища смерти. Не
могу больше, правда, не могу.
— Понимаю. И что ты будешь делать?
— Сначала сдам все экзамены. Потом хочу отправиться в путешествие и
пожить на то, что скопила, работая у вас.
— Куда ты поедешь?
— Возможно, в Бразилию, хотя пока еще не решила.
— Бразилия — молодая, громадная страна. Там еще осталось много
совершенно диких мест.
— Я это уже слышала.
Мы решили отпраздновать дни рождения поздно вечером. Торжества были отложены
до окончания моих экзаменов. Сегодня утром я сдала последний и чувствую себя
так, словно в одиночку разгрузила в порту четыре грузовика с рыбой.
Возможно, я не получу нужную оценку, но по крайней мере я сделала попытку и
перенесла это испытание.
Теперь мы можем отметить все дни рождения разом и сэкономить на тортах,
несварении желудка и взаимном недовольстве подарками. Мы задуем свечи, а
потом уложим детей и отправимся в бар на пляже, который мне настойчиво
рекомендовала Коли. Очевидно, она знакома с хозяином. Тетя Мари отнеслась к
затее праздновать на пляже без особого энтузиазма, поняв, что мы не хотим с
ней связываться и ей придется пропустить веселье, то есть большое количество
бокалов, медленно выпитых под плеск волн. Она выразила мне свое
недовольство, решив, что я автор идеи, — впрочем, она не слишком
ошиблась, а я, радуясь, что все так славно складывается, ограничилась тем,
что пожала плечами и выразила свое сожаление.
Я не могу не чувствовать удовлетворение при мысли, что мы обрекаем ее на
вечер перед телевизором в компании моей матери и спящих детей Гадор в то
время, когда сами будем развлекаться, танцуя босоногими на песке. Когда она
страдает, я получаю огромное удовольствие: то, что ее бесит, меня веселит.
— Привет, бабушка. — Я вынимаю ключи из замочной скважины и вижу,
что бабушка направляется в гостиную. — Я уже дома.
— Да. Конечно, — отвечает она, затем что-то бормочет себе под нос,
как будто молится.
Я следую за ней в гостиную; она идет зигзагами, с опущенной головой, как
весной прошлого года, когда все время искала какие-то монеты, которые, по ее
словам, все постоянно бросали на пол.
— Бабушка... — Я хватаю ее за плечи, такие же мягкие и хрупкие на
ощупь, как стебель увядшей гвоздики. — Я здесь, бабушка.
— Я поняла. Не обязательно объявлять два раза. Я не глухая, Кармина, и
еще не слепая.
— Я не Кармина. Я Кандела. — Я беру в ладони ее лицо и поднимаю,
заставляю посмотреть на меня.
— Я уже говорила, что сегодня с этими длинными волосами ты похожа на
женщину?
— Хочешь, выпьем кофе со свежим молоком? — Я киваю в сторону
кухни, ее любимый уголок в доме. — Уже полдвенадцатого, а я совсем без
сил и хотела бы что-нибудь съесть, если ты составишь мне компанию. Три часа
я сидела запертая в аудитории, сдавая экзамен.
— Сколько времени, ты сказала? — спрашивает она меня с
заинтересованным видом, и ее морщинистое лицо оживает.
— Три часа подряд я занималась подсчетами, напрягала зрение и память.
Последний час был особенно тяжелым.
— Три часа... — Похоже, она оценивает, что это означает для того,
кто все это время продержал наготове ручку и, не отрываясь, смотрел на листы
бумаги на столе. Она хмурится, погружаясь в свои размышления. — Три
часа?
— Ты же слышала. — Я беру ее за руку и осторожно веду на кухню.
Засыпаю кофе в алюминиевый кофейник, закрываю его, и после четвертой попытки
мне удается зажечь огонь старой электрической зажигалкой. Я жду, пока кофе
начнет закипать, достаю из морозилки несколько кубиков льда и распределяю их
по двум массивным стеклянным стаканам зеленовато-мятного цвета. —
Хочешь пойти со мной и проделать одну операцию?
— Какую операцию?
— Ну... — Я поворачиваюсь к ней спиной и начинаю копаться в шкафу,
ища бумажные салфетки. Я чувствую себя ничтожеством, но надеюсь, что
справлюсь, ведь не до конца же моей жизни сохранится это ощущение. Впрочем,
вероятно, оно будет долгим. — Я продам несколько бриллиантов. Мы скажем
управляющему ювелирного магазина, что они твои, а тебе их подарила твоя
мать. Из того, что мне заплатят, я отдам тебе десять тысяч песет, чтобы ты
могла купить побольше лотерейных билетов, согласна?
— Десять тысяч песет — это много. — Она смотрит на меня
одобрительно, с кокетливой и игривой улыбкой, от которой вокруг ее губ
образуется множество морщин. — Если нам повезет в субботний розыгрыш,
мы сможем купить целый этаж
Корте Инглес
.
— Не один этаж, а весь магазин.
— Здорово. — Она едва не хлопает в ладоши. — Откуда ты взяла
жемчужины?
— Не жемчужины, а бриллианты. Я их нашла.
— А, понятно, — задумчиво говорит она, — когда-то за одну
неделю я нашла три монеты по двадцать дуро, помнишь?
— Кажется, помню. Я как раз думала об этом несколько минут назад. Мы
обе очень везучие и часто что-то находим. — Я наливаю кофе в ее стакан,
добавляю немного обезжиренного молока и передаю ей в руки. Наблюдаю, как она
сосредоточенно делает несколько глотков. — Но мы не должны говорить об
этом ни тете Мари, ни маме, ни девочкам. Если это дойдет до ушей тети Мари,
она сразу заявит, что это ее потерянные сокровища, хотя я и нашла их на
улице, как и ты те монеты, и захочет забрать все себе. — Я делаю жест,
выражающий озабоченность. — И тогда мы не сможем купить лотерейные
билеты, а это был бы шанс, потому что они наверняка выиграют.
— Я никому ничего не скажу. Идем.
— Надо взять твое удостоверение личности и еще несколько документов,
которые нам понадобятся, ладно, бабушка?
— Хорошо.
Управляющий ювелирного магазина
Картье
— высокий, худощавый, вытянутый
тип, на лице которого застыла сияющая улыбка. Он одет в шикарный костюм, от
него невыносимо пахнет каким-то дорогим парфюмом, и из-за этого я начинаю
стесняться своей помятой хлопчатобумажной рубашки и штанов, на которых нет
даже фирменного клейма. У меня возникает мысль, что я никогда не носила
дорогую одежду и превратилась в одну из тех, кто не заботится о том,
престижно ли он выглядит, и свободно идет по жизни, не утруждая себя
необходимостью доказывать свое привилегированное положение, или, по крайней
мере, к группе людей с известным происхождением и гарантиями на будущее.
Боже, я чувствую себя мелкой преступницей, которая ищет легкой жизни и
крадет кошельки у бедных старушек. Я ощущаю, как мои внутренности сражаются
друг с другом, меня сжимает ужас, вызывая тошноту и легкий озноб. Мы уже
почти два часа сидим в ожидании в этом кабинете, и мои нервы напряжены, как
электрические провода. Но я себе в тысячный раз повторяю, что гораздо лучше
было прийти сюда, чем делать попытки продать камни на черном рынке, законов
которого я совсем не знаю и куда вряд ли бы нашла входную дверь. Если мой
план сработает, все будет замечательно: богатство будет легализовано, и мне
не о чем будет волноваться. Останется только схватить деньги и убежать
отсюда. А если не сработает — значит, не повезло. Впрочем, не в первый раз.
В любом случае, отвечать по закону должна будет бабушка, а она слишком
стара, чтобы ее посадили. Отправить ее за решетку в таком возрасте было бы
злодеянием, превышающим проступок обвиняемой. В судопроизводстве должны
учитывать возрастные рамки.
Меня могли бы обвинить в соучастии, но я ведь просто добрая девочка, которая
сопровождает свою бабушку, страдающую старческим маразмом. Она вполне могла
обнаружить камни под скамейкой в парке в каком-нибудь пакете. Или хранить их
под кроватью со времен своей юности, заботясь о них больше, чем о своей
чести.
Я напрягала мозги, пытаясь найти способ легализовать нежданно свалившееся на
меня богатство. У меня было предчувствие, что я попаду в плохую историю,
если постараюсь продать их здесь. Возможно, они были когда-то украдены и не
принадлежали бедному Хоакинико Серьезному, пусть он покоится с миром. Но
тогда меня схватит полиция, а это не многим лучше мести Антонио Амайо за то,
что я забрала сокровище его любимого отца.
Я провела много дней, снова и снова перебирая варианты и взвешивая их плюсы
и минусы. Я думала забрать свои сбережения, спрятать бриллианты в бутылку
минеральной воды и полететь прямо в Рио-де-Жанейро, продать там камни, а
потом разыскать отца. Но план, который сначала казался мне самым подходящим
и наименее рискованным, тоже не был идеальным. Меня могут остановить, прежде
чем я поднимусь на борт самолета или когда уже сделаю это. У меня нет
никакого опыта международных перелетов, и я не знаю, трудно ли обмануть
бдительность властей при перевозке драгоценностей из одной страны в другую.
Кроме того, я пока не придумала, как смогу объяснить происхождение более
полукилограмма камней, если у меня их обнаружат.
Нет, нельзя так рисковать, ведь я могла бы угодить в бразильскую тюрьму. И
здесь кутузка не кажется слишком приятным местом, но не хочу даже думать,
каково оказаться в ней в другой стране, вдали от домашнего очага и родного
языка, моих традиций и законов — плохих или хороших, но по крайней мере
знакомых, а это уже немало.
Потом я послушала рассказы Амадора, и это заставило меня выбрать вариант,
который мне показался наиболее законным и наименее рискованным из всего, что
мне пришло в голову. Судя по всему, его отец, ныне покойный дон Хоакинико —
самый важный человек в моей жизни после моего отца, — никогда не
занимался преступной деятельностью. После долгих размышлений и осторожных
расспросов моего жениха я пришла к выводу, что бриллианты не должны быть
ворованными.
В течение сорока трех лет этот славный человек был ювелиром. Он занимался
мелочевкой, ходил от двери к двери, покупал и продавал, что мог, делал
небольшие украшения из серебра и пристраивал то, что попадало в руки. С
точки зрения Амадора, он был рабочим муравьем, всю жизнь трудился и копил
деньги — полная противоположность типичному цыгану, чей образ в общественном
сознании ассоциируется с бродягой.
Дону Хоакинико удалось обзавестись скромным домиком в поселке, и там он
хранил маленький сундук в тайнике, как это было принято делать еще в
докапиталистическую эпоху. Сундук был полон золотых медалей, ожерелий и
браслетов, которые Хоакинико сам сделал в своей мастерской и о существовании
которых знали дети покойного и, конечно, его супруга, хотя они не имели
точного представления о размерах клада. После смерти отца сыновьям пришлось
отбить всю плитку в доме, чтобы обнаружить сундук. Похоже, старик умер, не
указав место тайника, или, возможно, он не хотел легко отдать его своим
наследникам.
Мертвому — яма, а живому — хлеб
— эти слова любил повторять
патриарх, как обычно, тряся головой, будто ему было не по вкусу, что так
устроен мир.
Я проанализировала всю информацию, которую, ни о чем не подозревая,
предоставил мне Амадор, и сделала вывод, что дон Хоакинико не был скупым,
просто он обожал драгоценности, их блеск, совершенство, нетленность,
уникальность. Возможно, все это лишь мое воображение, а на самом деле
старого цыгана восхищало то, что он всегда мог протянуть руку и убедиться,
что они на месте, и не торопился вытаскивать их при любой опасности. Он не
доверял банкам, и мне следует поблагодарить его за это. Мне кажется, он
правильно сделал, что не воспользовался их услугами. Он знал, что в мире
есть вещи, которые всегда котируются и растут в цене, верил во власть
золота, а не полагался на эволюцию и прогресс. Как и моя бабушка, он всегда
руководствовался интуицией. История развивается такими зигзагами, заявляла
бабушка еще много лет назад, что у людей часто нет времени хорошо сделать
свое дело, ни даже сделать его плохо: одни приходят, другие уходят, одни
строят, другие перестраивают. Никто не может предвидеть, как повернутся
обстоятельства, и нельзя быть уверенным, что мы находимся в безопасности.
Дон Хоакинико, человек очень серьезный, собирал бриллианты в течение всей
своей жизни — этот вывод я сделала, подвергнув логическому анализу его образ
мышления, основываясь на характеристике, данной ему Амадором.
Камни попадали в его руки постепенно, один за другим. Он их скупал по низкой
цене или обменивал на другие вещи и уже не продавал, а присоединял к
горстке, которая росла, подобно ребенку, пока их не набралось столько, что
возникла необходимость сделать для них специальный тайник — большую трость с
прозрачной частью. Ее нельзя было разбить, но бриллианты м
...Закладка в соц.сетях
